Текст книги "Десятый крестовый"
![](/books_files/covers/thumbs_240/desyatyy-krestovyy-7685.jpg)
Автор книги: Кристофер Хайд
Жанр: Крутой детектив, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Кристофер ХАЙД
Десятый крестовый
ПРОЛОГ
Вот уже больше недели на легком толстошинном мотоцикле «ямаха» с притороченным к заднему сиденью дорожной амуницией и фотоаппаратурой гонялся за дикими лошадьми но просторам долины Гэббса, раскинувшейся на юго-западе штата Невада, фотокорреспондент журнала «Нэшнл джеогрэфик». Уже удалось более пяти сотен раз щелкнуть неуловимых мустангов, но требования и престиж популярного журнала обязывали иметь еще хотя бы столько же снимков.
Эта перспектива фотографа не удручала. Ему нравилась спекшаяся на солнце, вся в складках пустыня, и просто так, для себя, он извел еще дюжины полторы пленок на здешних насекомых и всякую мелкую живность, чего в этой глуши средь бороздимых фотографом песков оказалось на удивление предостаточно. Деревьев здесь почти не встречалось, лишь кое-где торчали редкие кустики можжевельника, зато повсюду росла полынь, своим обилием возмещая почти отсутствующий запас травяной пищи.
Но сейчас в пятисотмиллиметровом объективе «никона» возникли вовсе не дикие лошади, которых искал фотограф, не насекомые, не иные представители фауны, обитавшие в зарослях полыни, а люди.
Их было человек двенадцать; все в военной форме. С удобной точки на вершине каменистой гряды фотограф ясно их видел. Обступив небольшую походную печурку, военные пили из кружек, переговаривались. Один с винтовкой типа А-15 через плечо стоял на карауле. Судя по аккуратной стопке ранцев и прочего снаряжения, группа только что с каких-то ночных учений. Автоперемотка тихонько потрескивала, фотограф снимал. Он застыл, прищурившись, припав глазом к видоискателю. Чуть сдвинув аппарат, навел на высокого, темноволосого военного, с виду старшего по званию.
Странно. Стаж у фотокорреспондента вроде бы немалый; пришлось побывать и во Вьетнаме, от Юнайтед Пресс Интернэшнл, за плечами тысячи военных корреспонденции. Но такой военной формы ему встречать не приходилось.
Уже само то, что здесь военные, невероятно. Ведь ближайшая военная база находится в Фаллоне, а это больше чем в ста милях отсюда. К тому, же военно-воздушная, а эти – в форме сухопутных войск, причем в полевой. На нагрудном кармане нет обычной метки «US ARMY», вообще ничего, даже темного пятнышка, свидетельства, что метка спорота. Никаких привычных знаков, лишь у высокого на рукаве нашивка в форме щита: серебряный меч на черном как смоль фоне. У остальных на месте погон эмблема, опять-таки в виде щита, но на нем не меч, а обведенный черным белый крест на красном фоне. С крестом совмещена центрами буква X; белая, тоже обведена черным.
Но еще более странным, чем все эти знаки, было оружие неизвестных в форме. У каждого на боку кобура, что опять-таки удивительно; рядовой состав такого оружия не носит; да и по виду это не стандартный отечественный армейский автоматический пистолет-45, а длинноствольный кольт-»питон», тип-3. Откуда это грозное оружие весом до полутора килограммов у обычного пехотинца, к тому же здесь, в невадской пустыне? Никелированная пуля из такого кольта не потеряет силы, даже пробив на пути двигатель автомобиля.
Но оружие, которое держал в руках человек с эмблемой серебряного меча на щите, выглядело, пожалуй, еще более зловеще. Такую винтовку фотокорреспондент видал всего раз в жизни среди захваченного у вьетконговцев в Лангвэе оружия: снайперская винтовка Драгунова. Кто эти люди? Ясно одно: кто бы они ни были, на виду лучше всего не торчать. Фотограф отснял еще кадров двенадцать, стараясь запечатлеть нашивки и винтовку, после чего весь в поту не столько от лучей раннего солнца, сколько от страха, принялся потихоньку на животе отползать за гребень. Чтобы снимать, не спугнув, табун диких мустангов, он оставил свой мотоцикл милях в двух отсюда и на поиски лошадей отправился пешком. Мотоцикл довольно далеко; надо надеяться, тарахтение мотора не долетит до слуха военных в чашеобразном овраге у подножия гряды.
