Читать книгу "Прерванная связь"

Глава 6

– Вот же мудила! – эмоционально констатирует Рейна, когда я замолкаю.

– Угу.

– Но аборт ты так и не сделала. Почему?

– Я… не смогла.

Отчасти благодаря врачу, который дал мне три дня на раздумья, и матери, которая смогла убедить меня не делать этого. Она рассказала, что у меня могла быть старшая сестра или брат, но из-за решения сделать аборт этого не случилось, а мама чуть не лишилась возможности иметь детей вообще. Я появилась только спустя четыре года после их тщетных попыток.

Когда папа узнал о моей беременности, он попытался выяснить, кто отец ребёнка, но я так глубоко ушла в себя, что до меня было не достучаться. Я не хотела говорить им – да вообще никому – что связалась с Шефером. Почему-то чувствовала, что это ни к чему хорошему не приведёт, а папа всегда недолюбливал их семью – точнее, Конрада.

Лили родилась здоровой девочкой весом три килограмма. Она так звонко и заливисто кричала, что врачи сразу окрестили её будущей певицей. Как выяснилось, она была зачата примерно в конце августа. Иронично – будто сама жизнь пыталась удержать нас рядом. Но когда я узнала об этом, мне уже было всё равно.

«Я не хочу этого ребёнка».

Эта мысль пришла сразу. Сначала – когда я узнала о беременности. Потом – когда впервые взяла Лили на руки. Внутри меня не было радости, лишь пустота. Ни любви, ни нежности, ни того самого материнского инстинкта, о котором все говорят с таким благоговением, я не испытывала. Только усталость и желание, чтобы всё это оказалось ошибкой. Чтобы мне позволили вернуться назад. В жизнь, где я – просто Адель Мари Бергер. Девочка. Дочка. Не мать.

Но назад пути не было.

Первый год её жизни прошёл как в тумане. Я делала всё, что должна: кормила, переодевала, укладывала спать. Но механически, без эмоций, как будто это происходило не со мной. Когда она плакала, звук её плача проходил сквозь меня, не задевая ничего внутри. И от этого я начинала ненавидеть себя. Какая мать так чувствует?

Никакая.

Значит, я – не мать.

Я не сразу поняла, что нахожусь в депрессии. Сначала исчезли силы, потом интерес ко всему вокруг. Потом – я сама.

Ещё во втором триместре я взяла академический отпуск в институте, чтобы прийти в себя и научиться быть матерью. Я говорила всем, что обязательно вернусь. Но прошёл год, и ничего не изменилось. Музыка, которая когда-то была моим дыханием, больше не вызывала во мне ничего. Ноты на бумаге казались чужими, пианино всё так же стояло в углу гостиной с закрытой крышкой, и я месяцами не прикасалась к клавишам. Когда пришло время подавать документы на возвращение, я долго смотрела на экран ноутбука и в итоге просто закрыла его. Так я окончательно ушла из института своей мечты.

После этого я совсем перестала выходить из дома, перестала отвечать на сообщения друзей, перестала даже смотреть в зеркало. Я существовала, не жила. Моё тело было рядом с ребёнком, а сознание – где-то очень далеко.

Я перестала кормить её грудью, потому что молоко пропало. Врачи заключили – стресс. Организм отказывается. Я и так это знала, ведь сама осознанно отказывалась от всего. Но в первую очередь – от неё. От маленькой девочки, которая ни в чём не была виновата.

Меня спасли родители. Они ни разу не упрекнули меня в беспечности, они просто были рядом и во всём помогали. Мама возилась с Лили, кормила её, меняла пелёнки, играла с ней. Папа молча приносил мне чай и оставлял его на тумбочке, даже зная, что я не притронусь к нему.

Однажды мама села рядом со мной и тихо, осторожно сказала:

– Ади, милая, тебе нужно поговорить с кем-то. С тем, кто не часть семьи.

Сначала я отказалась. Мне казалось, что это бессмысленно. Но потом согласилась, потому что хуже уже всё равно быть не могло.

На терапии собирались люди с разными проблемами: кто-то с тревогой, кто-то с депрессией, кто-то с трудностями в отношениях. Но все приходили за одним: чтобы быть услышанными.

Именно там я впервые произнесла вслух:

– Я не люблю своего ребёнка.

Я ждала, что меня осудят, но этого не произошло. Никто не смотрел на меня с отвращением. Никто не говорил, что я чудовище. Мне просто дали высказаться, и пока я говорила, внутри становилось чуть менее тесно.

