Читать книгу "Ружье на динозавра"

Аристотель и пистолет

Откуда:

Шерман Уивер, библиотекарь

Дворец

Пауманок, Сьюанаки

Сашимат Делаваров

Цветочной Луны 3, 3097

Куда:

Мессиру Маркосу Кукидасу

Консульство Балканского содружества

Катаапа, Федерация Маскоги

Мой дорогой консул!

Вы, без сомнения, слышали о нашей славной победе при Птаксите, где наш благородный сашим разгромил тяжелую кавалерию ирокезов, блистательно применив копейщиков и лучников. (Я предлагал ему это много лет назад, но дело прошлое.) Вождь Сагоевата и бóльшая часть его людей из племени сенеков пали, а ирокезы племени онейда дрогнули еще до нашего контрудара. Посланники от Великого консула Лонг Хауса прибывают завтра для мирного пау-вау. Дороги на юг снова открыты, поэтому я шлю вам давно обещанный отчет о событиях, которые привели меня из моего собственного мира в этот.

Если бы вы могли остаться подольше во время последнего визита, мне кажется, я смог бы прояснить эти обстоятельства, несмотря на сложность языка и мою тугоухость. Но, возможно, если я представлю вам простое повествование о событиях в том порядке, как они случились со мной, правда все же откроется перед вами.

Знайте же, что я был рожден в мире, который выглядит на карте как этот, но очень отличается от него в том, что касается дел человеческих. Я пытался рассказать вам о некоторых триумфальных достижениях наших натурфилософов, о наших машинах и открытиях. Без сомнения, вы посчитали меня отъявленным лжецом, хотя и были слишком вежливы, чтобы сказать это.

Тем не менее повесть моя правдива, хотя по причинам, которые будут ясны позже, я не могу подтвердить ее. Я был одним из этих натурфилософов и командовал группой философов помоложе, вовлеченных в то, что мы называли проектом, в центре обучения под названием Брукхэйвен, на южном берегу Сьюанаки, в двадцати фарсангах от Пауманока. Сам Пауманок был известен как Бруклин и составлял часть еще бóльшего города под названием Нью-Йорк.

Мой проект имел дело с исследованиями пространства-времени. (Не думайте о том, что это может значить, а просто продолжайте читать.) В этом центре мы научились получать большое количество энергии из морской воды в процессе, который мы называли фьюжн. Благодаря ему мы достигали такой концентрации энергии в небольшом объеме, что могли бы свернуть сущность под названием «пространство-время» и перемещаться во времени, путешествуя в нем подобно тому, как наши другие машины путешествовали в пространстве.

Когда наши вычисления показали, что мы могли бы, теоретически, забросить объект в прошлое, мы начали строить машину для проверки этой гипотезы. Сначала мы построили маленькую пилотную модель. В ней мы посылали небольшие объекты в прошлое на короткие промежутки времени.

Начали мы с неодушевленных предметов. Затем мы обнаружили, что кролика или крысу тоже можно отправить в прошлое, не причинив им вреда. Переход во времени не был постоянным; он скорее действовал как один из тех мячиков на резинке, которыми играют гесперийцы. Объект оставался в желаемом периоде на промежуток времени, определенный энергией, использованной для его перемещения, и его собственной массой, а затем спонтанно возвращался во время и пространство, из которых стартовал.

Мы регулярно докладывали о наших успехах, но мой шеф был занят другими делами и много месяцев не читал наших отчетов. Однако, когда он получил известие, что мы заканчиваем машину, способную отправлять человека в прошлое, он осознал, что происходит, прочитал все наши предыдущие отчеты и вызвал меня.

– Шерм, – сказал он. – Я обсуждал этот проект с Вашингтоном и боюсь, что они смотрят на него скептически.

– Почему? – спросил я в изумлении.