Судя по всему, про охоту за мустангами надо забыть. Еще ранним утром он прикинул, что автострада-95 проходит где-то милях в тридцати. По ней до Готорна, где оставался взятый напрокат грузовичок, езды три часа. Если поспешить, то в Рино можно попасть еще засветло, ну а к вечеру домой, в Лос-Анджелес. Надо поскорей проявить пленки. Поскорей показать кое-кому из приятелей, не из «Нэшнл джеогрэфик», разумеется. Давний репортерский опыт подсказывал фотографу, что он наткнулся на что-то особенное. И не безопасное.
Сползя со склона вниз и убедившись, что скрыт от вооруженных людей грядой, фотограф встал на ноги и поспешил по широкой, петляющей лощине к тому месту, где оставил свой мотоцикл.
Внезапно воздух наполнился оглушительным вертолетным стрекотом, возникшим словно из небытия. Фотокорреспондент в изумлении остановился, обернулся – в этот самый момент над бровкой гряды выплыл двухвинтовой «Чинук С-47» в зелено-коричневых маскировочных пятнах.
Фотокорреспондент окаменел с аппаратом на груди, не сводя глаз с вертолета, который опускался на ровную площадочку совсем рядом, метрах в пятидесяти; винты вихрем вздымали песок. Стрекот стал замирать, вой винтов стих. Дверца посреди борта распахнулась; и не успел фотограф и глазом моргнуть, как его окружил отряд военных в той самой неизвестной форме. У каждого боевая винтовка А-15.
Из вертолета вышел стройный, в безупречно подогнанной форме военный в очках с зеркальными стеклами, в фуражке типа бейсбольной шапочки – с длинным козырьком. На ней герб – серебряный меч на черном фоне – как и на рукаве того, со снайперской винтовкой. Человек в фуражке медленным шагом направился к фотографу, остановился в нескольких шагах. Остальные слегка расступились, пропуская его вперед.
– Имя! – отрывисто произнес человек в фуражке. Рука легла на кобуру висевшего на боку «питона».
– Кертис, – пролепетал, еле справляясь с комком в горле, фотокорреспондент. И в голову не пришло возмущаться. – Мел Кертис.
– Почему здесь? – с металлом в голосе допрашивал неизвестный.
– Я… я, – запинаясь, начал Кертис, – я фотокорреспондент. От «Нэшнл джеогрэфик». Собираю материал… про лошадей. Диких…
– Транспорт имеете? Кертис кивнул.
– Мотоцикл, легкий. В миле отсюда… – сказал он, оглядываясь на того, кто стоял за спиной.
– Оруженосец! – военный указал пальцем. – Доставить! Указанный кивнул и припустил бегом вдоль лощины.
– Место базирования? – продолжал допрос человек в фуражке.
– Базирования?! – не понял Кертис. – Я не…
– Не на легком же мотоцикле пожаловали сюда из Рино! – раздраженно бросил человек.
– Ах, да-да! – спохватился Кертис. – Ясно… У меня грузовик в Готорне…
– Полицейские власти в курсе, что вы направлялись сюда? Слукавить у Кертиса не хватило духу, он мотнул головой.
– Нет… Думал, обойдется. Мне уже приходилось бывать в пустыне.
– Какая неосторожность с вашей стороны! – воскликнул человек в фуражке, и лицо его при этом расплылось в улыбке. – Прямо-таки роковая… – И выкрикнул:
– Оруженосец! Ящик!
Кертису стало не по себе: какой ящик и почему этот военный к разным подчиненным обращается одинаково?
Очередной повернулся и затрусил к вертолету; через минуту появился снова, неся в руках небольшой металлический ящик, из стенки которого свисало подобие рукава. Похоже на знакомое устройство для перезарядки пленки.
– Скинуть пиджак! – приказал военный. Окончательно смешавшись, Кертис послушно снял пиджак. Рядовой с ящиком шагнул к нему.
– Я не… – начал было Кертис.
– Закатать рукав! – жестко сказал человек в фуражке. И снова Кертис подчинился. Теперь покорно ждал с закатанным рукавом.
