Читать книгу "Шпионское грузило"

Глава 6

Лондон. Август 1978 года

Фиона Сэмсон, женщина тридцати одного года, профессионально делавшая карьеру, обладала массой секретов, что всегда составляло ее особенность. На первых порах ей польстило предложение о сотрудничестве с лондонским Центром – самым секретным из всех тайных правительственных департаментов, – но по мере того как ее роль двойного агента, развиваясь и набирая обороты, становилась все сложнее, тогда порой Фиона чувствовала, что ноша становится для нее непосильной. Неизменно господствовало мнение, что двойной агент в конце концов теряет направление движения и перестает толком разбираться, на какую сторону он работает, но к Фионе это не относилось. Фиона не могла себя представить в роли человека, поддерживающего коммунистический режим: ее патриотизм имел глубокие корни в силу факта ее рождения в верхнем слое среднего класса. Терзания Фионы объяснялись не политическими колебаниями: она беспокоилась, что не сможет справиться с той огромной задачей, которая была на нее возложена. Вот Бернард как нельзя лучше подошел бы для роли двойного агента; как и большинство мужчин, он мог направить весь свой творческий потенциал на достижение цели, а его семья не имела бы никакого отношения к выполняемому заданию. Фионе это было не под силу. Она понимала, что, по мере того как задача будет забирать у нее все больше и больше сил, ей придется и больше отдаляться от мужа и детей и наконец – даже не поставив их в известность – оставить их, занявшись только своей собственной судьбой. Ее ожидала репутация предательницы, а на них должны были обрушиться ушаты грязи. Мысль об этом была просто нестерпима для нее.

Доведись ей переговорить с Бернардом на эту тему, все могло бы быть по-другому, но руководство решительно заявило, что муж ничего не должен знать о ее планах. Да и из разговора с Бернардом ничего хорошего не получилось бы. Фиона была не менее темпераментна, чем ее сестра, – экстраверт Тесса, но огонь ее страстей полыхал глубоко внутри, редко давая о себе знать. Порой или, точнее, довольно часто Фиона была бы рада быть такой, как Тесса. Она получала бы полное и глубокое удовлетворение и облегчение, выдавая на публику все свои эмоции – избавляясь от гнева или приступов мрачного настроения, которыми славилась ее сестра, но такой возможности у нее не было.

Обаяние Фионы и ее красота невольно заставляли выделять ее среди всех остальных женщин. Красота Фионы была отмечена тем холодноватым безукоризненным блеском, который свойственен недоступным манекенщицам с блестящих обложек модных журналов. К тому же у нее было точное и безукоризненное мышление, отточенное стараниями педантичных университетских преподавателей; она не могла не преуспеть во многих областях, но ей пришлось пожертвовать многими так и не осуществленными радостями женственности в стараниях успешно обойти своих коллег. И лишь редко – если не сказать никогда – окружающие делили с Фионой ее неудачи, ее напряжение и даже минуты большой радости. Эмоции такого рода она глубоко скрывала, этому научил ее отец. Он был самоуверенным и грубоватым человеком, который всегда хотел иметь сына, о чем он порой намекал своим двум детям – обе девочки, – при любой возможности утверждая, что мальчики не плачут.

Выйдя замуж за Бернарда Сэмсона, Фиона решительно и навсегда переменила свою жизнь. Это была любовь с первого взгляда. Она никогда раньше не встречала человека, подобного Бернарду. Большой, смахивающий на медведя Бернард был самым мужественным из всех, кого она знала. Во всяком случае, ему были свойственны черты характера, которые Фиона считала мужественными. Бернард к тому же был практичен. Он мог справиться с любой машиной и договориться с любым человеком. Конечно, он был типичным мужчиной-шовинистом, безапелляционным и самоуверенным. Ему никогда не приходило в голову помочь ей чем-то по дому, он даже не мог сварить себе яйцо. С другой стороны, он был неизменно весел, никогда не впадал в меланхолию и практически никогда не злился. Имея склонность к беспорядку, он никогда не обращал внимания на свою физиономию или внешний вид, никогда не важничал, не пыжился и, получая искреннее удовольствие от живописи или музыки, никогда не напускал на себя вид «интеллектуала» или «творческой личности», что было свойственно многим ее знакомым мужского пола.