– По двум причинам. Для начала, они думают, что ты вышел за пределы оговоренного. Они гораздо больше заинтересованы в проекте освоения Антарктики и хотят сосредоточить все наши ассигнования и мыслительные ресурсы на нем. Другая причина в том, что они откровенно напуганы этой твоей машиной времени. Предположим, ты отправился в прошлое, скажем, во времена Александра Великого и застрелил его прежде, чем он возвысился. Это бы изменило всю последующую историю, и мы погасли бы как свечи.

– Какая нелепость, – сказал я.

– Но что, что бы тогда случилось?

– Наши вычисления не окончательны, но предполагается несколько возможностей. Как вы увидите, прочитав отчет № 9, все зависит от того, какова кривизна пространства-времени в этой точке – положительная или отрицательная. Если положительная, то любые возмущения в прошлом будут скорее сглаживаться в последующей истории, так что порядок вещей останется почти идентичным по сравнению с тем, каким бы он был в любом случае. Если отрицательная, то события будут все больше и больше расходиться с их исходным сценарием во времени. Так вот, как я указал в этом отчете, подавляющие шансы в пользу положительной кривизны. Однако мы намерены принять все предосторожности и проводить наши первые испытания в течение коротких периодов, с минимальным…

– Довольно, – сказал мой начальник, подняв руку. – Это очень интересно, но решение уже принято.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что проект А–257 закрывается и заключительный отчет должен быть представлен немедленно. Машины следует демонтировать, а группу перевести на другой проект.

– Что?! – закричал я. – Но вы не можете остановить нас как раз в тот момент, когда мы на пороге…

– Извини, Шерман, но я могу. Это решил AEC на вчерашнем заседании. Это не было объявлено официально, но они дали мне ясные указания прихлопнуть проект, как только я сюда вернусь.

– Все эти паршивые, невежественные самодуры…

– Я понимаю, что ты чувствуешь, но у меня нет выбора.

Я не сдержался и начал возражать ему, угрожая продолжить проект в любом случае. Это было нелепо, потому что он мог легко сместить меня за неподчинение. Но я знал, что он ценил мои способности, и рассчитывал на его желание меня удержать. Однако он был достаточно умен и мог съесть свой пирог два раза.

– Если ты так к этому относишься, – сказал он, – подразделение ликвидируется здесь и сейчас. Твоя группа будет поделена между другими проектами. Тебя сохранят с твоим нынешним рейтингом и должностью консультанта. Когда ты одумаешься, возможно, мы подыщем тебе подходящую работу.

Я вылетел из его офиса и отправился домой, чтобы лелеять свою обиду. Тут я должен рассказать вам кое-что о себе. Я достаточно стар и, надеюсь, могу быть объективным. Поскольку лет мне осталось немного, нет смысла притворяться.

Я всегда был одиноким мизантропом. Меня очень мало интересовали и еще меньше нравились мои ближние, которые, естественно, платили мне тем же. Я был неловок и чувствовал себя чужим в любой компании. То и дело говорил что-то не вовремя и выставлял себя дураком.

Я никогда не понимал людей. Даже тщательно контролируя и планируя свои поступки, я никогда не мог угадать, как другие на них отреагируют. Для меня люди были и остаются непредсказуемыми, иррациональными и опасными безволосыми обезьянами. Хотя мне удавалось избежать худших промахов, скрывая свое мнение и следя за каждым сказанным словом, это им тоже не нравилось. Они считали меня холодным, чопорным, недружелюбным типом, в то время как я просто пытался быть вежливым и старался не оскорблять их.

Я никогда не был женат. Во времена, о которых идет речь, я почти достиг среднего возраста без единого близкого друга и с минимальным количеством знакомых, которого требовала моя работа.

За пределами работы меня интересовало только мое хобби – история науки. В отличие от большинства моих коллег-философов, я обладал историческим складом ума, с неплохими зачатками классического образования. Я входил в Общество истории науки и писал статьи для их периодического издания «Исида».