– Послушайте! – снова рискнул он. – Если я что нарушил…
– Молчать! – сказал человек. – Руку, пожалуйста, суньте в рукав.
Это «пожалуйста» настолько дико прозвучало во всей ситуации, что на какой-то момент приглушило страх фотокорреспондента. Рядовой с ящиком шагнул еще ближе, развернул ящик рукавом к Кертису. Тот потянулся рукой, думая при этом, что он, видно, непонятным образом попал на территорию ядерного полигона «Пеллис» и что его подвергают дозиметрическому досмотру, и все же трудно представить, что можно настолько сбиться с пути, забрести так далеко… По его представлениям, «Неллис» в семидесяти пяти, а то и в ста милях севернее.
Сунув руку в рукав, фотокорреспондент услыхал не механический и не электронный звук, как ожидал, знакомое шипение – и тотчас боль резко обожгла руку.
Гремучка! Жала трех крупных змей вонзились ему в ладонь и выше запястья. Кертис вскрикнул, попятился, вырвал руку из ящика, из рукава. Прижав ее к груди левой рукой, упал на колени. Но смертоносный яд уже начал действовать, кисть руки и предплечье раздувались на глазах. Он застонал, боль становилась невыносимой.
Игнорируя его мучения, человек в фуражке наставлял молодого солдата со смертоносным ящиком.
– Дождетесь, когда отключится, потом в вертолет. Доставят его мотоцикл – тут же на базу. Я к разведчикам в низине, выражу благодарность.
– Слушаюсь, сэр! – сказал солдат с ящиком.
– Соберетесь к отлету, подхватите меня.
Военный кинул взгляд на скорчившегося у его ног Кертиса. Тот лежал ничком в пыли, все тело сводило судорогами от нестерпимой боли. Человек отвернулся, стал подниматься по склону вверх.
Вооруженные люди у него за спиной сгрудились вокруг умирающего фотокорреспондента.
ЧАСТЬ I
НАЧАЛО
Горе тем, которые зло называют добром и добро злом…
Книга Исайи, in. V, стих 20.
Глава 1
Посреди дороги в клубах дыма, тянущегося от горящего дома на заднем плане, стоит начальник сайгонской полиции Нгуен Нгок Лоан. Злобная черепашья головка торчит из громоздкого, пуленепробиваемого, задубевшего от пота кителя, правая рука выброшена вперед. Пальцы сжимают изящный никелированный пистолетик. Прямо перед дулом связанный офицер-вьетконговец, веки сомкнуты, из простреленного навылет виска тонкой изогнутой струей бьется кровь…
Стоя голышом, позевывая, Филип Керкленд лопаточкой поддел со сковородки две безупречные глазуньи и ловко шмякнул их на тарелку. Поднял глаза на висевшую над плитой фотографию, криво усмехнулся. Лишь этот, единственный из множества сделанных им на вьетнамской войне снимков, без конца мелькал в прессе; встречается до сих пор, почти пятнадцать лет спустя, все еще приносит доход.
Филип отрезал толстый ломоть мягкого пшеничного хлеба, лежавшего на столике, прошелся через огромную захламленную мастерскую и, присев на подоконник одного из дюжины высоких, от пола до потолка, окон, тянувшихся вдоль южной стены его чердака, принялся за еду.
Филипу Керкленду исполнилось тридцать четыре, но если бы не морщины на лбу и взгляд, выдающий возраст, ему вполне можно было бы дать лет на десять меньше. Телом поджар, на смугловатой груди резко чернела мужественная поросль. Тяжелый подбородок – отцовское наследие, темно-карие глаза, выдающиеся скулы – от матери, а волосы – черные, с блеском, густые, вьющиеся – от обоих родителей. Мать у Филипа была итальянка, отец ирландец; Филип унаследовал черты обоих. На правой руке у него недоставало мизинца – последствие детской травмы. Отсутствие пальца в работе не мешало, а от воинской обязанности оградило.
Но от Вьетнама все же не спасло. Окончив школу, уже в семнадцать лет Филип проявил явные склонности к фотодокументалистике, и, обуреваемый жаждой снимать, он, не без помощи природного обаяния, сумел пристроиться в Лос-Анджелесское отделение Ассошиэйтед Пресс. Ему не исполнилось и восемнадцати, когда он попал в Сайгон; не было и двадцати, а он уже пережил вспышку столбняка шестьдесят восьмого года, уже отправлялся с рейдами добровольцев в Камбоджу, собирал документальный материал о диверсионно-разведывательной деятельности Южного Вьетнама и США.