Именно там я позже познакомилась с Рейной. В то время она потеряла отца, переживала тяжёлую болезнь матери и одновременно пыталась справиться с уходом парня, который бросил её, узнав о беременности.

Позже мы начали разговаривать после сеансов. Она не задавала лишних вопросов, не жалела меня и не учила жить, потому что сама училась. Рейна стала для меня настоящим примером и мощным пинком под зад. У неё не было никакой поддержки, но она всё равно не опустила руки. Она заботилась о матери, любила своего ребёнка и ей ещё хватало сил работать в двух местах. В сравнении с ней моя жизнь казалась курортом, ведь мне во всём помогали оба родителя, и я могла не работать вообще.

После терапии и бесед с подругой мне стало легче. Но я всё ещё смотрела на Лили и думала о том, что она заслуживает кого-то другого, кого-то лучше. Настоящую мать.

Не меня.

И однажды, когда Лили исполнился год и один месяц, она посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами и вдруг сказала:

– Ма-ма.

Это было первое слово, которое она произнесла осознанно.

Мама.

Не бабушка, не дедушка, которые проводили с ней бо́льшую часть времени.

Я.

В этот момент что-то внутри меня сломалось и одновременно собралось заново. Она выбрала меня. Несмотря ни на что. Несмотря на всё, чего я не дала ей, она всё равно выбрала меня.

И тогда я приняла решение: я больше не буду прятаться. Я больше никогда не буду слабой и стану той матерью, которую она заслуживает.

Когда Лили исполнилось три, я снова поступила в университет, но уже в другой, попроще. Педагогический факультет, музыка с углублённым изучением английского. У меня больше не было желания петь, пение стало чем-то механическим. И, может быть, именно поэтому преподавание стало для меня тем, что нужно: можно было отдавать ученикам знания и эмоции, не превращая себя в бездушного робота на сцене.

Я училась ночами, когда Лили спала. Родители всё так же помогали мне, забирали её из сада, сидели с ней во время экзаменов. После окончания университета я подала документы в начальную школу на должность учителя музыки. Мне казалось, что это моё место. Младшие дети, более мягкая среда, меньше давления. Но вакансию уже закрыли, и вместо этого мне предложили ту же должность в гимназии, где работала моя мать. Официальный контракт, высокая зарплата (даже несмотря на отсутствие опыта), оплачиваемый отпуск, больничные, социальные гарантии. Всё это звучало почти как сказка. Я согласилась, потому что знала, что лучше вряд ли найду.

Первый год в гимназии оказался настоящим адом. Мне было двадцать пять, но выглядела я на двадцать. Невысокая, сильно похудевшая из-за стресса, без громкого поставленного голоса. Дети чувствуют слабость сразу. Они не воспринимали меня всерьёз, шептались за спиной, огрызались.

Самыми смелыми были старшие классы.

– Фрау Бергер, вы точно учительница, а не стажёрка?

– Вас сюда по блату взяли?

– Адель, ты слишком горячая для училки. Может, погуляем после уроков?

– Если мы будем хорошо себя вести, дадите свой номер, Фрау Бергер?

В первые недели я возвращалась домой со слезами на глазах. Казалось, что я снова та восемнадцатилетняя девчонка, которая не справляется. А мне не нравилось чувствовать себя беспомощной.

Я начала учиться смотреть прямо, молчать так, чтобы тишина становилась тяжелее слов. Стала жёстче, чем я есть на самом деле. Изменила себя внешне. Рейна прозвала меня мышкой из-за сходства с Гайкой99
  Гайка Гаечный ключ (англ. Gadget Hackwrench, дословно «Гаджет Гаечный ключ») – героиня мультсериала «Чип и Дейл спешат на помощь» 1989 года от Walt Disney Television Animation и связанных с ним проектов.


[Закрыть], любимой героиней её сына. Поэтому я обрезала свои светлые длинные волосы по плечи и покрасила их в тёплый каштановый цвет, чем привела отца в ужас. Удобные балетки сменила на туфли на каблуке, вместо блузок – закрытые строгие платья. Смотря в зеркало, я больше не видела девочку. Я видела женщину. Взрослую, решительную, готовую быть сильной ради себя и своей дочери. И постепенно дети перестали видеть во мне свою одноклассницу. Они стали видеть границу. И больше не переходили её.

