Читать книгу "Сыр (сборник)"

Письмо

Дорогая Патти,

Я полувесел и пуст, мой добрый ангел переоделся из белой футболки в чёрную, и твоя очередь говорить то, чего нам всем так не хватает.

Хожу незащищённый, даже хуже, чем голый, как будто от меня остались одни глаза, и они осязают, обжигаясь, как от холодного.

Будто тошнит своими же мирами, и душа облетает, лысеет, приближаясь к пятке.

Я могу сделать брошку, или фотографию, или разложить аккуратно маленькие предметы, а больше ни на что не способен, патти, они думают, что я могу, а я нет.

Было бы здорово, если бы никто обо мне ничего не знал, и тогда я казался бы хорошим человеком, может и сейчас кажусь, когда повсюду рассматривают, как инсталляцию, но не себе и не тебе, наверно.

О чём вся эта литература кроме как о неуверенности?

Вроде бы так спокойнее, что все врут, и хочется, чтобы врали, вот ведь в чём дело.

Я молчу, как молчит шоколадное молоко, оно просто есть, и вписывается в пакет, я вписываюсь в интерьер, в круг, витрувианским человеком ходил бы колесом, будь чуть поспортивнее

только зачем?

На голове моей поле, в нём путаются редкие маленькие цветы, жужжат пчёлы, это любопытно, они делают за щеками соты, и сто сортов мёда подслащивают пилюли.

Я думал, молчание обращается сразу ко всему, а слова кому-то конкретному, но как раз наоборот, я говорю всем, и молчу кому-то, и каждый кому-то молчит, самому важному о самом важном, как будто боясь потратить и себя, и его.

Но тратится только время, да и то – без нас, мы-то останемся там, где и были.

Во мне всё что-то звучит и уходит в смех, и в сон, как слова уходят в воду, и я ищу поддержку, как сломанная вешалка, роняющая пальто.

Я могу всё изменить и перевернуть – брошкой, фотографией, аккуратно разложенными маленькими предметами, обнять самого себя и ещё тысячу людей, в чьи лица вглядываюсь, чьих лиц избегаю.

Мир, перевёрнутый много раз, как блин, считается плоским.

И почему-то на слонах (может быть, оттого, что они себя хорошо помнят).

И почему-то на черепахе (может быть, оттого, что она уходит).

Патти, я подавлен.

Видел сегодня на мокром тротуаре катушку оранжевых ниток.

Кажется лучшее в людях – это тонкая ниточка их привязанностей.

Я разулыбался, думаю о матросах и белых платьях.

Твой Роберт

Оскар

Прилив

Небо было серо-голубое, бледное, слегка не выспавшееся, как будто кто-то заштриховал карандашом и размазал пальцем; стояло раннее утро, и солнце ещё не успело нагреть асфальт, на котором мы лежали.

– Птиц не хватает.

– Или корабля.

– Будет больно?

– Немного заложит уши.

Он улыбался.

Взлётно-посадочная полоса казалось длинной, как Столетняя война, и такой ровной, что дух захватывало, кажется, это было самое ровное место на всей земле. Оставалось совсем чуть-чуть подождать.

Как если бы всё закончилось

Захлопнул ставни, подёргал замки и убедился, что они держатся прочно. Проверил половицы – достаточно ли скрипят. Пробежался ещё раз по комнатам и заглянул в шкафы.

Кажется, взял всё нужное, кажется, всё в порядке, всё по-настоящему устроено, убрано и поправлено, можно идти. Нужно идти.

Подкрутил кран. Посидел на кровати, оглядывая темноту.

Немного помешкав, вытащил из ящика стола тетрадку, вырвал разлинованный лист и набросал несколько строк, низко склоняясь над бумагой, так, что затылок едва выглядывал из-за плеч:

«Простите меня.

Больше никаких мыслей.