К двадцати пяти годам Филип Керкленд уже вдоль и поперек изъездил свет, успел побывать в крупнейших столицах мира, завоевать себе репутацию корреспондента сорвиголовы, готового лезть в пекло ради желанного кадра. И вот наконец осел в Нью-Йорке, купил в Нижнем Манхаттане[1]1
Нижний Манхаттан, или Нижний Ист-Сайд, – традиционно бедный, иммигрантский район Нью-Йорка
[Закрыть] к югу от Хьюстон-стрит этот чердак площадью больше полутораста квадратных метров.
Филип взял с подоконника мятую пачку сигарет «Честерфильд», закурил. Кинул погашенную спичку в жестяную крышку от табачной коробки, служившей ему во время еды пепельницей, и кинул взгляд с высоты третьего этажа на Лиспенард-стрит.
Местный «Сохо» еще только начинал оживать поутру. Какой-то белесый малый в потертой кожаной куртке, сидя за рулем раздрызганного «фольксвагена» – пикапа, что-то вдохновенно заливал мусорщику у контейнера; в это время, в десяти шагах от них, владелец закусочной опорожнял бак с накопившимся за сутки мусором прямо на тротуар перед своим заведением. На углу здания «Междугородный телеграф и телефон» орали друг на дружку два пуэрториканца; на них, прислонясь к столбу светофора, пялился какой-то пьяница.
Филип улыбнулся, затянулся, глубоко вдыхая дым. И подумал: если что и может сравниться с прелестями странствий по свету – так это жизнь в Нижнем Манхаттане.
Когда наступал вечер, Лиспенард-стрит, как и весь «Сохо», преображалась, вселяя ужас в одних и буйное веселье в других. Прохаживались мужчины в туфлях на высоких каблуках, отлавливали клиентов, а когда и друг дружку, проститутки; то и дело звон разбитой бутылки, женский истошный крик. Неизменно и ночью, и средь бела дня сюда заруливали «мерседесы», «ягуары», BMW и укатывали, прихватив кое-что из творений местных художников, выставлявшихся в галерейках типа «Лео Кастелли», «Зонненабенд», «О. К. Харрис» или «Пола Купер», а то просто побывав у «Танцзала» и наведавшись к ресторану на Весенней улице, где кормят добротной пищей.
Филип отвернулся от окна, обвел взглядом огромное чердачное помещение с высоким потолком. Если смотреть от окна против часовой стрелки, по четырем углам идут: кухня, ванная, фотолаборатория и спальня. Там относительный порядок. В середине же чердака царила стихия перемещаемых с места на место многочисленных вещей – аппаратура, доски с резаками, фанерные задники, стойки для рекламных снимков, а также уйма имущества, накопленного за десяток лет. Аккуратно развешанные по белоснежным стенам фотографии в рамках, поблескивая в свете с потолка, лишь подчеркивали разгул беспорядка в центре. Попавших сюда впервые клиентов и покупателей обычно ошарашивал этот хаос, но удостоверившись в безупречности исполнения заказа, они забывали обо всем остальном. За четыре года обитания на чердаке Лиспенард-стрит Филип сумел уже трижды организовать персональную фотовыставку, выполнить сотни рекламных заказов и издать «Остановись, мгновенье!», единственный вошедший за последнее десятилетие в список бестселлеров «Нью-Йорк тайме» фотоальбом.
Именно он принес Филипу славу мастера. Здесь были собраны лучшие его работы, почти все – свидетельство его стремления поймать решающий миг в жизни человека. Фотография расстрела в Сайгоне имела явный успех, но были и другие, не менее впечатляющие: например, сделанный скрытой камерой портрет убийцы, выслушивающего смертный приговор; молодой отец, впервые взявший на руки свое новорожденное дитя; старуха, которую в кресле-каталке везут в операционную; экстаз любви.