Муж Фионы был единственным человеком, которого совершенно не волновало, как его воспринимают окружающие. Бернард был примерным отцом, куда более примерным, чем Фиона – матерью, говоря по правде. Его поступками руководила сила убеждения или веры, и горе тому, кто попытался бы встать на его пути. Жить с Бернардом было непросто. Он провел детство в послевоенном Берлине, где его отец был старшим офицером разведки, в атмосфере насилия и предательства. Натура у него была стойкая и чуждая демонстративности. В ходе выполнения своих обязанностей Бернарду приходилось убивать людей, и делал он это без каких бы то ни было сетований. Он был как нельзя лучше приспособлен к жизни, а его уверенности в себе Фионе оставалось только завидовать.

Сложность их брачного союза заключалась в том, что Бернард очень походил на Фиону: им трудно было говорить друг другу обычные слова, которые муж и жена должны говорить друг другу. Даже «я люблю тебя» не так просто слетало с губ Бернарда. По сути, женой его должна была быть такая шумная экстравагантная особа, как Тесса, сестра Фионы. Уж она-то нашла бы способ вытащить его из раковины, если бы Бернард время от времени позволял водить себя за нос и поддавался бы на банальные уловки. Ах, если бы ему были свойственны сомнения или страхи и время от времени он приходил бы к ней за утешением. Фионе не так уж был нужен рядом сильный и молчаливый мужчина: она сама была сильной и достаточно сдержанной. Такому мужчине, как Бернард, было трудно искренне воспринимать женскую точку зрения, и Бернард никогда не мог до конца понять женщин, которые были способны плакать по пустякам.

Позже не раз возникали ситуации, при которых сложности, связанные с работой Фионы, становились для нее просто непосильными. С регулярностью, которая никогда не была ей свойственна, Фионе пришлось прибегать к транквилизаторам и снотворному. Несколько раз без предупреждения являясь домой, Бернард заставал ее в слезах. Она объясняла, что причина – процедуры у гинеколога, от которого она только что вернулась, и, смутившись, добрый старый Бернард больше не вдавался в подробности.

Когда ей не под силу бывало разобраться со своими мыслями и тревоги не покидали ее, Фиона находила предлог оставить офис и отправлялась на железнодорожную станцию Ватерлоо. Ей нравилось бывать здесь. Размеры ее не подавляли, а строгий дизайн, основанный на переплетении балок и несущих конструкций, позволял оставаться незамеченной, для чего, казалось, и предназначались обширные залы ожидания в тупиках. Пробиваясь сквозь грязные стеклянные сводчатые покрытия, дневной свет становился серым, пыльным и таинственным. И сегодня, несмотря на дождь, она с удовольствием покинула контору. Присев на скамейку у платформы номер один, она от души поплакала. Никто не обратил внимания на ее эмоциональную разрядку, кроме одной дамы из «Армии спасения», которая, предложив ей помолиться, дала адрес в Ламбете. Слезы были довольно привычным делом на вокзале Ватерлоо, как и расставания, а в наши дни вокзал стал местом сборища бездомных и голодных. В лондонском аэропорту тоже можно было бы уединиться где-то в уголке и поплакать, но там было слишком много шансов встретить знакомых. Или, точнее, кого-то, кому она когда-то попала на глаза. А вокзал Ватерлоо был недалеко от офиса, тут можно было взять чаю и купить газеты, здесь была стоянка такси и места для парковки машины. Так что, поднявшись на первую платформу, она позволила себе поплакать.

Конечно, все дело было в грядущем расставании с Бернардом и детьми. В конечном счете они возненавидят ее. Если даже она сделает все, чего от нее ждут, и вернется героиней, они все равно будут ненавидеть ее за то, что она их бросила. Как и ее отец. И сестра Тесса. А что будет с детьми? Она задавала Брету этот вопрос, но он постарался рассеять ее сомнения. Дети получат все, что заслуживают ее героизм и самопожертвование, сообщил он ей в том приподнятом тоне, который соответствовал его показной браваде. Но насколько он был искренен? Вот что порой волновало ее. Но что бы Брет ни думал, он не мог избавить ее от мыслей, что, пока она работает на Востоке, дети ее будут брошены. Билли прекрасно приспособится к школе – и, может, будет даже процветать, – но Салли будет трудно переносить школьную обстановку. Фиона дала себе слово, что у детей будет иное детство, чем то, которое оставило у нее ненавистные воспоминания.

Брет как-то сказал ей, что единственное, что пугает ее больше, чем то, что муж и дети не смогут обходиться без нее, заключается в том, что она поймет, что они справятся и без нее. Подонок! Но, возможно, в чем-то он и прав. Возможно, именно в этом и заключается извечная мучительная дилемма, связанная с материнством.

