Читать книгу "Сестренка"

Плохо помню, как это было, но я четко осознал, что вот теперь-то наконец по-настоящему накажу сестру. За то, что мама взяла и родила еще одного ребенка, за то, что отец этого ребенка любил больше, за то, что они говорили, что сестренку специально родили мне, а она всегда со мной соперничала и ни в чем не хотела уступать. За то, что она такая тупая, вредная, громкая, какая-то несуразная…

Ты Библию читала? Я как-то у матери взял Ветхий Завет, открыл на случайной странице, и там как раз была история про инцест. Дети царя Давида перепихнулись. Парень влюбился в сестру, потому что она была очень красивая. Обманом затащил ее к себе и изнасиловал. И когда это произошло, он сестру тут же возненавидел, даже смотреть на нее не мог. А она в ужасе, не знает что и делать, а потом говорит, ну, раз такое дело, может, женишься на мне? Ну, я так понимаю, у них там страшнее был секс вне брака, чем инцест.

И это же не все, оказывается. Мне статья как-то попалась про дочерей Лота. Он с ними пьяный переспал. И ничего, считается праведником.

А потом мы все почему-то дружно решили, что инцест – это плохо. Нет, я не дурак и прекрасно понимаю, почему все эти неполноценные дети появляются, и прочее. Но если нет детей?.. Если и сопротивления не было?

Полина, скажи мне, ты порно смотришь? Хоть раз да смотрела, правда же? Знаешь, сколько роликов типа «Брат и сестра познают плотские утехи»? Или даже «Папочка показывает доченьке, что такое любовь»? Миллионы таких роликов скачивают ежедневно и дрочат, дрочат, дрочат… Конечно, понимая, что это – игра. Но, получается, игра допустимая?.. Согласись – странно осуждать инцест и тут же онанировать на подобный сюжет?

Конечно, мне стало противно, когда я осознал, что сделал. Мне и сейчас противно, если я вспоминаю. Но что, если стыд навязан мне обществом, культурой, а я не чувствую этого на самом деле? Иногда мне мерзко, а иногда я рад, что сделал тогда то, на что она никак не смогла ответить.

Ты куда уходишь? Настолько это ужасно? Тебе ее жалко? Кто она, ты говоришь? Жертва? Ха-ха. Я тебе сейчас расскажу про эту жертву. Ну, сядь, пожалуйста. Послушай. Меня ведь больше никто слушать не станет.

* * *

На следующий день мы оба сделали вид, что ничего не случилось. Бабушка, конечно, ни сном ни духом.

Мы с Юлей никогда об этом не говорили, даже если оказывались наедине. Но та ночь действительно изменила ее жизнь. Я понял это не сейчас. Смутное ощущение, что я сломал ее (а значит, победил), появилось у меня уже через полгода после того, что случилось.

Той зимой я, уже студент военного вуза, приехал на каникулы в родительский дом. Самое смешное, что я заблудился тогда. Мама, папа и Юлька переехали в новый город и осели там с полгода как. Отец вышел на пенсию и купил квартиру, а я там ни разу не успел еще побывать.

Я знал, что с автобусной остановки идти буквально минут десять, но всякий раз заворачивал куда-то не туда в этих бетонных тоннелях. За домами поблескивала речка. Речка эта знаешь как называется? Двоедушница. Я подумал – отличное название.

Наверное, я тоже двоедушник – мало кто представляет, что у меня внутри. Я всерьез разочаровался в офицерском будущем – ну, помнишь, я говорил, что не хочу подчиняться? В первые же месяцы в военном вузе я понял, что придется это делать, и думал – не вынесу. Ненавидел начальство и преподавателей, и чем больше ненавидел, тем старательнее изображал, как сильно хочу служить Родине – аккуратно готовился ко всем предметам, подтянулся в спорте, возобновил занятия самбо.

Так вот, остановился перекурить у речки. И вдруг вижу – валяется сапог женский небольшого размера. Совсем, между прочим, новый. Я сразу заглянул в кусты – по законам детективного жанра там должно было лежать бездыханное тело. Но нет.

Я спросил у прохожего с болонкой, где нужный мне дом, и вскоре уже звонил в домофон. В квартире была только Юлька.

– Где мама? – спросил я.