Но была среди его работ одна, казалось бы, самая обычная, черно-белая, самая любительская по исполнению, которая вызывала постоянные споры критики: по залу аэропорта идет девушка лет восемнадцати, обернулась назад, куда ей уже не вернуться. Светлые вьющиеся волосы до плеч, нежный овал лица; в больших глазах, в изгибе губ крупного рта непостижимое сочетание горечи, нежности, облегчения и какого-то глубоко затаенного страха. Филип ждал, когда она обернется, держал фотоаппарат наготове, понимая, что этот снимок станет последней и наверняка единственной памятью о ней. Подпись «Хезер. Орли, 1971» интриговала критиков, но на расспросы Филип отвечать отказывался.
И никто из видавших эту фотографию никогда не узнает, что для Филипа эта черно-белая «Хезер» и есть то самое остановившееся мгновение, последний взгляд любви, перевернувший всю его жизнь, что этот взгляд неотступно с ним все годы и что Филип вряд ли сможет его забыть.
Филип загасил сигарету, встал, потянулся. Уже почти полдень, но в последнее время жизнь течет в какой-то безвременной пустоте от заказа к заказу. Ничего хорошего, успех кружит голову; он забыл, что такое нищета. Мог позволить себе выбирать заказы, при желании мог вообще не работать по полгода, а то и больше, не нанося себе практически материального ущерба. О таком будущем он когда-то мечтал, но теперь эта жизнь его не радовала, пожалуй, даже удручала. «М-да, – думал он мрачно, – в самый бы раз теперь куда-нибудь на передний край!»
Филип прошел мимо ряда окон к спальне, натянул старые джинсы, майку. Судя по всему, сегодня опять будет невыносимая жара. Стояла настолько знойная для июля погода, что Филип с невольной тоской вспоминал про осенние ветры, про дождь.
Продрался через кавардак мастерской в кухню, налил себе кофе из кофеварки, снова вернулся к наблюдательному пункту у окна. Закурил очередную сигарету, сел, привалившись к косяку, раздумывая, как лучше спланировать сегодняшний день.
Конкретного заказа нет, потому выбор дел весьма широк: можно отправиться на Бродвей поснимать туристов, кто знает, вдруг попадется интересный материал; можно проглядеть накопившиеся негативы, этим уже давным-давно стоило заняться. Но ни одна из этих идей, как, впрочем, и всякие другие, Филипа особенно не прельщала. Он сердито смял сигарету.
Зазвонил телефон на перевернутом вверх дном ящике из-под молочных бутылок рядом с кроватью. Отражаясь от жестяных пластин на потолке, резкое дребезжание разносилось по всему чердаку. Филип смотрел на аппарат, прикидывая, спешить или нет до третьего звонка, пока не включится автоответчик. А, ладно: хорошие ли, плохие вести, не все ли равно? Спрыгнув с подоконника, он ринулся через мастерскую, выбирая свободный путь. Добежал как раз к третьему звонку, схватил трубку, плюхнулся на кровать, откинувшись к спинке.
– Алло! Филип Керкленд слушает! Заказчик или интересуетесь?
Молчание, только чье-то дыхание в трубке. Внезапно из ее глубины донесся вой автомобильной сирены, и немедленно Филип услышал этот же, только приглушенный, вой с улицы. Значит, тот, кто звонит, где-то поблизости.
– Некогда мне с вами дурака валять! Не назоветесь, кладу трубку! – рявкнул Филип.
Необычный стереоэффект сиренного воя оборвался, машина проехала. Филип услышал голос и тотчас почувствовал, как ладони у него покрываются потом.
– Филип! – сказал ее голос. – Ты узнаешь меня? Сердце его учащенно забилось.
– Узнаю, – выдохнул он в трубку. Господи, сколько лет прошло, а до сих пор – она говорит, и как током… Голос все тот же.
– Я из ресторанчика, рядом. Звоню узнать, дома ты или нет. Хотелось бы повидаться. Очень нужно поговорить.
– И мне, – сказал Филип, еще не осознавая до конца, что в нем сильнее – желание встречи или страх перед ней. – Позвони снизу, я открою дверь. Это на третьем этаже.
– Тогда до скорого, – сказала она и повесила трубку. До скорого… прошло двенадцать лет… целая вечность. Та глянцевая, неподвижная, черно-белая «Хезер. Орли, 1971», бросившая на ходу прощальный взгляд, все-таки обернулась и, ожив, нагрянула из прошлого.