Я вернулся в мой арендованный домик, чувствуя себя Галилеем. В моем мире он был ученым, которого религиозные власти преследовали за его астрономические теории за несколько столетий до моего времени, так же как Джорджа Швартцхорна несколько лет назад в Европе этого мира.

Мне казалось, что я родился слишком рано. В мире, где наука продвинулась дальше, мой талант оценили бы, и решились бы мои личные проблемы.

Отчего же, думал я, наука так не развита? Я представил себе исторический период ее возникновения. Почему мои соотечественники, вступив в научную эру две – две с половиной тысячи лет назад, оставались на том же уровне, пока наконец наука не стала саморазвивающейся и самообеспечивающей себя областью? Я имею в виду – в моем мире.

Я знал ответы, к которым пришли историки науки. Один из них ссылался на влияние рабства, которое сделало труд бесчестьем для свободного человека; эксперименты и открытия никого не привлекали, поскольку выглядели как работа. Другой ответ указывал на примитивное состояние механических ремесел, таких как изготовление прозрачного стекла и точных измерительных приборов. Кроме того, эллины обожали наворачивать космические теории без достаточного количества фактов, в результате чего большинство этих теорий были безумно неверными.

Так что, думал я, может ли человек отправиться в этот период и, создав стимул в правильное время и в правильном месте, дать необходимый толчок всему развитию в правильном направлении?

Люди сочиняли фантастические истории о человеке, который отправился в прошлое и поразил аборигенов демонстрацией открытий будущего. Такой путешествующий во времени герой обычно плохо заканчивал. Люди древних времен убивали его как колдуна, или с ним происходил несчастный случай, или что-то еще не давало ему изменить историю. Но ведь, зная об этих опасностях, я мог бы избежать их, тщательно все спланировав.

Вряд ли было бы полезно взять в прошлое какие-то главные изобретения вроде печатного пресса или автомобиля и передать их предкам в надежде внедрить эти вещи в тогдашнюю культуру. Я не смог бы за разумное время научить предков обращаться с ними; или, если бы эти машины сломались или закончились расходные материалы, не было бы ни единого способа заставить их работать снова.

Что я должен сделать – так это найти ведущий разум эпохи и посеять в нем уважение к надежным научным методам. Это должен быть кто-то, и так уже известный в то время, иначе нельзя рассчитывать на его далеко и широко идущее влияние.

После изучения работ Мэй Сартон и других историков науки я выбрал Аристотеля. Вы слышали о нем, не правда ли? Он существовал в вашем мире, как и в моем. На самом деле вплоть до времен Аристотеля наши миры – это один и тот же мир.

Аристотель был одним из величайших умов человечества. В моем мире он был первым энциклопедистом; первый человек, кто пытался познать все, все записать и все объяснить. Еще он выполнил много хороших оригинальных научных работ, по большей части в области биологии.

Однако Аристотель пытался охватить такой объем и принял столько басен за факты, что принес науке не меньше вреда, чем пользы. Потому что, когда человек такого колоссального интеллекта ошибается, он увлекает за собой целые поколения умов послабее, которые цитируют его как безупречный авторитет. Подобно своим коллегам, Аристотель никогда не признавал необходимость обязательной проверки фактов. Так, хотя он и был два раза женат, он утверждал, что у мужчин больше зубов, чем у женщин. Ему и в голову не приходило попросить одну из своих жен открыть рот и посчитать у нее зубы. Он так и не понял, в чем необходимость изобретения и эксперимента.

Так вот, если бы я мог поймать Аристотеля в правильный период его карьеры, возможно, я бы смог дать ему толчок в правильном направлении.

Какой период подойдет? Обычно считается, что надо застать человека молодым. Но Аристотель всю свою молодость – с семнадцати до тридцати семи лет – провел в Афинах, где слушал лекции Платона. Я не хотел конкурировать с Платоном, личностью настолько подавляющей, что он мог веревки вить из любого, кто с ним поспорит. Его точка зрения была мистической и антинаучной, как раз то самое, от чего я хотел увести Аристотеля. Многие из интеллектуальных грехов Аристотеля можно отследить как влияние Платона.