– Не знаю, – не поднимая глаз от ноутбука, ответила Юлька. – В церкви, наверное, где ей быть? Или пошла тебя встречать.

– Разминулись мы, наверное…

– Разминулись вы, наверное.

– Как дела? – Я бросил ей вопрос, ожидая, что она ответит колкостью или матом.

«А вдруг рассказала все-таки родителям или еще кому-то?» – такая мысль тоже, признаюсь, проскользнула.

Но она выдала что-то вроде:

– Дела? Да ничего…

«Не о чем мне волноваться, – подумал я тогда. – Надо обо всем окончательно забыть и строить свою жизнь».

И тут открылась дверь. Зашла мама, а вслед за ней – полицейский, или они тогда еще милиционерами были?..

– Юля, вот товарищ милиционер говорит, что на тебя Прошина Аня заявление написала…

Я не верил своим ушам. Оказалось, девочка из соседнего дома («жирная дура с красной рожей», как охарактеризовала ее сестра) купила такие же сапоги, как у Юльки. Та ей сказала, чтобы она в школу их не носила. Девочка, понятно, продолжила в них ходить. Тогда Юлька и две ее подужки подкараулили бедолагу, избили и угрожали утопить, если та не выбросит сапоги в реку. Девочка утопила только правый. Левый остался валяться на берегу – его я и видел.

Папа дал этим Прошиным денег, заявление они забрали. Юльку во второй раз в жизни он выпорол ремнем.

Мама повезла сестру к старцу – она к тому времени основательно помешалась на этих монастырях, – но Юлька вышла на какой-то полузаброшенной станции в соседней области, стоило маме уснуть. Домой Юлька вернулась на попутке. Ее привез какой-то армянин, который долго распылялся у нас на кухне о распущенности русских девушек.

* * *

В дальнейшем я предпочел отдалиться от семьи настолько, насколько возможно. Меня раздражали православие матери и пьянство отца, а за Юльку вообще было стыдно: вскоре после того случая с сапогами ее все-таки поставили на учет в инспекции по делам несовершеннолетних. За ней закрепилась слава заводилы среди местных быдло-девчонок. К окончанию школы, правда, она вроде как взялась за ум: не только перестала драться, но и выправила оценки.

Перед получением диплома я с удивлением узнал, что папа устроил меня в военную часть в том городе, где они и обосновались пять лет назад. Я говорил, что не прочь уехать куда-нибудь, как он в юности, но отец был непреклонен:

– Пока ты жил с нами, вы с Юлей хоть и не ладили, но она, по крайней мере, вела себя относительно нормально.

– Так сейчас-то все уже хорошо, – попробовал возразить я.

– Ничего хорошего, – сказал папа. – Теперь она плачет каждый день и постоянно ест.

– Я-то тут при чем?!

– Ну, Юрочка, – начала мама. – У вас же вроде наладились отношения. Я имею в виду, более или менее. Чего перебирать эти детские обиды? Вы же можете относиться друг к другу по-доброму. Мы с папой стараемся сейчас не ругаться и видим, что она меньше расстраивается. Может, если в семье будет мир, все наладится? Мы проходили психолога, когда Юлю на учет поставили, так вот, она сказала, что агрессия всегда родом из семьи.

– Жить я с вами в любом случае не буду, – сказал я.

– И не надо здесь жить! – воскликнула мама. – Если вы будете снова делить одну комнату, конфликты неизбежны. Нужно поменять отношения. Может, например, ты подарок ей сделаешь?.. Новый год скоро, подари ей что-нибудь.

Я не помню, чтобы когда-то делал Юльке подарки. Но, как ни странно, идея показалась мне неплохой. К тому же исподволь я чувствовал какую-никакую, а вину, поэтому внутренне согласился с мамой: нужно ее поздравить.

Конечно, если бы я знал, как эта тварь отреагирует, поберег бы деньги. Она швырнула подарок мне в лицо. Что это был за подарок? Да неважно, хорошая, дорогая вещь.

Тогда я понял: никаких отношений с ней я налаживать не буду, просто навсегда попытаюсь о ней забыть. И у меня почти получилось! Но все изменилось как по щелчку пальцев.