Она никогда не была особенно хорошей матерью, и понимание этого угнетало ее. Она никогда не мечтала о материнстве, как Тесса. Фиона никогда не испытывала тяги к детям: малыши ее друзей утомляли ее своими бесконечными требованиями и тем беспорядком, который они устраивали в доме. Дети плакали чересчур громко; слишком часто их рвало, а от испачканных пеленок исходили неприятные запахи. Даже когда она держала на руках собственного ребенка, ее больше всего беспокоило, как бы он не испачкал ее платья. Няня, ухаживающая за детьми, заметила это с самого начала, и Фиона не раз ловила ее осуждающий взгляд. Он говорил: это я для них настоящая мать, а ты для этой роли не годишься.

Хотя от Фионы не было толку при уходе за детьми, но она отнюдь не желала отстраняться от них. Материнские дела были неизменно в списке ее обязанностей. Она всегда беспокоилась о них, хотела, чтобы они были среди самых умных в школе, и больше всего надеялась, что в недалеком будущем, когда дети подрастут, она займет достойное место в их жизни. Однако больше всего они нуждались в ней именно сейчас. Но, видимо, уже было слишком поздно. Может, ей стоило уйти из лондонского Центра и всецело посвятить себя детям, как она в свое время отдала себя учебе и работе.

Не проходило и дня, чтобы она не сказала себе: необходимо встретиться с Бретом и сообщить, что у нее изменились планы. Но каждый раз, вступая с ним в разговор, задолго до того, как она подходила к этой теме, он успевал убедить ее, что основной ее долг – перед страной и департаментом. Даже генеральный директор с непривычной для него серьезностью разговаривал с ней, когда речь заходила о схеме ее внедрения в качестве полевого агента высочайшей степени важности. Конечно, это доказывало, что и женщины способны справляться с разведывательной деятельностью не хуже мужчин. Вот эта мысль больше, чем что-либо другое, и помогала ей держаться, когда ее окончательно оставляло присутствие духа.

С самого начала года размолвки и трудности в общении с Бернардом стали учащаться. И дело было не только в ошибках Бернарда: ситуация была не из легких и для него. Операция «Рейсцуг», можно сказать, провалилась: трое из их людей погибли, во всяком случае, ходили такие слухи. Макс Бузби помнил массу материала, но вернуться ему не удалось. Бернард не распространялся на эту тему, но все, кто его знал, видели, в каком он подавленном настроении.

Бернард теперь был официально «освобожден» от полевой работы, и, как бы стараясь утешить ее, Брет специально подчеркнул тот факт, что департамент принял решение, в соответствии с которым Бернарду теперь придется работать только за письменным столом. Нет, он не возглавит немецкий отдел. Он достанется Дики Крайеру – пустому и тщеславному человеку. Бернард был первым кандидатом на этот пост и конечно же справился бы с его задачами со свойственными ему находчивостью и умом, но у Дики имелся опыт административной работы, а также контакты и связи, которым департаментом отдавалось предпочтение для высокопоставленных сотрудников. Бернард же сказал, что у Дики только и имеется что галстук выпускника респектабельной старой школы, а Бернард вообще довольно нетерпимо относился к подобным вещам. Она прикинула, уж не Брет ли отвел кандидатуру Бернарда из-за ее задания, но тот настойчиво убеждал ее, что это решение было принято на самом верху.

Она не сомневалась, что все перипетии ее семейной жизни сейчас же прекратились бы, разреши ей Брет довериться мужу. Пока этого не произошло, ей порой было трудно отчитываться за свои поступки. Ей и так было нелегко, когда приходилось всего лишь проводить встречи с Мартином Эоаном Прайс-Хьюджем. Теперь же к ним прибавились частые встречи с Бретом для инструктажей и изучения массы материалов, которые относились к тому разряду данных, о существовании которых Бернард даже не догадывался. Бернард был умен и сообразителен. Она не имела права совершать даже мельчайшие ошибки, по которым он мог бы догадаться, что происходит, а ГД лично взял на себя обязанность предупредить ее: если Бернард догадается о грядущих планах, все провалится.

Бедный Бернард, бедный Билли, бедная Салли. Она сидела на скамейке вокзала Ватерлоо, и они не выходили у нее из головы. Она чувствовала себя совершенно измотанной, опустошенной и больной. Слезы немного сняли напряжение, но не избавили от боли. Она поплакала в той сдержанной и достойной манере, которую вынесла еще из школы, и теперь сидела, глядя на вереницы людей, спешивших к своему отходящему поезду или прощающихся с близкими. Она убеждала себя, что скорее всего их беды и тревоги посерьезнее, чем у нее, но эта мысль ей не помогала, по существу, она чувствовала себя еще более одинокой.