Я подумал, что не стоит появляться в Афинах во время раннего периода жизни Аристотеля, когда он был студентом Платона, или позже, когда он возглавлял свою собственную школу. Я бы не смог выдать себя за эллина, а тогда эллины презирали всех неэллинов, которых называли «варварами». Аристотель в этом отношении был самым яростным ругателем. Конечно, это универсальный человеческий недостаток, но он был особенно распространен среди афинских интеллектуалов. В его позднем же афинском периоде идеи Аристотеля уже слишком укоренились, чтобы пытаться их изменить.

Я пришел к выводу, что лучше всего мне встретиться с Аристотелем в то время, когда он учил молодого Александра Великого при дворе Филиппа Второго Македонского. Он, должно быть, воспринимал Македонию как отсталую страну, хотя ее двор и говорил на античном греческом. Возможно, ему было скучно с надутыми македонскими вельможами и их оленьей охотой в отсутствие интеллектуальной компании. Поскольку он наверняка считал, что македонцы недалеко ушли от варваров, еще один варвар не будет так выделяться, как в Афинах.

Конечно, чего бы я ни достиг с Аристотелем, результаты будут зависеть от кривизны пространства-времени. Я не был до конца откровенен с моим начальником. Хотя уравнения скорее подтверждали гипотезу о положительной кривизне, вероятность ее не была подавляющей, как я заявлял. Возможно, мои действия мало повлияют на историю, а возможно, наоборот, последствия разойдутся, как круги по воде. В последнем случае существующий мир, как выразился мой начальник, погаснет, как свеча.

Что ж, в этот момент я ненавидел существующий мир и пальцем бы не пошевелил, чтобы сохранить его. Я собирался создать гораздо лучший мир и вернуться из античных времен, чтобы насладиться им.

Наши эксперименты показали, что я мог бы забросить себя в прошлое с точностью во времени около двух месяцев, а в пространстве – около двух фарсангов. Машина была оснащена органами управления для позиционирования путешественника во времени на Земле и доставки его в точку над поверхностью земли, которая не занята существующим твердым объектом. Уравнения показывали, что я буду оставаться в Македонии около девяти недель, прежде чем меня выбросит обратно в настоящее.

После того как решение было принято, я работал изо всех сил. Я позвонил моему начальнику (вы же помните, что такое телефон?) и помирился с ним. Я сказал:

– Я знаю, что вел себя как законченный дурак, Фред, но эта вещь для меня как ребенок; мой единственный шанс стать великим и знаменитым ученым. Я бы мог получить за это Нобелевскую премию.

– Конечно, я понимаю, Шерм. Когда ты возвращаешься в лабораторию?

– А что с моей группой?

– Я придержал бумаги насчет них, на случай, если ты передумаешь. Так что, если ты возвращаешься, в плане организации все останется как раньше.

– Тебе же все равно нужен окончательный отчет по проекту А–257, не так ли? – спросил я, стараясь не выдать себя голосом.

– Конечно.

– Тогда не давай механикам начинать разборку машин, пока я не допишу отчет.

– Этого не будет, я вчера запер все помещения.

– Хорошо. Я бы хотел запереться там с аппаратами и данными на какое-то время и настучать отчет, чтобы мне никто не мешал.

– Это подойдет, – сказал он.

Первым моим шагом в подготовке к путешествию стала покупка в компании театрального реквизита античного наряда. Он включал тунику до колена или хитон, короткий плащ для верховой езды или хламиду, вязаные лосины, сандалии, широкополую черную фетровую шляпу и посох. Я перестал бриться, хотя времени отрастить приличную бороду уже не было.