Сначала она все рассказала родителям. Причем какую форму, сволочь, для этого выбрала!.. Праздновали Новый год, и она взяла слово. Нет, ну ты представляешь?.. Наверно, ожидала, что они проклянут меня или еще что… Но мать заладила, что надо помириться-исповедаться-причаститься, а отец… Отец сошел с ума. И я никогда не прощу Юлю за это.

Я это говорю не потому, что люблю отца. Нет. Может, в детстве что-то к нему и было, но сейчас я его даже не уважаю. Пьянство, мат, побои… Даже не в этом дело. Знала бы ты, как он всю жизнь перед начальством пресмыкался!.. Но разве он заслуживает закончить жизнь в сумасшедшем доме? Ведь мать того и гляди уйдет в монастырь. Послушницей вот поехала… Юлька, что ли, за ним ходить будет? Сомневаюсь. У нее ведь и к отцу, который так ее любил, куча претензий – ах, он наносил ей детские травмы!.. А ведь это она своей так называемой правдой обрекла его за безумие.

Что ты говоришь? Почему бы мне не взять отца на себя? А с каких пор у нас мужики занимаются больными родственниками?

Но самое ужасное даже не это. Отец – алкаш, туда ему и дорога. Этой твари оказалось мало очернить меня перед родителями. Она встретилась с моей женой и в подробностях все ей рассказала. Итог – Ира со мной разводится. Увижу ли я свою дочь? Не знаю…

Потом эта сволочь написала в Инстаграме пост с моей фамилией, датой, когда мы у бабушки были, в общем, будто заяву в полицию накатала, только еще приукрасила всякими метафорами. Типа я уничтожил ее душу, и все такое. Такая вся жертва. Видела бы эту жертву – с губищами и жопой!..

Меня даже из друзей начали удалять. Нет, конечно, кое-кто звонил и писал: «Юрец, мы не верим», «Она все врет, бабы со своими изнасилованиями совсем уже поехали!» или «У нас на работе одна сука тоже мужика оклеветала, он в суде добился моральной компенсации». Но что я мог ответить? Я молчал.

Все-таки она победила.

* * *

– Мне кажется, что такого не бывает… Ты – такой представительный мужик. Офицер. Не алкаш, не наркоман, а получается, насильник. Может, ты актер и к роли готовишься? Или психолог – эксперимент ставишь?

Полина осеклась: разболелась голова – алкоголь был тому причиной.

– Нет, это правда, – ответил он с усмешкой. – В общем, поразил я тебя, да? Видишь, бывает в жизни то, что никого не оставляет равнодушным. Нет, я не актер и не психолог. Все, что я рассказал, – правда. Ну да, я вот такой: я не боюсь сказать, или какой там хештэг у этих жертв.

Когда по соцсетям прокатился флешмоб, в котором жертвы изнасилований рассказывали о том, что пережили, Полина мысленно их осуждала. «Меня муж бил изо дня в день, а когда был пьяным, трахал в жопу. Чем не изнасилование? Но я же не прошу, чтобы меня жалели, и не вытаскиваю это на всеобщее обозрение», – думала она.

Иногда она даже с нежностью вспоминала некоторые моменты их с мужем жизни. Например, как ездили в гипермаркет за продуктами и сгребали в корзину явно больше, чем могли себе позволить – муж перебивался случайными заработками, а у нее, кроме пособия на ребенка, доходов не было. Выручала его кредитка, которая, впрочем, вскоре стала и главной головной болью.

Покупали пиво и пиццу и смотрели интеллектуальные телепередачи. Муж был умником – его в техникуме ходячей Википедией называли, – и Полина восхищалась тем, что он знает, как звали лучшего друга Пушкина и где проходила Олимпиада 1972 года.

Пожалуй, даже себе Полина ни разу не сказала: «Я – жертва», – а уж тем более никому из окружения. А теперь ехала в такси домой и думала: «Может, и мне поступить так же, как эта Юля, – взять и рассказать?.. Может быть, что-нибудь изменится?»

– Может быть, что-нибудь изменится? – неожиданно для себя произнесла она вслух.

– Девушка, вы, если пьяная, то уж молчите.

Таксист почему-то был груб и вроде бы даже парировал: «Ничего никогда не меняется». А может быть, ей это просто показалось.