Глава 2
Семидесятый год для многих стал началом краха иллюзий. Кошмары войны в Юго-Восточной Азии способны были помутить человеческий разум, уже не за горами был Уотергейт, на глазах поколения шестидесятых прежние мечты стали вязнуть в апатии, в безумном смятении, и само поколение терялось перед лицом жестокой действительности, о которой люди больше знать не хотели.
Для Филипа Керкленда семидесятый был памятен Парижем: возвратом к цивилизованной жизни после более полутора лет скитаний до одури по рисовым полям Вьетнама. Сам бы Филип оттуда не сбежал, убедил газетный шеф в Сайгоне, заметив, что эта война нечто вроде долгого пребывания под водой: начинают одолевать кошмары, и страшнее кошмара нет, если день и ночь чудится, будто вот-вот враг нащупает своим бамбуком тебя в траве или подкинет начиненный взрывчаткой велосипед. Хоть официально Филипу было предписано освещать лишь мирные переговоры, фактически ему разрешалось снимать что угодно: с самых первых шагов начальство высоко оценило способности молодого фотокорреспондента и охотно предоставило ему свободу действий.
Во Вьетнаме Филип научился прилично говорить по-французски, направление в Париж было кстати. Снял квартирку прямо над кафе, в доме без горячей воды, на левом берегу Сены. В джинсовой куртке, с парой видавших виды аппаратов «никои» Филип блуждал по улицам Парижа, изводя уйму пленки в надежде поймать неповторимый облик древнего, увядающего города.
Через месяц после приезда Филип увидел ее. Был зимний день; набродившись по промозглым улицам, закоченев от холода, он пил в кафе из громадной чашки жидкий, горький, обжигающий шоколад, любимое питье парижан. Он сидел в углу, в самой глубине, откуда хорошо была видна серая, чуть подернутая мглой улица.
В длинном лиловом пальто она ворвалась, как вихрь, с развевающимися волосами, рот растянут в улыбке, возбужденно переговариваясь на ходу со своей спутницей, девицей малозаметной. Сели через пару столиков от Филипа, заказали: «cafe creme» и «tarte aux pommes».[2]2
Кофе со сливками, яблочный пирог (франц.)
[Закрыть] Судя по акценту, не француженки.
Как завороженный смотрел Филип на девушку с растрепавшимися волосами; облокотившись на узенький столик, она что-то шептала некрасивой, энергично жестикулируя. Ее темноволосая подруга, одетая не так броско, в скромном коричневом пальто, слушала и кивала, изредка вставляя слово без особых эмоций.
Та, светловолосая с серебристо-серыми глазами, явно вела в их дуэте. Незаметно, под прикрытием газеты, Филип установил выдержку и диафрагму. Убедившись, что девушки в его сторону не глядят, он поднял «никои», мгновенно навел на резкость, чтобы успеть схватить самый выразительный кадр. И в тот момент, когда его палец нажимал на кнопку, девушка внезапно, будто что ее подтолкнуло, обернулась, глаза смотрели прямо в объектив.
– Questce que vous faites?[3]3
Вы что это делаете? (франц.).
[Закрыть] – сказала она сердито. Филип повел плечами, улыбнулся, с невинным видом произнес:
– Une photograph[4]4
Непр, франц. – фотография.
[Закрыть].
Уловив нетвердость его французского, девушка сдвинула брови, бросила:
– Batard[5]5
Зд. Убожество! (франц ).
[Закрыть]!
Филип рассмеялся, шутливо салютуя, поднял чашку:
– Бан фук той!
Девушка от удивления раскрыла рот.
– Простите, что? – два слова, вырвавшиеся по-английски, выдали чисто бостонский выговор.
– Вьетнамский жаргон, нечто вроде: «Не заносись, пупсик!» – ответил он с усмешкой. Она вспыхнула:
– Ты американец?
– Точно!
Сердитое выражение сменилось презрительным. Окинув Филипа взглядом, она съязвила:
– Хорош солдат, с такими патлами! Филип выставил вперед руку без мизинца.
– Я фотограф. – И снова, не дав ей опомниться, нажал кнопку, чтоб схватить гримасу гнева у нее на лице.
– Мерзавец!
– Ой, смотри, нарвешься!.. Повторяю: не заносись, пупсик! Работа у меня такая, снимать…
– И вьетнамский прилично знаешь?
– Так, говорю… – пожал плечами Филип.