Оскар»

Солнце стояло невысоко; хотелось вдыхать как можно глубже, впитать бирюзовый воздух и начать с послезавтра, легко перепрыгнув завтрашний день. Всё было готово. Я был готов к большому взрыву, из которого по уже давно свершённым подсчётам должны родиться новые тела, достаточно обширные и многочисленные для того, чтобы в них нашлось место для не такого уж крупного мальчика.

Взрыв прогремел ровно через пятнадцать минут; я не обернулся. Осень в тот год миновала чуть-чуть быстрее обычного: в одно светлое утро деревья как по команде скинули все до единого свои листья.

Первое письмо маленькой Иды, не вовремя

Я думала, я думаю, не надо всё это было. Я приду ещё, но ты не смотрел бы так. Не надо так смотреть. Лучше не приходи больше или за деревьями прячься, только не выдавай, что ты здесь. Чтобы я не знала, а то я знаю много, я имя твоё знаю, и как у тебя волосы от ветра вбок улетают, а не надо этого лучше мне знать, не приходи.

Ида

По правде

Оскар – не настоящее имя. Никто не называется настоящими именами. А это, оно сразу было подходящее, такое блестящее, звонко вращающееся на ребре, как медалька. И острое, как оса, как жало, как Стинг. И ещё круглое. А круг – это всегда хорошо.

Что?

– А ещё я знаешь, чего никак не пойму? Вот как когда в книгах пишут, один единственный день на пятьсот страниц, то есть, каждый шаг и поворот, и кто что сказал точно-точно каждое слово. И каждую мысль, даже которую через секунду и не вспомнишь. Так ведь не может быть, чтобы всё помнить? Ну, я понимаю, что это в книгах, что придумали, но вот когда хотят всё по правде написать, понятно же, что так не получится, хоть ты через голову перепрыгни, не получится такого в жизни сделать.

Эм, кажется, выдохся и замолк, думая о своём. Я молчал, потому что нечего было отвечать. Мы сидели у него в кухне, и я прихлёбывал; он сидел напротив, глядя в пустоту.

– Или вот знаешь, когда взгляды. Когда пишут, что он посмотрел так-то и так-то, смерил презрительно, или с жалостью, или ничего не выражая, или хитро или ещё как. Вот я сам про себя не знаю, как я. И про другого не знаю, вот я напишу, что у него в глазах предательство Родины, а там прикидывают, каких конфет нужно для счастья, вот как тут угадать? Мне покажется, а на самом деле тот, который со взглядом, совсем другое хочет показать. Или, может, он просто всегда немножко свысока глядит, а я на свой счёт принимаю?

Мы опять помолчали. Я ждал, что Эм скажет ещё что-нибудь.

– У меня замысел, – начал он, оживая.

Замыслы были обычным делом.

– Какой?

– Сейчас. Подожди, я сейчас выйду и войду.

Он и в самом деле вдруг поднялся, вышел, задев по пути угол стола, и быстро вернулся на своё место с листом бумаги в руках. Лист он положил перед собой. Откуда-то из воздуха извлеклась ручка. Но ни на то, ни на другое он даже не смотрел.

– Я хочу написать о динозавре, от первого лица. Знаешь, как это сейчас делают, ну, вроде дневник. Интернет-дневник динозавра, трудности, он будет у меня травоядный, один динозавр на сто километров вокруг, ему будет очень не по себе.

Эм что-то писал на своей бумаге печатными буквами, всё так же не глядя, как будто бы неосознанно. Я покосился на лист и попытался разобрать строчки вверх ногами.

– И так день за днём, у него будут очень короткие записи, потому что лапы, понимаешь?

– Ну да, лапы.

– Очень большие лапы. В конце концов, он нечаянно сломает компьютер, на котором пишет, и всем станет очень грустно и непонятно.

– Он начнёт жить обычной жизнью.

– Кто? Динозавр? Да, так и будет.

Он заштриховал всё и начал придавать строчкам силуэт длинношеего динозавра.