Часть третья

Черт. Сердце колотится о ребра, как птичка, готовая выломать своим хрупким тельцем прутья клетки. Так, стоп. Алиса ведь научила меня, как с таким справляться. Я начинаю гладить эту неспокойную птичку – свое сердце. От головки до хвоста. Нежно, но твердо, ощущая каждое непокорное перышко.

Постепенно становится легче. Минут через пять уже дышу почти спокойно. Со стороны и вовсе, пожалуй, выгляжу невозмутимой. Ругаю себя: зачем пришла на полчаса раньше? Теперь ждать и мучиться…

Сидя в модном крафтовом баре, я переживала хотя бы о том, как бывшая подруга отреагирует на это место. В школьные годы она была забитой. Возможно, и сейчас не ходит по всяким сложным кафешкам. Что, если она почувствует себя неуютно и разговора не получится?.. Впрочем, это ерунда. Волнение съедало меня потому, и только потому, что я не знала, чего теперь ждать от человека, которому когда-то принесла настоящее зло.

Наконец она пришла. Уселась, несмело улыбнулась. Устремила на меня вопросительный взгляд. Хотя нет, не так. Я понимаю: прошло десять лет – а это ведь будто парочка жизней, – а она и по сей день смотрит на меня как тогда.

Я перешла сразу к главному:

– Аня, я позвала тебя, чтобы попросить прощения.

– Неужели? – ей словно стало больно.

– Да. За тот случай с сапогами…

Прошина отреагировала мгновенной злобой, будто все это произошло прямо сегодня.

– А за случай с прокладками?

– И за него тоже, – соглашаюсь я, хотя не сразу понимаю, о чем идет речь.

Но через пару секунд горошинами по темени застучали воспоминания: мы договариваемся с Лизой и Викой («А что, ведь так классно можно подшутить!»), у Лизы как раз месячные, она, пока никто не видит, подкидывает использованную прокладку под стул Прошиной, которую мы с Викой предусмотрительно отвлекаем в коридоре. Звонок уже прозвенел, все на своих местах, но учительницы еще нет, и вот я громко говорю:

– Ой, Прошина! У тебя месячные? Не знаю, порадоваться или посочувствовать… Только зачем нам всем об этом знать?!

Она лепечет что-то в ответ, но ее слова тонут в волнах смеха и скабрезных шуток.

Наверное, она говорила что-то вроде: «Да нет у меня месячных! Эту гадость мне подбросили!» – а я делано возмущалась:

– Подбросили?! Да кому это надо? Просто признайся, что ты – грязнуля!

Вероятно, тогда я торжествовала. А теперь для Прошиной пришло время возмездия.

– Зачем ты это делала? – спрашивает она.

– Много чего я могла бы сказать, – отвечаю я. – Но вряд ли получится объяснить. А даже если бы и начала, ты бы не поняла. Да и не обязана понимать.

– Я еще пару лет после выпуска мечтала как-нибудь тебе отомстить.

– Это понятно. Меня только одно интересует. Почему ты не дала мне отпор? Ведь я этого заслуживала. Ну, подумай: если бы меня проучили после того случая с прокладками, то не было бы и всего остального. Когда начинаешь кого-то травить, а этот кто-то еще и реагирует так, как ты себе и представляла, остановиться очень сложно. Но если бы я почувствовала твою силу, то струсила бы. Я это точно знаю.

Прошина вспыхнула. На ее лунообразном лице затанцевали красные пятна: оказывается, она не сильно изменилась со школы, хотя в соцсетях, как мне показалось, изображала удовлетворенность жизнью. Успешный успех, вот это всё.

– То есть ты считаешь, что я сама виновата в том, что меня унижали? В том, что ты и твои подружки меня избили и чуть не утопили? Типа жертва – та, кто хочет ею быть? Так? Может, я и в том виновата, что моя мама взяла деньги у твоего отца, чтобы от ментовки тебя отмазать?!

Глупо начинать оправдываться, но то, что я говорю в следующий момент, иначе не назовешь:

– Нет, ну что ты… Виновата я, и только я. И наши с тобой родители, конечно. Просто я имею в виду, что если бы ты вела себя по-другому… Короче, понимаешь, я уверена, что насилие прекращается, если у кого-то находятся силы его остановить.