Лили росла. Сначала это было почти незаметно. Новые слова, новые привычки, новые вопросы – простые и безобидные.

«Почему небо голубое?», «А почему кошки мурлычут, а свинки хрюкают?», «Почему зимой холодно?»

Я охотно отвечала на всё, спокойно, терпеливо, даже когда уставала. Потому что теперь я была матерью. Настоящей матерью. Я научилась ею быть.

Но потом пришли другие вопросы. Те, к которым невозможно подготовиться.

Это было вечером. Лили уже почти шесть, мы сидели на кухне после ужина. Она рисовала, высунув кончик языка, я мыла посуду.

– Мамочка?

– Да, золотце?

– А где мой папа?

Моя рука замерла, сердце сделало один тяжёлый удар, потом второй. Я медленно поставила кружку на стол и повернулась к ней.

– Почему ты спрашиваешь?

Она пожала плечами, не поднимая глаз от рисунка.

– У всех есть папа. У Лены есть. И у Евы. И у Ральфа. Они приходят за ними в садик иногда.

Пауза.

– А у меня нет. Почему?

Мой взгляд опустился на лист бумаги перед ней. Три фигуры. Посередине – маленький ребёнок в зелёном сарафане с раскинутыми руками. С одной стороны – женщина в платье в горошек, как у меня. С другой – мужчина в чёрной рубашке и штанах. Они держали ребёнка за руки.

Семья.

Полноценная. Правильная. Такая, какой у неё никогда не было.

Лили тщательно закрашивала мужчине рубашку чёрным карандашом, стараясь не выходить за контур. Аккуратно, с любовью, которой неоткуда было взяться. Отцу, которого она никогда в жизни не видела.

У меня перехватило дыхание. Потому что в её мире он существовал. Живой, настоящий, стоящий рядом с ней.

А в моём его не было.

И никогда не будет.

Сначала я попыталась уйти от ответа. Сказала, что семьи бывают разными. Что у неё есть я, есть бабушка и дедушка. Она слушала, кивала. И на какое-то время успокоилась.

Прошли недели, потом месяцы. В один из вечеров Лили вдруг снова подняла на меня свои серьёзные голубые глаза и начала заваливать меня вопросами:

– Мамочка, а как выглядит мой папа?

Или:

– Он меня видел?

Или:

– А как его зовут?

Каждый раз внутри меня что-то лопалось. Каждый раз я чувствовала, как трещал под ногами тонкий лёд, по которому я так осторожно ходила все эти годы.

И однажды я не выдержала. Я устала после работы, после бесконечных голосов, вопросов, требований. У меня не осталось сил на разговоры.

Лили стояла в дверях кухни, маленькая, лохматая, в своей любимой пижамке с выцветшими звёздами.

– Мамочка?

Я уже знала, что она спросит.

– Ты точно не знаешь, где папа?

Я вздохнула.

– Знаю.

Её чудесные глаза расширились.

– Правда? Где он?

Я зажмурилась всего на мгновение, чтобы не видеть этой чистой радости. Чтобы набраться решимости для очередной лжи.

Открыв глаза, заставила себя говорить спокойно.

– Он умер.

Лили замерла.

– Умер?

Я кивнула.

– Да. Давно. Когда ты была совсем маленькой.

Ложь обжигала горло. Я сказала это ужасное слово специально, чтобы в её детской голове не возникало надежды, которая могла бы разбить её сердце позже. Чтобы она не вздумала искать его, когда вырастет.

Дочка смотрела на меня долго, не моргая. Как будто пыталась понять, как должен чувствовать себя человек, услышав такое.

– А он… любил меня?

Этот вопрос почти физически сделал мне больно.

– Да, – прошептала я. – Очень.

Она молчала, закусив нижнюю губу. И я увидела, как в её глазах погасло что-то. Тот самый маленький огонёк надежды, который, оказывается, всё это время там был.

Затем Лили медленно кивнула. Она приняла мой ответ. Потому что дети верят своим матерям. Безусловно. Безоговорочно.

– Я пойду спать, – тихо сказала она.

– Хорошо, золотце.

Она ушла, а я осталась стоять посреди кухни, не в силах пошевелиться, пытаясь сдержать рыдания, душащие горло.

В ту ночь я долго сидела на краю её кровати. Слушала её ровное дыхание, смотрела на светлые кудрявые волосики, пухлое личико, такое спокойное, доверчивое. И ненавидела себя и её отца за ложь, которую пришлось сказать. За собственную слабость. За то, что украла у неё правду.