Дополнительное оснащение состояло из кошелька с монетами того времени, по большей части золотыми македонскими статирами. Некоторые монеты были настоящими, купленными у нумизматов, но большинство – копиями, которые я отливал сам в лаборатории по ночам. Я запасся деньгами достаточно, чтобы жить обеспеченно и дольше девяти недель, которые мне предстояло там оставаться. Это оказалось несложно, потому что покупательная способность драгоценных металлов в античном мире была в пятьдесят раз больше, чем в современном.

Кошелек я вешал на прочный пояс, надетый прямо на тело. На том же поясе висело метательное оружие, которое называется пистолет, я вам о нем рассказывал. Это был маленький пистолет, его еще называют револьвером. Я не собирался никого застрелить или вообще показывать это оружие, если не понадобится. Просто на крайний случай.

Я захватил также несколько научных устройств, чтобы произвести впечатление на Аристотеля: карманный микроскоп и увеличительное стекло, маленький телескоп, компас, наручные часы, фонарик, небольшую фотокамеру и некоторые лекарства. Я намеревался показывать эти вещи людям прошлого с величайшей осторожностью. После того как я подвесил все эти объекты в чехлах и коробочках на пояс, оказалось, что нагрузился я тяжело. На еще одном поясе – поверх туники – висели маленький кошелек для ежедневных покупок и универсальный нож.

Я уже неплохо знал древнегреческий язык, умел читать на нем, практиковался в разговорной речи и слушал ее на своей говорящей машине. Я знал, что буду говорить с акцентом, поскольку мы понятия не имеем, как в точности звучала речь античных греков.

Я решил поэтому выдавать себя за путешественника из Индии. Никто бы не поверил, что я эллин. Если бы я сказал, что прибыл с севера или с запада, ни один эллин не стал бы меня слушать, они считали европейцев воинственными и недалекими дикарями. Если бы я сказал, что прибыл из какой-то хорошо известной цивилизованной страны, как Карфаген, Египет, Вавилон или Персия, была бы опасность встретить кого-то, кто знал эти страны, и меня бы разоблачили как мошенника. Рассказывать правду о моем происхождении, не говоря уже о некоторых необычных обстоятельствах, было бы крайне опрометчиво. Меня бы посчитали безумцем или лгуном, в чем и вы лично меня подозревали не раз, как я догадываюсь.

За индийца же я, вероятно, сойду. В те времена эллины знали о той земле только несколько нелепых россказней; была еще книга сказаний об Индии, которые Ктесий Книдский собрал при персидском дворе. Эллины слышали, что Индия привечает философов. Поэтому мыслящие греки могли бы посчитать индийцев почти такими же цивилизованными, как они сами.

Как же мне назваться? Я выбрал распространенное индийское имя Чандра и переделал его в Зандрас, на эллинский манер. Я знал, что эллины сделали бы так в любом случае, поскольку звука «ч» в их языке не было, а также они предпочитали добавлять греческие флективные окончания к иноземным именам. Мне не следовало использовать мое собственное имя, которое даже отдаленно не звучало ни по-гречески, ни по-индийски. (Однажды я должен буду объяснить те нелепости в моем мире, из-за которых гесперийцев стали называть индийцами.)

Меня беспокоили новизна и чистота моего костюма. Он не выглядел поношенным, и я вряд ли мог бы разносить его в Брукхейвене, не привлекая внимания. Я решил, что, если спросят, мне следует сказать, что да, я купил его, когда приехал в Грецию, чтобы не бросаться в глаза в моем национальном наряде.

В те дни, когда я не рыскал по Нью-Йорку в поисках оборудования, я был заперт в комнате с машиной. В то время как мои коллеги думали, что я или пишу отчет, или разбираю машину, я готовился к путешествию.

Так прошли две недели, пока однажды я не получил записку от моего начальника с вопросом, как продвигается мой окончательный отчет.

Я понял, что пора немедленно привести мой план в действие, и послал ему записку: «Отчет практически готов для печати».