– Мне надо домой. Завтра загляну ещё.

– До завтра, Оскар.

– До завтра.

– Это будет диплодок? – я показал на рисунок.

– Да кто его знает. Я все эти названия давно позабыл. А жаль. Значит, диплодок. Ты возьми его себе, пусть у тебя будет.

– Спасибо, – я взял диплодока. – Пусть будет. До завтра.

– До завтра.

Цветы для маленькой Иды (Предчувствия)

Я всё время задаюсь вопросами, и это мешает. Мне говорят – ты ещё маленькая. Мне говорят – не путайся под ногами. Делай уроки. Пора ложиться спать. Поздоровайся. Поправь платье. Ешь. А мне уже десять, я задаюсь вопросами, почему я такая маленькая? Ведь я очень старая.

Если наморщить лоб, то увидишь себя через тысячу лет. Похожую на кору дерева. Когда я стану деревом? Это будет больно или можно потерпеть?

Когда я начала гулять одна, а я начала не так давно, я стала каждый день заходить чуть подальше. Сначала около стен дома, потом до скамеек, потом меня уже не было видно за листьями, а потом до забора, но дальше забора уйти я не могла, никак не могла.

Что там за мир, полный опасностей, автомобилей, бандитов, злых людей! Я так сильно им нужна! Никому я не была нужна так, как этим бандитам на краденых машинах. Они только и думали о том, когда я покажусь на тротуаре. Они мечтали, как схватят меня, кричащую, сопротивляющуюся, посадят на переднее сиденье, где нельзя сидеть детям, и увезут в Диснейленд.

Потом я всё-таки вышла за забор. Походила по улице. Вернулась домой.

Я спрашивала их – может, я слишком незаметная? Или нашлась другая девочка?

Каждый день мимо проносились сотни машин и ни одна не остановилась. Так проходило лето, я много читала и заходила всё дальше, дальше, возвращалась в одно и то же время, ложилась спать в одно и то же время, кормила бессмысленных красивых рыб, которым я тоже не была нужна, а была нужна только еда, которая сыпалась с неба.

А потом, потом всё как будто шатнулось – и машины, и рыбы, и книги, и зелёные листья, и весь наш дом, и взрослые, и изогнутые буквы, и мороженое в вафлях. Вкус и линии, и мои глаза, даже имя стало короче – и я стала старой, как дерево, а вопросы умножились в тысячу раз.

Потерянное сочинение ученика второго класса школы № 1 города N

«Мой город N»

Мой город N потому что я родился городе N и всегда тут жил. Я никуда из него не уезжал на каникулы всегда остаюсь. Мне нравится наш город. Он считается небольшим но мне кажется что большой. Моя сестра Саша живёт в очень большом городе и когда приезжает говорит что у нас совсем деревня но это неправда. У нас есть аэропорт там много самолётов. Они всегда летают туда сюда над головой а когда гроза то не летают. Все привыкли и не слышно хотя очень бывает громко. Один раз самолёт было так слышно что Саша испугалась и пригнулась к земле а я умер со смеху. Но она редко приезжает а мы живём в каменном доме и почти все живут в каменных домах кроме бездомных и бездомных собак. Собак я иногда глажу и потом от этого болею но скорее всего не от этого. Ещё наш город очень красивый особенно когда весна или лето или осень как сейчас. У нас есть Парк он так называется. Парк огромный и один туда не пойдёшь потому что потеряешься. В магазине тоже можно потеряться. Магазинов много небольших а есть один торговый центр он ещё больше чем Парк там я всегда теряюсь. И ещё там есть кинотеатр вот он лучше всего. Я больше всего люблю там смотреть кино. Ещё я люблю смотреть на шоссе и просто на улице на прохожих особенно если на праздник. Город N отличается от других городов тем что в нём я живу а в других городах я не живу но знаю названия. Город N мой любимый город и он знаменитый тем что производит самолётные колёсики.