Но так нужно.

Я повторяла это снова и снова, как молитву.

Так. Нужно.

Потому что некоторые двери должны оставаться закрытыми. Потому что некоторые люди не заслуживают быть чьими-то отцами. Пол Шефер осознанно сделал свой выбор пятнадцать лет назад, когда заблокировал меня. С тех пор в нашем мире для него нет места. Есть только я и моя дочь.

После того вечера Лили больше не спрашивала про отца. Ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Слово «папа» исчезло из её словаря так же быстро, как исчезает свет в окнах, когда в доме гаснет электричество.

Сначала я думала, что она просто приняла эту новость и успокоилась.

Но как же я ошибалась.

Лили больше не задавала вопросов вообще ни о чём, она просто изменилась. Раньше по вечерам она носилась по гостиной с дедушкой, визжала от смеха, строила из подушек крепости и объявляла их королевствами, а папа подыгрывал ей с таким азартом, будто сам был ребёнком. Теперь она чаще сидит наверху одна. Улыбается реже, сдержаннее, будто экономит радость. Она всё ещё обнимает меня по утрам и вечерам, но по-другому. Осторожно. Как будто боится, что я могу сломаться. Исчезнуть. Или тоже… умереть.

Когда ей исполнилось десять, изменения стали ещё заметнее. Переходный возраст пришёл не с криками и хлопаньем дверей, а с тишиной. Она закрывалась в своей комнате, начала носить наушники, спрашивала всё у «Гугла», а не у меня. На вопросы отвечала коротко и сухо.

– Как дела?

– Нормально.

– В школе всё хорошо?

– Да.

Она перестала рассказывать мне о мелочах: о том, кто с кем поссорился, кто в кого влюбился, какие глупости творят одноклассники. Раньше она делилась всем. Теперь – почти ничем.

Иногда я сижу у её двери и думаю, что это расплата. За ту ложь. За то, как тогда погас огонёк в её глазах. За то, что я решила за неё, какую правду она заслуживает.

Я говорю себе, что это просто возраст. Что все дети со временем отдаляются. Что это нормально. Но в глубине души я знаю: что-то в ней надломилось тогда. Она приняла мою версию мира, приняла смерть человека, которого никогда не знала. И в тот момент стала чуть старше, чем должна была быть.

Иногда я захожу к ней поздно ночью, когда она крепко спит. Сажусь на край кровати и смотрю на её лицо – уже не круглое детское, а вытянувшееся, острое. С каждым днём в ней проявляется всё больше отцовских черт, а мои исчезают, неизменными остаются только светлые волосы и голубые глаза. И это убивает меня. Она моя. Почему она так похожа на него? Это несправедливо.

Я не знаю, вспоминает ли она тот рисунок. Но я помню. Каждую линию, каждый штрих карандаша.

Иногда мне кажется, что правда скоро выйдет наружу. Что однажды Лили посмотрит на меня и скажет:

– Ты мне соврала.

И тогда мне придётся снова выбирать между страхом и честностью. Между прошлым и будущим.

Но пока она молчит, молчу и я.

– Почему ты не рассказала ему о ней? – спрашивает Рейна, которая за время моего монолога уже успела приехать домой и приготовить завтрак для своего четырнадцатилетнего сына Каспара.

Рейна до сих пор такая же одинокая мать подростка, как и я. Сейчас она работает финансовым аналитиком в банке, продолжает ухаживать за больной матерью, а её сын растёт настоящим мужчиной. Я восхищаюсь её силой духа и буду только рада, если у них со Стефаном всё сложится. Вчера он показался мне довольно милым джентльменом.

– Потому что он не заслуживает знать. Тем более сейчас. И ты ведь сама слышала его вчерашние слова про детей.

– А если он узнает? Если догадается?

– Как? Он улетел, Рейна. К тому же он совсем не помнит меня и даже не знает, что я была беременна.

– Может, и правильно сделала, что не рассказала. Не понимаю только, чем этот самовлюблённый ублюдок мог тебе понравиться. В универе он со всеми, кроме Стефана, общался свысока, ведь папины деньги давали ему чувство превосходства. Стефан тоже из богатой семьи, но никогда не кичился этим.

– Со мной он был другим.

– Ну конечно. Тогда почему вы сейчас не вместе? Он даже не узнал тебя, Ади. Девчонку, с которой не вылезал из постели всё лето! Да он должен был хотя бы на ощупь помнить твоё тело.