– Ты там был? – спросила она уже без иронии. Подруга стала проявлять легкое беспокойство, очевидно, уже нарывалась с ней на подобное, знает, чего можно ждать.
– Полтора года, – сказал Филип, поднял чашку, одарив девушку одной из самых обольстительных своих улыбок. – Угостите шоколадом? А я за это расскажу про Вьетнам.
– Идем! – ответила она.
Так все это началось.
С первого же момента их захлестнуло волной страсти. Ее звали Хезер Фокскрофт, а ее тихую подругу – Джанет Марголис. Оказались соседками по комнате. Джанет училась в Сорбонне, на факультете изящных искусств. Хезер танцевала в кордебалете во французской постановке мюзикла «Волосы» и попутно посещала занятия, по разным видам хореографии. Они жили в Cite Universitaire[6]6
Университетский городок (франц.).
[Закрыть], в общежитии для студентов-американцев, и у обеих постоянно не хватало денег. Обе уроженки Бостона, из Бикон-Хилл[7]7
Аристократический жилой район в Бостоне
[Закрыть]. Отец Хезер – генерал, отец Джанет – видный юрисконсульт по вопросам налогообложения. Обе баловались травкой и гашишем, если удавалось разжиться, обожали Боба Дилана и Германа Гессе и нарочито вызывающе клеймили родителей и их среду.
Когда много позже Филип спросил Хезер, что думала она, заговаривая с ним тогда в кафе, та призналась, что мгновенно почувствовала неудержимое влечение, нараставшее все сильней от интуитивного сознания, что это чувство взаимно. Просидев с ними в кафе часа два, Джанет наконец сообразила, что к чему, и откланялась, сославшись на занятия и экскурсию в Лувр.
А Хезер пошла с Филипом в его крохотную квартирку; они выкурили по тоненькой контрабандной таиландской сигаретке, и началась любовь. Воспитанный на случайных юношеских связях и еще более случайных – в Сайгоне, Филип предчувствовал обычный, не лишенный приятности роман и никак не ожидал, что столкнется с таким страстным чувством.
В любви Хезер было что-то почти мужское: в жаркие часы их свиданий Филип ощущал этот мощный напор, неисчерпаемое сильное чувство, с каким не сталкивался ни разу в жизни.
К вечеру оба выдыхались, блестевшие от пота тела замирали поверх сбитых в кучу простынь. Но еще хватало сил разговаривать до полуночи, только потом, почувствовав голод, они брели по темным переулкам в поисках ночного кафе. Разыскав и утолив голод, говорили снова и снова, пока не вставал бледный рассвет на все еще пасмурном зимнем небе Парижа.
Шли недели. Влюбленные практически не разлучались. Не виделись только, если она выступала или ходила на занятия. Преданная подруга Джанет не мешала им, ей оставалось лишь издали наблюдать за лихорадочным развитием романа.
Оба с сильным характером, оба не привыкшие уступать, Филип с Хезер часто ссорились. Отчаянная оптимистка, Хезер все еще носилась с лозунгами шестидесятых, вечно в поисках какого-то идеального умиротворения и гармонии, и до самозабвения верила во всеобщее равноправие. Читала Гессе, Гегеля, Библию, Брехта, все стремясь отыскать некий чудесный путь к спасению человечества, горячо выступая в его защиту. Филип только качал головой да вставлял рассказы про то, как сопливые мальчишки в душных джунглях истязают пленных, как сжигают напалмом деревни под душераздирающий катаклический вой бомб «Гроза земли». Филип считал, что его задача – отразить безумие, охватившее мир, в то время как Хезер кричала, что человечеству свойственна доброта и надо просто указать людям верный путь. Любовь Хезер и Филипа – такая огромная, всепоглощающая, абсолютная – не могла длиться вечно.
Полгода длилась страсть, не утихая. Под конец она обескровила обоих. К весне семьдесят первого стало ясно, что Филип и Хезер до дна исчерпали друг друга. Хезер стала замыкаться в себе, ходила молчаливая, отрешенная. Филип ожесточился еще больше и, не скрывая ненависти к миру, позволял себе смотреть на него лишь в объектив фотоаппарата. Не успев возникнуть, потерпела крах демократия в Бангладеш; в Лаосе начались военные действия; к власти в Уганде пришел Иди Амин. Как-то в метро они сцепились по поводу только что просмотренного на Елисейских полях фильма «Механический апельсин» и попросту разругались. После чего сгоряча, еще не осознав все как следует, Хезер бросила свои уроки и решила отправиться с Джанет на попутках в Индию, Филип же дал согласие заказчику из Северной Ирландии. Снимок «Хезер. Орли, 1971» он сделал как раз перед посадкой в самолет до Дублина. С тех пор они с нею не виделись.