Да и погода никоим образом не вселяла в нее бодрость. Стоял один из тех убийственно холодных и дождливых дней, которыми столь часто бывает отмечено английское лето. Все кутались в шарфы, поднимали воротники плащей. Сырой холодный воздух еще более усугублял мрачное настроение Фионы. Поезда приходили и уходили. Молодая женщина спросила у нее, сколько времени; мимо, отчаянно споря между собой, прошла супружеская пара. Голуби и воробьи, нахохлившись, примостились под коньком крыши, откуда стайкой слетали вниз, где бородатый человек на соседней скамейке стал бросать им крошки. Ей показалось, что она уже давно сидит тут, наблюдая за птицами.

– Прошу прощения, мадам. – Подняв глаза, Фиона увидела двух мужчин: станционного полицейского и человека в штатском. – Несколько минут назад вы, кажется, разговаривали с молодой женщиной? – обратился к ней полисмен.

В первое мгновение ей показалось, что он собирается приказать ей подняться, или арестовать за приставание к прохожим, или причинить какие-то другие неприятности, но потом она поняла, что человек в штатском – не полицейский.

– Да, а что?

– Она была в темно-синем пальто, с красным шелковым шарфиком? Темные волосы. Симпатичная девушка. – Это были слова мужчины в пальто из верблюжьей шерсти. Он вежливым жестом, удивившим ее, снял шляпу, и она заметила загар на его руках. Чувствовалось, он нервничал.

– Она всего лишь спросила у меня, сколько времени. Она спешила на поезд в Саутгемптон, – сказала Фиона. Ее прервало громкое и невнятное объявление о прибытии какого-то поезда, и она подождала, пока стало тише. – Во всяком случае, она так сказала.

– У нее была большая зеленая пластиковая сумка на ремне через плечо, – сказал мужчина.

Скорее он задает вопрос, поняла она.

– Сумка у нее была, – ответила Фиона. – Но больше никаких деталей я не заметила.

– С вами все в порядке, мадам? – спросил полисмен. Он обратил внимание на ее красные, заплаканные глаза.

– В полном, – твердо сказала она. Взглянув на часики, она встала, давая понять, что ей пора двигаться.

Полицейский кивнул. Ему хотелось верить ей; да и не похоже, что от нее можно ожидать неприятностей.

– Речь идет о дочери этого джентльмена, – сказал он.

– Мое имя Линднер. Адам Линднер. А ей всего шестнадцать лет, – сказал мужчина. – Она удрала из дому. Выглядит она старше. – У него был мягкий заморский акцент, происхождение которого она не могла определить.

– Мы позвоним в Саутгемптон, – коротко сказал полицейский. – И по прибытии поезда ее снимут.

– С ней кто-то был? – властно спросил отец.

Фиона посмотрела на него. Он был высокий, атлетического сложения; лет ему, скорее всего, было около сорока. Его густые усы были аккуратны причесаны. Прямые брови и немного приплюснутый нос на задубленном лице. У него была бесхитростная симпатичная внешность тех грубоватых киногероев, фотокарточки которых она пришпиливала над своей кроватью в школьные годы. Одежда на нем была дорогая и хорошего покроя, в том стиле, который предпочитают иностранцы, когда хотят походить на англичан: великолепное пальто из верблюжьей шерсти, узел модного галстука был заколот золотой булавкой, блестящие туфли модели «оксфорд».

– Да, – сказала она, – с ней был мужчина.

– Черный?

– Может быть. Я не заметила. Да, пожалуй, что так.

– С нашей точки зрения, это упрощает дело, – сказал полицейский.

Порыв ветра взметнул обрывки газет и другой бумажный мусор, вспугнувший птиц. Разговор вступил, как принято в Англии, в тонкую и деликатную фазу прощания.

– У нас есть ваш номер телефона, мистер Линднер, – сказал полисмен. – Как только поступят известия из Саутгемптона, дежурный сержант сразу же позвонит. – С этим делом было покончено. Полицейский дал понять, что ему пора приступать к другим обязанностям.

– Если это все, – сказала Фиона, поднимаясь, – я должна поймать такси.

– Я еду в сторону улицы Мейда-Вейл, – сказал Фионе спутник полицейского. – И могу вас подбросить в ту сторону. – Она так и не могла определить его акцент. Она решила, что он либо плавает на торговом судне, либо нефтяник, получивший расчет по окончании длительного контракта, который наслаждается свободой.