Той ночью я вернулся в лабораторию. Поскольку я делал это часто, охранники не обратили на меня внимания. Я прошел в комнату с машиной времени, запер дверь изнутри и разложил мое оборудование и костюм.

Я настроил машину так, чтобы высадиться вблизи Пеллы, столицы Македонии, весной 340 года до рождества Христова по нашей системе исчисления (976 год по-алгонкински). Я установил автоматический активатор, забрался внутрь и закрыл дверь.

* * *

Ощущение перемещения во времени описать невозможно. Чувствуешь острую мучительную боль, но совсем недолго, не успеваешь даже вскрикнуть. В то же время есть ощущение чудовищного ускорения, будто тебя запустили из катапульты, но ни в каком определенном направлении.

Затем сиденье пассажирского отделения провалилось подо мной. Послышался треск, и множество острых предметов впились в меня. Я упал на верхушку дерева.

Чтобы спастись, пришлось ухватиться за пару веток. Механизм, который доставил меня в Македонию, обнаружив твердые предметы в точке, где я должен был материализоваться, поднял меня над вершинами деревьев, после чего отпустил.

Это был старый дуб, только что отрастивший молодые побеги. Хватаясь за ветки, я обронил мой посох, который проскользнул через листву и с глухим стуком упал на землю под деревом. По крайней мере, он где-то приземлился. Раздался испуганный крик.

Античный наряд неудобен для лазания по деревьям. Ветки сбивали мой головной убор, или стаскивали с меня плащ, или тыкали в нежные места, не защищенные брюками. Спуск закончился скольжением, падением с высоты нескольких футов и кувырком в грязь.

Первое, что я увидел, подняв глаза, был дородный чернобородый мужчина в грязной тунике и с ножом в руке. Рядом с ним стояла пара волов, запряженных в деревянный плуг, у ног – кувшин с водой.

Пахарь, очевидно, закончил борозду и улегся отдохнуть сам и дать отдых животным, но вскочил на ноги после падения моего посоха, а потом и меня самого.

Вокруг простиралась Эматийская равнина, окруженная грядами каменистых холмов и скалистыми горами. Поскольку небо затянули облака и я не решился воспользоваться компасом, сориентироваться на месте было трудно. Неясно было и время дня. Самая большая гора в поле зрения – это, скорее всего, гора Бермион, значит, там запад. К северу виднелась какая-то вода. Это, надо полагать, озеро Лудиас. За озером поднималась цепь невысоких холмов. Бледное пятно на одном из ближайших отрогов могло оказаться городом, хотя мое зрение не позволяло различить детали, а взять с собой очки я не мог. Мягко расстилавшаяся равнина была поделена на поля и пастбища, с редкими деревьями и заболоченными участками. Сухая бурая прошлогодняя трава колыхалась на ветру.

Осознание всего этого заняло не больше мгновения. Затем мое внимание снова обратилось на пахаря, который что-то говорил.

Я не понимал ни слова. Но, с другой стороны, он, должно быть, говорил на македонском. Хотя его и можно рассматривать как диалект греческого, но настолько отличный от аттического, что понять его невозможно.

Без сомнения, человек хотел знать, что я делал на его дереве. Старательно улыбаясь, я медленно произнес на моем спотыкающемся греческом:

– Хайре! Я заблудился и залез на дерево, чтобы увидеть дорогу.

Он снова заговорил. Когда я не ответил, он повторил сказанное погромче, размахивая ножом.

Мы обменялись еще несколькими словами и жестами, но было очевидно, что ни один из нас не имел ни малейшего понятия о том, что пытается сказать другой. Пахарь начал кричать, как часто делают невежественные люди, когда встречаются с языковым барьером.

Наконец я указал на отдаленный мыс, вдававшийся в озеро бесцветным пятном, которое могло быть городом. Медленно и отчетливо я спросил:

– Это Пелла?

– Най, Пелла!

Вид у человека стал менее угрожающим.

– Я иду в Пеллу. Где можно найти философа Аристотеля?