– Ты была самой популярной в классе, хоть и училась у нас первый год, – объяснила Прошина (а будто я не знала!..). – Я не верила, что у меня получится тебе противостоять. И даже сейчас… Умом понимаю, что мне не тринадцать и ничего уже не грозит, но до сих пор, когда слышу за спиной смех подростков, первая мысль, что это ржут надо мной.

– В общем, к делу, – продолжила я. – Я виновата перед тобой. Может быть, твоя жизнь сложилась бы как-то по-другому, если б не я. Вряд ли я имею представление, как могу действительно загладить свою вину. Но, может быть, ты не откажешься поехать вместо меня в Турцию? Я работаю в фитнес-центре, и, видимо, очень хорошо работаю, потому что начальство решило наградить меня поездкой на Средиземное море. Ну, знаешь, все как обычно: еда, напитки, развлечения… Я ехать не хочу. Я уже закинула удочку директору: он не против, чтобы вместо меня ехал другой человек. Ну как?

Прошина смотрела на меня с недоверием.

– Даже не знаю. Что-то сильно шикарный подарок – сколько это стоит? Тысяч пятьдесят?

– Да соглашайся ты! – смеюсь я. – Я пересматриваю свою жизнь. Хочу исправить ошибки там, где это возможно.

– Может, я туда приеду, а меня в рабство отправят? – ехидно парирует Прошина.

– Я, конечно, была самой популярной девочкой в классе, но я не настолько крута для таких преступлений, – качаю я головой.

Она обещает подумать, и мы расстаемся.

* * *

Аня Прошина, Прошина Аня, моя одноклассница и соседка, толстая и вечно красная. Для нее главный триггер – подростковый смех. А у меня все еще более странно. Я до дыр занашиваю лифчики и трусы. Очень редко покупаю новые.

Он изнасиловал меня в августе и вскоре уехал на учебу. Приехал погостить уже зимой. На Новый год он сделал мне подарок. Протянул нарядный пакет. Внутри него струился черный шелк, перемешанный с кружевом. Лифчик и трусики – полупрозрачные, на грани бесстыдства. Это значит, что опять… что он может опять.

У брата торжествующий вид, да и мама, даром что верующая, будто говорит: посмотри, какой он хороший. Мне даже на секунду помыслился кощунственный бред: он ей рассказал, как надругался надо мной, а мама его поддержала. Конечно, и близко этого не было, но выражение маминого лица меня обескуражило чуть ли не больше, чем сам «подарок».

Я чувствую, как паника подбирается к горлу, а сердце оглушительно стучит. Мне кажется, что если я надену на себя этот чертов комплект, то умру прямо в эту минуту, не дожидаясь второй такой ночи, когда он ударит меня головой о железное изголовье кровати в пристройке бабушкиного дома…

Я бросаю комплект белья ему в лицо. Он захлебывается в этом сопливом шелке и собственной ярости. Отец перехватывает его руку, не дает ударить меня по лицу. Тогда он запирается в маленькой комнате и не выходит даже к бою курантов. Мать слезно просит брата «выйти встретить Новый год с семьей», а он делает музыку громче и громче.

«Ну что ты в самом деле, – наверное, что-то такое говорила мне тогда мама. – Да, может быть, такое белье носить пока рановато. Да, странно было от Юры ждать такого подарка. Слушай, а ведь наверняка этот комплект тебе по размеру. Нет, ну ты примерь. Не будешь? Ну и зря. Видишь, твой брат все-таки внимательный и заботливый. Вот, например, твой отец вряд ли в курсе, какой у меня размер одежды…»

…Это глупо, я знаю. Я уже большая и самостоятельная. Я могу все осознать и обдумать, твержу я себе. И все же, купить нижнее белье – это проблема для меня. Этикетки я сразу срезаю и никогда не покупаю ни шелк, ни кружево.

«Обожаю твои трусы со слонами», – сказал мне как-то Артем. Однажды он слишком грубо схватил меня во время секса. Меня затрясло:

– Ты что делаешь?

– Да ничего… А че такое?

И даже не отстранился.

– Одевайся и вали.

– А что я сделал-то?! Тебе больно было, что ли?

– Нет, не больно. Но меня не надо хватать.