– Сомневаюсь, тогда моё тело было совсем другим…

– Неправильный ответ, глупая! – фыркает Рейна. – Он просто заносчивая свинья, которая ничего дальше своего носа не видит, признай это. Как после всего, что он сделал, ты вообще захотела его?

– Я не знаю, Рейна! Видимо, нахлынули воспоминания, да и текила благоразумия не добавила. Если ты разочаровалась во мне после этого, я пойму.

Подруга хохочет – нет, точнее, ржёт.

– Мышка моя, кто я такая, чтобы судить? Напомнить тебе вообще, сколько времени твой нежный пестик не трогала мужская тычинка?

– Боже, Рейна…

– Пятнадцать лет, Ади! Ты не трахалась с мужиком пятнадцать лет и думаешь, я буду злиться из-за того, что ты перепихнулась с Шефером?

– Я…

– Каспар, уши не развешивай, уйди с кухни! – вдруг кричит она, и я прикрываю лицо рукой. Боже, он всё слышал.

– Но мам, я же завтракаю… – звучит недовольный голос парня.

– Поешь в своей комнате. Живо к себе! – раздаётся скрипучий звук отодвигающегося стула и демонстративный топот. – Итак, на чём мы остановились? А, да я готова Шеферу зад расцеловать. Если он, конечно, удовлетворил тебя ночью.

– Ну хватит! – срываюсь я. – Закрыли про него тему. И вообще, у меня для тебя радостная новость. Пока я ехала домой, вновь решила начать ходить на свидания. С мужчинами постарше, которых не будет пугать женщина с ребёнком.

Ирония в том, что Шефер всё ещё остаётся моим первым и единственным сексуальным партнёром, хотя на свидания я начала ходить около пяти лет назад, когда Лили подросла и моя жизнь более-менее устаканилась. Но до серьёзного пока ни с кем не доходило: максимум – кино, кофе, прогулка, а вся близость – поцелуй на прощание. И на этом всё заканчивалось.

Я никогда не была сторонницей отношений «на одну ночь», а после предательства Пола долго училась снова доверять мужчинам. А уж мысль лечь с кем-то в постель… Меня буквально воротило от чужих прикосновений, даже от чужого запаха рядом. Я строила вокруг себя аккуратную, спокойную жизнь. Работа. Лили. Родители. Порядок.

Без риска.

Но с личной жизнью как-то совсем не ладилось. Мужчины сначала улыбаются, проявляют интерес, говорят: «Ты удивительная». А когда узнают, что у тебя есть дочь – всё. Сначала они делают паузу, потом начинают отвечать реже. Потом – исчезают навсегда. Ребёнок для них, как предупреждающая табличка: «сложно», «чужая жизнь», «ответственность».

Но разве я могу их за это винить?

Некоторые даже честны и сразу говорят:

– Извини, я не готов.

В такие моменты я понимающе киваю и улыбаюсь. Я ведь и сама долго была не готова к собственной дочери. Но иногда, когда я возвращаюсь вечером в пустую спальню и ложусь в холодную постель, я чувствую это. Одиночество. Отчаянное желание ощутить крепкое мужское плечо рядом. Не просто тело – а партнёра. Равного. Взрослого. Того, кто не испугается фразы «у меня есть дочь».

Но таких, видимо, больше не существует. Рейне тоже в этом плане не везёт.

– Единственное твоё правильное решение за последние сутки, мышка, – как раз озвучивает она ответ на мою новость.

– Спасибо.

– Только пусть у твоих «мужчин постарше» хотя бы член встаёт, ладно? А то я тебя знаю.

Закатив глаза, я молча сбрасываю вызов.

∞

– Я планирую снять для нас небольшую двухкомнатную квартиру в центре, поближе к твоей школе, – сообщаю я Лили, когда везу её на день рождения к подруге.

Я давно об этом думаю. Не месяц и даже не год. Просто всё время находились причины отложить: работа, деньги, удобство, привычка. И вот мне уже тридцать три, а жить с родителями в тридцать – это уже не про «временно». Это про застрять.

Мне неловко. Неловко занимать их пространство, неловко возвращаться поздно, неловко каждый раз ловить их взгляды – тёплые, понимающие, от которых становится только хуже. Они никогда не жаловались. Наоборот, уверяют, что мы с Лили им нисколько не мешаем. Что дом без нас был бы пустым и тихим. Я знаю, они говорят это искренне. Но рядом с ними я чувствую себя так, будто всё ещё не выросла.