Я повторил имя.

Он опять разразился тарабарщиной, но по выражению его лица я понял, что он никогда не слышал об Аристотеле. Так что я поднял мою шляпу и посох, прощупал через тунику, все ли мое снаряжение на месте, бросил крестьянину прощальное «Хайре!» и отправился.

К тому времени, когда я пересек грязноватое поле и вышел на тележную колею, задача выглядеть как бывалый путешественник решилась сама собой. При падении с дерева на одежде образовались зеленые и коричневые пятна от листвы и ветвей; плащ был изорван; ветки оцарапали лицо и руки; ноги до колена были измазаны грязью. Я также осознал, что для того, кто прожил всю жизнь с чреслами, по приличиям укутанными в брюки и нижнее белье, античный костюм кажется слишком продуваемым.

Я оглянулся, чтобы посмотреть на пахаря, который все еще стоял, оперевшись на плуг, и глядел на меня с озадаченным выражением лица. Бедный парень так и не мог решить, что ему делать после встречи со мной.

Когда я нашел дорогу, она оказалась не более чем двумя глубокими накатанными колеями, то с камнями, то с грязью, а то и с высокой травой между ними.

Я шел по направлению к озеру и обогнал по дороге нескольких людей. Тому, кто привык к интенсивному движению в моем мире, Македония показалась бы мертвой и пустынной. Я заговаривал с некоторыми людьми, но натыкался на тот же самый языковой барьер, что и с пахарем.

Наконец навстречу попалась запряженная двумя лошадьми коляска, которой правил крепкий мужчина с головной повязкой, в чем-то вроде килта и ботинках с высокой шнуровкой. Он притормозил, когда я махнул ему.

– Что такое? – спросил он на аттическом, немногим лучше моего.

– Я ищу философа, Аристотеля из Стагиры. Где можно его найти?

– Он живет в Миезе.

– Где это?

Человек махнул рукой.

– Ты идешь не в ту сторону. Отправляйся обратно по этой дороге, откуда пришел. У переправы через Боттиею будет развилка, иди направо и придешь в Миезу и Китион. Ты понял?

– Думаю, да, – сказал я. – Далеко это?

– Примерно две сотни стадий.

Сердце мое ухнуло в пятки. Двести стадий – это пять фарсангов, или добрых два дня пути. Я подумал о том, чтобы купить лошадь или повозку, но я никогда не ездил верхом, никогда не правил запряженными лошадьми, и вряд ли я смогу научиться достаточно быстро, чтобы от этого вышел какой-то толк. Я читал о Миезе, местонахождении Аристотеля в Македонии, но, поскольку ни на одной из моих карт ее не было, я предполагал, что это пригород Пеллы.

Я поблагодарил человека, который тронулся дальше, и последовал за ним. Не стану вас задерживать подробностями моего путешествия. Я ночевал под открытым небом, не зная, где располагаются деревни, на меня нападали сторожевые собаки, заживо ели комары. Когда я нашел место для второй ночевки, на меня набросились грызуны. Дорога огибала огромные болота, разбросанные по Эматийской равнине к западу от озера Лудиас. Несколько небольших потоков стекали с горы Бермион и пропадали в этом болоте.

Наконец я приблизился к Миезе, которая располагалась на одном из отрогов горы Бермион. Я устало тащился по длинному подъему к деревне, когда появились шестеро молодых людей на маленьких греческих лошадях. Я посторонился, но, вместо того чтобы проскакать мимо, они натянули поводья и взяли меня в полукруг.

– Кто ты? – спросил один малорослый юноша лет пятнадцати на беглом аттическом наречии. Этот блондин мог бы быть очень симпатичным, если бы избавился от прыщей.

– Я Зандас из Паталипутры, – сказал я, употребив старинное название Патны на Ганге. – Я ищу философа Аристотеля.

– О, да ты варвар! – прокричал Прыщавый. – Мы знаем, что Аристотель думает о таких, как ты, да, ребята?