ЗАПЯТЫЕ!!!!!! Оценка: 4–

Тот, кто не спит

Динозавр пришёл ко мне ночью. Я тогда сразу про него всё понял, как будто он – это я, как будто это я раньше был динозавром, а потом забыл, как про болезнь забываешь, только это было хорошее, а не плохое.

Я много думал об этом, и всё хотел рассказать Оскару про динозавра, но не знал, как. Оскар мой лучший друг, а других друзей у меня и нет.

Как-то раз я сидел у обочины, уже был вечер, и я ничем не занимался, просто сидел. Иногда можно так целый час просидеть и не заметишь. Я хорошо это помню, заканчивался август, солнце садилось, но ещё не холодно, меня почти не видно среди теней, но я всё вижу прекрасно. Хотелось курить, ничего не было, я рвал травинки и завязывал на них узлы. Самая длинная была у меня во рту, и так прижилась, я даже успел забыть, что она там находится.

А потом я увидел кого-то на дороге, это был Оскар, тогда я ещё не знал, что это он. Дорога была пустая, он поравнялся со мной, и я спросил, нет ли у него сигареты. Без особой надежды спросил, потому что хоть он и был повыше, чем я, но лицо совсем детское. А у него было много, и я закурил, а он зачем-то забрал мою травинку; если бы не это, я бы и не обратил внимания и не рассказывал бы ему потом про своего динозавра и про всё остальное. Он назвал меня Эм по первой букве, мне понравилось, что коротко и приятно говорить. И потом мы говорили каждый день, и всё это было так в новинку, что кто-то меня слушает, я без этого уже не мог. Сам он почти не рассказывал, постепенно я узнавал что-то про него, и это что-то будило ещё больший интерес, окружало, как спираль, открывалось по чуть-чуть, остальное я додумывал. Это самое интересное, додумывать.

Всё только началось

Блокнот 60 л. на пружине тв. обл.

Оскар (подчёркнуто) (пропущена первая страница)

Если бы я совсем исчез, из себя исчез, из чужого сознания, из знакомых, из его сознания, из своего, что бы тогда было?

Если я не пойду в школу, но школа эта будет стоять, чёрт с ней, где буду я?

Когда меня не будет, я не узнаю об этом, так как же проконтролировать?

Если я пойду по шоссе и не остановлюсь, так и буду идти, будет ли это правильным местом для меня или для кого-то ещё?

Если я вижу кого-то, видит ли он меня так же, как я вижу его?

В какую сторону лететь?

Как сделать, чтобы всё исчезло?

Как сделать, чтобы началось заново и без меня?

Со мной всё продолжится или завершится?

Какие ингредиенты?

Место, которого как бы и нет на карте.

Взрыв – не конец. Конец – это когда ты сам исчезаешь.

Запятые, запятые.

Земля сделала круг четырнадцать раз, я бы давно упал в обморок.

И

Лида сидит за столом и смотрит в окно, занавески шевелятся, она выводит карандашом в тоненькой ученической тетрадке: Оскар, первая с ним встреча.

Откладывает карандаш в сторону, застывает, забывает о нём; карандаш падает и ломается, она сидит неподвижно.

Очнувшись, стирает всё начисто.

Да (Нет)

Я представляла тебя, но не таким я тебя представляла, другим, неправильным, хотя мне-то казалось, что правильней некуда. Ты был всегда разным, человеком ли, привидением ли, чем-то ещё, и я узнала тебя по глазам, иначе не получилось бы. Я тебя помнила, а ты меня нет. Ты был раньше, чем я. Вначале ты, а потом колесо, вода, велосипеды. И я не знала, для чего я, а когда увидела, поняла, что я вот для чего, что я для тебя, и мне этого достаточно знать. Другого знать ничего не нужно, ни математику, ни падежи, ни какой сегодня день, всё сделалось такое маленькое, а я стала больше деревьев; ты ослеплял.