– Бабушка расстроится, – безэмоционально отвечает Лили, не отрываясь от телефона.

– Знаю. Но она поймёт. Ты не против?

– Мне всё равно.

Ладно.

– А как ты смотришь на то, если я снова начну ходить на свидания?

– Если это только ради того, чтобы найти мне нового «папу», то не стоит. Ни один мужик не заменит мне родного отца.

Я сглатываю и поворачиваюсь к ней на светофоре.

– Не ради этого. Просто я тоже человек, Лили. У меня тоже есть чувства и… определённые потребности.

Она поднимает голову и криво улыбается:

– Определённые потребности – это типа секс?

Я стойко выдерживаю её ехидный взгляд, затем включаю передачу и трогаюсь с места.

– Не только. Иногда людям просто нужен человек рядом. Поговорить, посмеяться, не ужинать в одиночку.

– Ты можешь всё это делать с бабушкой и дедушкой.

– Могу, но они семья. Это немного другое, Лили. Я имею в виду мужчину, кому буду небезразлична, на кого можно опереться так же, как бабушка опирается на дедушку. И если подвернётся… серьёзный вариант, я бы хотела иметь свой уголок, чтобы банально пригласить его на ужин. Понимаешь?

– Угу.

– Это не значит, что я буду водить к нам кого попало, совсем нет. И помни: никто не займёт твоё место. Никогда, – добавляю мягче.

Лили молчит, уставившись в окно. Потом тихо спрашивает:

– А если этот «серьёзный вариант» потом тоже исчезнет, как остальные, тебе будет больно?

– Нет. Тогда он просто будет тем, кто ушёл. А мы останемся.

Она снова поворачивает голову и долго смотрит на меня.

– Ты любила моего отца? – вдруг спрашивает она, и я буквально каменею от этого вопроса.

Ответить сразу не получается, и Лили замечает эту заминку.

– Тебе больно говорить об этом?

– Немного, – признаюсь я, не отрывая взгляда от дороги.

– Значит, любила.

– Это уже не имеет значения.

– Имеет. Зачем сейчас встречаться с тем, на кого будет плевать, когда он уйдёт?

Мои брови взлетают вверх.

– Я же не могу знать этого наверняка. Если он уйдёт – значит, не мой человек. Будет другой.

Лили фыркает.

– Звучит так, будто тебе плевать на любовь.

Я качаю головой и аккуратно паркуюсь на обочине перед двухэтажным домом.

– Нет. Просто я уже знаю, что если кто-то уйдёт, моя жизнь на этом не закончится. – Я смотрю на неё и с улыбкой добавляю: – Потому что у меня есть ты.

– Делай как знаешь, – вздохнув, отвечает дочь. – Но если у тебя закрутится что-то «серьёзное», не проси меня называть его папой.

– Разумеется.

– Мне пора. Ночую у Карлы.

– Помню.

Клюнув меня в щёку, она выходит из машины и вскоре исчезает внутри дома.

Без сил роняю голову на руль и испускаю стон.

«Ни один мужик не заменит мне родного отца».

Откуда это в ней? Откуда эта любовь к человеку, которого она никогда в глаза не видела? Что это – связь между дочерью и отцом? Или просто сила слова «отец»? Пустое место, которое детское воображение заполняет чем угодно, только не правдой.

В её голове он, наверное, высокий, смелый, весёлый. Не тот человек, который однажды спокойно выбрал другую жизнь, хладнокровно разбив чужое сердце.

Я медленно выдыхаю. Иногда мне кажется, что Лили любит не его, а саму идею отца. И с этим невозможно соперничать.

Вернувшись домой, открываю сайт знакомств на телефоне. Пальцы на секунду зависают над экраном. Глупо. Всё это кажется нелепым. Как будто я снова девчонка, которая не знает, во что ввязывается.

Но я уже давно не та девчонка. Пол Шефер был частью моей жизни. Важной, болезненной, но частью прошлого. И как бы Лили ни идеализировала человека, которого никогда не знала, правда остаётся простой: на Шефере свет клином не сошёлся. В мире миллионы мужчин. И где-то среди них наверняка есть тот, кто окажется достойным. Тот, рядом с кем мне не придётся чувствовать себя лишней, слабой или брошенной.

Я обязательно его встречу.

И в этот раз всё будет иначе.