Прочие присоединились, выкрикивая явно не комплименты и похваляясь тем, сколько варваров они убьют или возьмут в рабство, когда придет время.

Я сделал ошибку, позволив им понять, что я рассердился. Я знал, что это было неразумно, но не мог себя сдержать.

– Если не хотите помочь мне, тогда дайте пройти, – сказал я.

– Не только варвар, но еще и грубиян! – прокричал один из этой группы, гарцуя в неприятной близости ко мне.

– Посторонитесь, дети! – потребовал я.

– Мы должны преподать тебе урок, – заявил Прыщавый.

Другие захихикали.

– Лучше оставьте меня в покое, – сказал я, перехватив посох двумя руками.

Высокий симпатичный подросток потянулся и сбил с меня шляпу:

– Получай, трусливый азиат!

Ни секунды не размышляя, я выкрикнул оскорбительный эпитет на английском и махнул посохом. То ли молодой человек отклонился в сторону, то ли его лошадь шарахнулась, но я не попал по нему. По инерции посох просвистел мимо цели и его конец ударил по носу другую лошадь.

Пони жалобно заржала и сдала назад. Поскольку стремян у него не было, всадник соскользнул с крупа животного прямо в грязь. Лошадь унеслась.

Все шестеро завопили одновременно. Блондин, с особенно пронзительным голосом, выкрикивал какие-то угрозы. Внезапно я увидел, что его лошадь напирает прямо на меня. Прежде чем я смог увернуться, она толкнула меня плечом, и я полетел вверх тормашками, а животное прыгнуло через меня, пока я перекатывался по земле. К счастью, лошади не любят наступать на мягкое, благодаря чему я и спасся.

Я едва успел вскочить на ноги, как другая лошадь тоже понеслась на меня. Невероятным прыжком я убрался с дороги, но видел, что другие мальчики понукали своих лошадей, чтобы сделать то же самое.

В нескольких шагах от меня росла большая сосна. Я нырнул под ее нижние ветви, спасаясь от лошадей, бегущих прямо на меня. Юноши не могли заставить своих лошадей продраться сквозь эти ветви, поэтому они скакали вокруг и кричали. Что именно они кричали, я по большей части не мог понять, но ухватил одну фразу Прыщавого:

– Птолемей! Скачи обратно в дом и привези луки или копья.

Стук копыт удалялся. Видеть через сосновые иголки я не мог, но догадывался, что происходит. Юноши не пытались преследовать меня пешком, потому что, во-первых, предпочитали оставаться верхом, а если бы спешились, то могли бы потерять лошадей или не смогли бы снова их оседлать; во-вторых, пока я прижимался к стволу, им было бы затруднительно достать меня через путаницу ветвей, а я бы мог тыкать в них своей палкой, как я и делал. Хотя в моем мире я не считался очень высоким, но все же был гораздо крупнее любого из этих мальчиков.

Однако это было не главное. Я распознал имя «Птолемей», такое же носил один из соратников Александра. В моем мире он стал Птолемеем, царем Египта, и основал знаменитую династию. Тогда прыщавый юнец – это и есть сам Александр.

Я оказался в затруднительном положении. Если я останусь стоять, где был, Птолемей привезет какое-то оружие, чтобы попрактиковаться в стрельбе по мне как по мишени. Я бы мог, конечно, застрелить кого-нибудь из моего пистолета, что спасло бы меня на какое-то время. Но в абсолютной монархии убить одного из друзей принца короны, не говоря уже о самом принце, это не лучший способ дожить до старости, хотя меня и провоцировали.

Пока я обо всем этом думал и слушал крики нападавших на меня, камень просвистел в ветвях и ударился о ствол. Темный юноша, который упал с лошади, бросил его и подзуживал своих друзей делать то же самое. Я разглядел, что Прыщавый и другие спешились и рассеялись в поисках камней, изобилием которых славились Греция и Македония.