– Да че ты завелась-то? Не, ну я понимаю, если б больно было, а так…

– Да вали ты уже на хрен! – И я вытолкнула его из себя. – Я ж тебе словами через рот говорю: Тёма. Меня. Нельзя. Хватать. Что тут непонятного?

Он гаденько улыбнулся:

– Всех, значит, можно хватать, а тебя нельзя?

– Никого нельзя!

– Не знаю, никто что-то не возмущался.

Чтобы он ушел, пришлось послать его. Он ответил мне отменным гарнизонным матом – а ведь его-то детство не в военных городках прошло. Даже дверь, которой он хлопнул, казалось, оскорбилась от моей наглости.

В тот вечер я нарушила диету и выпила пятьдесят граммов ликера. Сказала себе: я праздную право на то, чтобы мне было хорошо.

И мне было хорошо. Хотя могу ли я утверждать, что ощущения меня не обманули?

* * *

Порой воспоминания переполняли меня, как кофейная пена – турку. Все бы ничего, если б я могла кому-нибудь об этом рассказать. Но такого человека рядом долго не было.

Когда появилась Алиса, я смогла это артикулировать. Мое первое воспоминание – боль. Мне было года четыре. На дворе стоял октябрь или ноябрь – в общем, почти уже мертвая заполярная зима. Укутанная в шесть слоев одежды, я сижу на качелях и угрюмо смотрю на брата и его друга Мишку, которые дерутся на палках. Я хочу играть с ними, но, видимо, я уже тогда понимала, что проситься нет смысла – не возьмут.

Я пытаюсь раскачаться, но получается плохо: на ногах «репейные» рейтузы, да и сапоги жмут, никак не получается сделать ловкое движение. Мишка то ли услышал скрип качелей, то ли мое сосредоточенное и безуспешное пыхтение и начал меня раскачивать. Хорошо так, по-взрослому. Счастливые мурашки коснулись копчика.

Мое довольное лицо, по всей вероятности, не понравилось брату. Он схватился за качельное крепление и принялся раскачивать меня что есть силы. Я даже не успела испугаться – в следующую секунду почувствовала легкий толчок в спину и улетела на запорошенный снегом асфальт.

Меня отпустили из больницы в тот же день со швами на лбу. Ехала с родителями домой и твердила, не переставая твердила:

– Он столкнул меня с качели! Раскачал и толкнул!

– Не говори глупостей, – перебивала мама. – Зачем ему это делать?

– За то, что сильно раскачал тебя и не уследил, мы его уже наказали, – сказал папа.

Постепенно я научилась отвечать на удары, чем еще больше злила брата. Мама устало просила нас образумиться и наконец подружиться.

А папа говорил:

– Девочки не должны драться! Вот твоя подружка Катя Иткина – разве она бьет своего брата? Когда он обижает тебя, просто говори маме или мне, мы разберемся. Но зачем к нему лезть?

Мне хотелось ответить на это, что дядя Саша Иткин, наверное, не дает пощечин своей жене, но я сдерживалась – с детства чувствовала свою ответственность за общее настроение в семье. Однако с течением времени все яснее становилось, что моя сдержанность не дает никаких гарантий, что насилие может случиться в любой момент.

И хотя папа перестал впечатывать маму в стены, и ее лицо все реже краснело от его ладоней, на отношении брата ко мне это не сказывалось. А ведь почти все детство я втайне надеялась, что если папа станет хорошим, то и он – тоже.

Конечно, зря.

Когда брат бил меня, то часто говорил, что это за то, что отец меня любит больше, чем его. Мне хотелось орать: «Да никого он не любит, кроме водки и своих друзей!» – но я молчала. В какой-то степени это было мне руку – пусть Юрка думает, что за меня есть кому заступиться. Но это было враньем.

* * *

– Доброе утро, Олежа, – приветствую я директора нашего фитнес-клуба, который неожиданно рано пожаловал в зал. – Чай, кофе или щепотку харассмента?..

Олег – сын известного в городе криминального авторитета. Его папаша погиб еще в начале нулевых, оставив Олегу с десяток мелких бизнесов. Остальное отошло к новой жене убиенного.