Ты увидишь, если я напишу тебе? С обратной стороны глаз я не перестаю тебя видеть. Если я напишу тебе, что я напишу? Что ты прочтёшь во мне, моих буквах, если я не напишу, если не я, если?

Это из потайной двери парка, я буду ждать, всё время ждать, каждый день, буду рождаться, у меня всегда будет день рождения. Ида, а вокруг неё жасмин. Мы станем деревьями, я помогу, знаю, что делать. Тебе не будет страшно. А мне так страшно без тебя, так страшно стало одной, а раньше не было. Если я напишу тебе, ты найдёшь для меня место, для моих букв, я очень большая стала, ты найдёшь меня?

Я счастливая, наверное, очень. Рыбы поют, я теперь слышу их, и солнце громкое, я вот-вот дорасту до него и взгляну на тебя.

Утром

– Показать тебе ядерный взрыв?

Оскар кивнул, и я налил молока в чай. Мы склонились над чашкой, и какое-то время наблюдали, пока внутри не стало равномерно мутно и неинтересно.

– Будешь?

Он поморщился. Какая гадость, пей сам.

Я пожал плечами.

Парк (Я ничего не знал)

В тетрадке были цифры, и они никак не считались. Оскар только что ушёл, надо было бы попросить его о помощи, он в этом лучше понимает. Я посидел ещё какое-то время над непобедимыми расчётами, потом убрал их подальше, насовсем, и вышел на улицу, куда меня тянуло. Там снаружи были редкие голоса детей, громкие – птиц, и ещё самые спокойные – деревьев. Когда я вышел, то всё было пусто, остались шуметь только тяжёлые зелёные ветки, ветер гладил кожу, я никому не был нужен, кроме цифр, да и им, если честно, не очень.

Дошёл до парка, ноги сами туда принесли, а дальше по узеньким дорожкам. Не то чтобы я чего-нибудь искал, скорее всего, это меня что-то искало. В голове сама собой напевалась мелодия, руки сами срывали случайно попадавшиеся жертвы-листья, а мысль из чернеюще-серой делалась светлее, примерно как песок.

Я дожил до того исторического момента, когда у парка уже есть конец, когда он не бескрайний, как ты привыкаешь думать, а с чётким контуром, то есть, его можно где-то обрисовать и понять, что он поддаётся контролю. И я дошёл почти до конца его, до самой дальней части, и думал уже припасть там на траву, и закурить в уединении, и посмотреть на облака (всю дорогу не смотрел на них, а сейчас вспомнил).

Но, чёрт побери. В самой далёкой и одичавшей части парка, посреди всей этой нелепой сирени и жасмина сидела девочка, у неё было розовее, как вата, платье, и песочные волосы; она сидела на земле на корточках и кормила динозавра.

Я остановился. Она обернулась на меня на одну секунду, и я почувствовал в ней разочарование, пришлось сделать вид, что я застыл не из-за неё, а для того чтобы достать сигарету, нужно было не умереть от неловкости. Всё же я зашагал как-то очень ускоренно; это не её динозавр, ясное дело.

Парк (Озарение)

Заканчивалось лето, и занять себя было нечем, точнее, тем, что было – не хотелось, я убегала от всего в парк почти каждый день, и дни были похожи, они всегда похожи. А этот день уже сразу был не похож, потому что я вдруг нашла потайную дверь. Больше не нужно обходить далеко вокруг.

Место было такое дикое, как будто всё в нём росло само собой, без присмотра и без давления ног. Солнце светило изо всех сил, я шла медленно, потому что почти ничего не видела, всё равно, что идти ночью или без глаз, вот только совсем не страшно, как если бы каждый шаг правильный.