Вплоть до сегодняшнего дня.
И увидев ее, Филип ощутил, как бешено, словно двенадцать лет назад, заколотилось сердце.
– Прелестно выглядишь, – сказал он.
Она стояла у чердачного окна, смотрела на улицу, вся какая-то напряженная, скованная. Но выглядела и в самом деле прелестно. Очень скромные юбка и блузка; но даже в этой маловыразительной одежде заметно, что фигура ее чуть изменилась. Волосы подстрижены, потемнели, во взгляде уже нет девической беспечности. Это была все та же Хезер, но время или жизнь – а может, и то и другое – пригасили горячность, огонь в глазах.
Хезер обернулась, руки защитным жестом скрещены на груди. Улыбнулась, чуть слышный призвук вырвался было из гортани, но замер.
– Ты тоже..
И между ними, как ржавый гвоздь в кровле, завязла тишина.
– Может, кофе хочешь? – предложил Филип, махнув в сторону кухни. – Сядем за стол… Хезер мотнула головой.
– Нет, лучше здесь! Наверно, помнишь, не люблю сидеть.
– Конечно, ради бога… – отозвался Филип.
Закурил, встал на невысокий подоконник.
Хезер прошла вдоль стены по едва оставшемуся среди хаоса проходу, рассматривая фотографии. Филип скользил взглядом по стройной спине, ногам, красивому изгибу бедер, чувствуя, как подступает возбуждение. Закрыл глаза, чтобы прогнать его.
Хезер повернулась, пошла в его сторону.
– Ты все такой же. По-прежнему гибель и смерть.
– Ну, не только, – Филип попытался изобразить улыбку. – Случается, иное снимаю.
Она кивнула; ее ладонь легла на деревянный подоконник, совсем рядом с голой ногой Филипа. Хезер поводила пальцем по многократно крашенной поверхности, убрала руку.
– Знаю. В Мехико мне попался твой фотоальбом. Даже всплакнула, когда ту фотографию увидела. Мой уход…
– И мой, – поправил Филип. Она кивнула.
– Да… наверное, так…
Снова ладонь легла на подоконник, пальцы, приковывая внимание их обоих, гладили дерево.
– А почему вдруг в Мехико? – спросил Филип.
– Не поверишь…
Она улыбнулась; снова Филипа мгновенно обдало жаром.
– Рискни! – усмехнулся он. – За эти двенадцать лет я столько перевидал, ничем не прошибешь.
– Собиралась принять обет…
– Обет? – воскликнул Филип. Она кивнула.
– Хотела стать монахиней. Восемь лет провела при ордене «Сестер милосердия», сначала просто так, потом послушницей.
– Ну и… стала? – поспешно спросил Филип, боясь, что Хезер замкнется в себе, не доскажет до конца.
– Не смогла… Веры не хватило. Понимаешь, иссякла… Хезер запнулась.
– И что же?..
Она слегка подалась от окна, лицо попало в тень оконного переплета.
– Захотелось снова домой, снова вернуться к обычной жизни, только все так переменилось за годы… Виделась с отцом, он сказал, что ждет меня. Но я не поверила, отправилась к Джанет…
– К Джанет Марголис? Хезер кивнула.
– Она теперь живет в Канаде, в Торонто. У нее ребенок. Поехала к ней, пожила немного. Появились новые друзья или что-то в этом роде. Убеждали меня не ездить к отцу, к тебе, но как я могу…
– Ты виделась с отцом?
– Да, вчера, – ответила Хезер. – Он теперь переехал в Вашингтон. По-прежнему на генеральской должности. Его даже повысили. Уже не три, а четыре звездочки. Начальник штаба армии.
– И ко мне приехала…
Хезер улыбнулась. Сказала задумчиво:
– Моих друзей это явно не обрадует. Для них ты самый опасный человек.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?