К нынешнему моменту Олежа, прочно сидевший на синтетике, лишился всех своих контор, кроме нашего фитнес-клуба. Не вполне осознавая, что человек он, в общем-то, уже не сильно состоятельный, Олежа продолжал демонстрировать власть, периодически хлопая меня по заднице. Поначалу я вздрагивала от такого, как сказала потом Алиса, «нарушения границ», но со временем стала сводить все в шутку. Ведь рука наркомана – считай, механическая рука.

Но порой он раздавал приятные подарки, например, неожиданно купив мне дорогой тур в Анталью. Так что обижаться на него лишний раз не хотелось.

В тот день Олежа был хмур.

– Слушай, мне не до харассментов. Что у тебя с индивидуалками?

– Все под завязку, – констатирую я.

– Найди местечко. Надо два раза в неделю с одной сумасшедшей заниматься. Эта курица пришла на занятия с персональным тренером, а Гоша ей, видите ли, не понравился! Сказала, что будет работать только с женщиной.

– Может, ну такого клиента? – лениво протягиваю я. – Если нет другого тренера?

Олежа ткнул меня в ее анкету:

– У нее золотая карта! Ты что! Тем более мы как себя позиционируем? Как клуб, который помогает начать вести ЗОЖ и поддерживает на этом пути. А она, ты меня извини, жирная, у нее преддиабет в двадцать пять лет. Ну, куда ей идти, как не к нам? К кому, как не к тебе, – ведь и ты в свое время здорово похудела!

– И ты здорово похудел. Причем без всякого ЗОЖ, – ворчу в ответ я. – Ладно, возьму я твою… как ее… Алису Даниленко.

Но кто кого на самом деле взял – я ее или она меня, – это еще вопрос.

* * *

– Мама, я ненадолго.

– Да почему? Сто лет не приходила. Мы с папой соскучились.

– Ага, поэтому он спит?

– Давай не будем, – вздыхает мама. – Прекрасно знаешь: человек болен. Грех – это болезнь.

– Тренировка у меня через полтора часа…

– Ну ладно. Смотри, я тебе духи из Белоруссии привезла. Из Елисаветинского монастыря. По-моему, очень хорошие.

Она размазывает желтоватую водичку по моему запястью. Запахло бабушками.

– Спасибо, мама, – выдавливаю я.

– Ой, Юля! Я тут порядок наводила. Знаешь, что нашла? Видео, которое папа снимал, когда вы с Юриком еще маленькие были! Представляешь, на кассетах. Отдала в фотостудию, там перегнали на диск. Ты там, правда, совсем-совсем крошка, наверное, не помнишь, как это снимали?

– Не помню.

– Сейчас включу.

Все во мне кричит: «Не включай, я не хочу это видеть», – но я позволяю ей нажать на красную кнопку пульта. Такая же, мне кажется, загорается у меня внизу живота.

Видео началось с темноты и мата: снимать папа не умел. Затем все же выцепил примерно шестилетнего Юру, окруженного сложным пластиковым конструктором, и слюнявую меня – я бегу на камеру с криком «Папа!», спотыкаюсь о деталь конструктора и падаю.

– Она все время мне мешает играть! – раздраженно говорит брат.

Мама ставит меня на ноги и утешает сухарем, который, размокая, превращается в маску на моем лице.

– Юрочка, ты любишь сестренку? – слышу голос папы, который научился, кажется, более-менее ровно удерживать кадр.

– Отстань.

– Ты что такое отцу говоришь? Я тебе жопу надеру!

– Костя, перестань, – говорит мама. – На память же снимаем… Слова выбирай.

– Говорю, любишь сестренку?

– Люблю, – обреченно соглашается Юра.

– А ты как, любишь братика? Покажи!

Я подбираюсь к нему сквозь пластиковые инженерные конструкции и пытаюсь обнять.

– Она меня сухарем запачкала! Мама, вытри!

Через секунду в кадре оказывается мама с полотенцем:

– Юрочка у нас такой брезгливый, аккуратный! Наверно, потому что Дева по гороскопу, – говорит она.

– Ой, стыдоба какая! – реагирует мама сейчас. – В гороскопы верила… Какие вы тут милые! Да и я еще молодая. Худая какая…

– И что, это единственное видео? – спрашиваю я.

Мама мрачнеет:

– Семейное – да. Есть еще видео с военной части, но это неинтересно. А потом мы камеру продали, пришлось.