Я села под сиренью, которая от своей свободы из куста стала деревом, солнце проникло под закрытые веки и там и осталось, я закрывалась от него ладонями, в глазах были фигуры из калейдоскопа, сначала очень много мелких, потом они стали складываться во что-то одно, непонятное. Потом кто-то сказал – привет; я открыла глаза, но всё равно ничего не увидела, всё было белое. Кто-то сказал – это моё любимое место. Я заморгала, но всё ещё видела калейдоскоп. Кто-то сказал – сейчас дождь пойдёт. Я сказала – неправда. Кто-то сел со мной рядом и дал мне сирень. Я сказала – спасибо. И всё увидела. Я сказала – как тебя зовут? Он ничего не ответил. Я сказала – это место для всех. Он пытался справиться с ветром, который подул очень сильный. Я сказала – как тебя зовут? Он сказал – Оскар. И повторил – сейчас дождь пойдёт, тебе нельзя намокнуть. Я засмеялась просто так. На нос упали капли. Он сказал – вот видишь. На волосы упали капли. На лоб, на глаза. Я высунула язык, и капли стали падать мне в рот. Он сейчас кончится. Мне нужно идти. Не уходи – я подумала, но не решилась сказать. Привет. Когда уходишь, нужно говорить – пока. Он не ответил, я смотрела, как он идёт, думая, обернётся он или нет, не в силах пойти следом, всё так же сидя под сиренью, которую колотил дождь. Потом капли кончились так же внезапно, как кончились узоры в глазах, Оскар стоял далеко, глядя куда-то вверх, потом в сторону, потом он обернулся, я засмеялась про себя, привет, ему уже было не слышно, он что-то сказал, я крикнула – что? Он помахал рукой. Я помахала его сиренью.

Солнце было на моей стороне и быстро сушило платье, которое я взяла без спросу, оно тогда было новое, и я отличалась от вчера.

Я поставила сирень в стакан и смотрела на неё, говоря себе, что ищу цветы с пятью лепестками, но я не искала. Потом и ей уже была не нужна вода, и я оставила её высушиваться между страницами толстой книги из шкафа. Но какой же это был том? Спустя столько дней я пересмотрела, кажется, их все, и не нахожу, и в глазах калейдоскоп из всей той воды, что ушла из моего платья и из волос, и из свежей сиреневой веточки.

Оскар?

Точная геометрия звуков и форм: дерево

Прямая, она же граница видимости, она же грань, водораздел твёрдого и газообразного состояний

На её поверхности пусто и только одно дерево

Корни идут вниз, листья стремятся взлететь, но держатся, тянутся, тяготеют

Дерево растёт силой мысли (моей?)

(нарисовано дерево, вода, горизонталь)

Дерево растёт затаив дыхание (чьё?) под своей тенью

Дорастает до

Для того чтобы (где?)

Идеальный взрыв оставляет листья только для одного

Я кругом не прав

Отлив

Взлётно-посадочная полоса и серо-голубое небо, на котором глаза что-то дорисовывают, мы одновременно замолчали. Меня оглушает и накрывает волной. Только что она была далеко, а вот она уже на мне, солёное заливает лицо, уши, нос, во рту солоно, нечем дышать, песок, нет сил зажмуриться ещё крепче, нет глаз.

Я поднимаю голову, тяжёлую и мокрую, с меня текут струйки воды и песка, Оскар? Волны шумят отдалённо и неопасно, как будто ни при чём. Сижу и оглядываюсь. Как обломок. Ложусь на песок трещиной и рисую глазами, больно шевелиться, как после долгого сна в неудобной позе, наверное, я спал в бочке с порохом. Оскар?

Как же следы от шасси?

Один и грязный, на гладком песке борозды от пальцев, встаю, шатаясь, песку нет края, вода бесконечно уходит. Не от меня, просто уходит, я остаюсь на своей половине. Вода у моих ног, они не чувствуют соли. Справа сидит динозавр, рука сама опускается к нему на плечо, он поднимает глаза, но я не могу оторваться от того, что передо мной открылось. Вместе смотрим на ровную линию впереди и одновременно не говорим ни слова.