– Ну слава богу! – вздыхаю я.

– Что продать пришлось?

– Что больше я не увижу нас мелких, – смеюсь я. – Это все просто отвратительно. А потом ты спрашиваешь, почему я не хочу детей, семьи.

Мама пытается, очевидно, мягко поспорить со мной, но я уже опаздываю в зал.

* * *

Худший возраст – тринадцать лет. Я иногда фантазирую: может, было бы и неплохо, если б я умерла тогда, еще в одиннадцать.

Ровно за два года до того, что случилось, я чуть не попала под машину. Папин друг и сослуживец, с которым они уже пару дней пили у нас на кухне, пьяным поехал за добавкой и едва не сбил меня во дворе.

– А я как раз молилась святителю Николаю, чтобы он уберег тебя от беды, – пробормотала мама, обнимая меня, когда я ей все рассказала. – Будто чувствовала. Святителю отче Николае, моли Бога о нас!

Папин коллега даже не понял, что случилось. Они продолжили пить. А мне почему-то очень хотелось, чтобы мама устроила настоящий скандал. Я воображала, как она кричит:

– Как достало уже это пьянство! Твой Васильев мне чуть ребенка не угробил! А тебе хоть бы что – сидишь и бухаешь!

Но мама никогда не разговаривала с папой громко. По-настоящему она любила только своего старца. Он велел ей слушаться мужа, даже если тот не прав. А в послушании мама знала толк.

– Наверное, это я виновата: не научила тебя быть хорошей, достойной девочкой, – будет она растерянно шептать, когда меня поставят на учет в отделе по делам несовершеннолетних. – Юлечка, пожалуйста, поехали к батюшке Науму, помолимся за тебя…

А у меня в голове было только одно: хоть бы, если Бог и правда есть, он убил меня прямо сейчас. Вернее, поскольку я сильно запьянела, мысли были куда более краткими: «Бог, убей, Бог, убей, Бог, убей». Я шептала эту мантру про себя, и мне становилось все смешнее: «Бог, убей! Бог убей. Бог Убей – как будто Убей – это такое имя. А что, подходящее имя для бога!»

Вслух я громко сказала:

– Мамочка, а прошлым летом, ну, примерно в середине августа, ты за меня не молилась святому Николаю? Ну, чтобы он обо мне позаботился? Не помнишь? Не молилась?

– Ей плохо, – сказала мама тетеньке с ржавыми волосами, которая меня стерегла, когда я к ментам попала. – Ей надо в больницу. Она, наверно, отравилась. Кто знает, что она пила… Вы не имеете права отказывать ей во враче.

Пожалуй, впервые мама разговаривала так жестко. Я даже удивилась.

– Мама! – Я перешла на крик. – Так ты молилась за меня в августе?!

– Молилась! – А после запричитала: – Замолчи ты уже. Сил моих нет.

– Правда? А как молилась? Ты старалась?

– Как обычно молилась! Я за вас с Юрой каждый день молюсь.

– А, ну тогда понятно, – разочарованно ответила я. – Ты и за него тоже молилась… Значит, твой Николай помог ему, а не мне.

– Ну, знаешь, – сказала мама. – Вот Юрик хотя бы никого не бил и деньги не вымогал у одноклассников. Его как малолетнего преступника в таких вот кабинетах никто не держал. Так что помолчи уж.

Слезы резанули глаза. Вдруг захотелось рассказать все: как он толкал меня в речку, как сажал на высокое дерево и оставлял одну, как украл деньги, которые я копила на телефон… Конечно, все, кроме того дня у бабушки: потому что этому не поверят, за это меня точно засунут в психушку или монастырь (папа не раз говорил, что если я не возьмусь за ум, то отправлюсь туда, где мне голову подлечат, а мама грозилась приютом в этой своей Лавре), ну а Юра мне, как только с меня тогда слез, сказал:

– Если ты хоть кому-нибудь расскажешь, я выброшу тебя с десятого этажа, а перед этим ты напишешь предсмертную записку.

– Рыдает она! Поздно плакать уже! В колонию тебе пора для малолетних преступниц! – услышала я голос «ржавой» женщины. – Жалко только, что отмажут тебя твои папочка с мамочкой. Руки им целуй, что они от тебя еще не отказались!