– Все в порядке, – сказала она.

– Нет, прошу вас. Снова начинает лить, и я был бы рад составить вам компанию.

Теперь двое мужчин насмешливо наблюдали за ней. Она терпеть не могла манеру, с которой порой мужчины ждали от женщин объяснений, словно те были существами второго сорта. Но она нашлась, что сказать.

– Я тут кое-кого провожала. Живу я в Марилебоне. Так что возьму машину.

– В Марилебоне; я как раз еду через него. – И тут же: – Благодарю вас, констебль, вы очень помогли мне.

– Дети порой делают глупости, – прощаясь, сказал полицейский. – Все будет в порядке. Сами увидите.

– Просто не повезло, – сказал мужчина. – Явись я на пятнадцать минут раньше, мы бы перехватили ее. – Фиона направилась в сторону вереницы машин, а он держался на шаг позади нее. – Вы только посмотрите, как льет! Вам лучше поехать со мной. – В очередь на такси стояло человек пятьдесят, и в поле зрения не было ни одной машины.

– Хорошо. Благодарю вас.

Они пошли к его машине, ведя речь о предательской английской погоде. Сейчас он держал себя с подчеркнутым вниманием, в его голосе появились какието новые нотки, природу которых она не могла уловить. Она улыбнулась ему. Он распахнул перед ней дверцу и помог занять место на сиденье. Машина марки «ягуар» – серая, блестящая и с иголочки, новая.

– Представляю себе, как волнуется миссис Линднер, – сказала Фиона. Одновременно с взревевшим двигателем включился и стереопроигрыватель, из которого донеслось несколько тактов вальса Штрауса; водитель, выключив его, буквально вывернул шею, осторожно выезжая с места парковки.

– Миссис Линднер не существует, – сказал он и, не меняя положения головы, стал выруливать машину. – Я развелся пять лет назад. Да и в любом случае эта девушка не моя дочка, а племянница.

– Понятно.

Они спустились по пандусу и начали прокладывать себе путь среди машин и автобусов; машиной он управлял отнюдь не как человек, для которого лондонское движение было в новинку.

– Но в общем-то я не хотел говорить, что она моя племянница: копы сразу бы решили, что она моя подружка, удравшая от меня.

– Неужели?

– Еще бы! Копы иначе и не могут думать. И к тому же я канадец и нахожусь тут, не имея разрешения на работу. – Он закусил губу. – И не имею права привлекать внимание копов.

– Вы назвались вымышленным именем?

Обернувшись к ней, он восхищенно улыбнулся.

– Ага. Должен признаться, именно так я и поступил. Она кивнула.

– О Господи! Сейчас выяснится, что нарвался на даму-полицейского из департамента иммиграции. Вот уж воистину мое обычное собачье счастье.

– Вы так считаете?

– Ага. Как правило. – Пауза. – Нет, вы не коп. То есть, я хочу сказать, вы не собираетесь меня высылать, точно?

– Вы серьезно?

– Вы совершенно правы, я чертовски серьезен. Я работал в Сиднее, это в Австралии, и портье в гостинице выдал меня. И когда я вечером вернулся в свой номер, меня уже ждали двое громил из департамента иммиграции. Они перешерстили всю мою почту и даже подпороли подкладку у всех моих пиджаков. По отношению к австралийцам жутко грубая публика. Должен сказать вам, что хуже было только в Уругвае в старые времена. Вас могли там перетряхнуть с головы до ног.

– Похоже, что вы можете вести курс нелегальной иммиграции. – Она улыбнулась.

– А что, это было бы неплохо. Думаю, заставил бы вас улыбнуться даже на Великий пост. В общем-то мой кузен покупает и продает самолеты. От случая к случаю, когда у меня бывает время, я перегоняю ему один из них. А затем я не удержался от искушения сгонять тут на местной линии, чтобы немного подзаработать.

– Этим вы и занимаетесь в Лондоне?

– Самолетами? Нет, здесь я просто провожу время. Я научился летать в военной авиации и стараюсь не терять формы. А на самом деле я психиатр.

– Эта ваша племянница… она тоже представляет собой очередную выдумку? – спросила Фиона.

– Ну, у меня еще не совсем крыша поехала. Она дочь моего кузена Грега, и предполагалось, что я буду присматривать за ней в Лондоне. И чувствую, что мне придется позвонить в Виннипег и сообщить Грегу, что она соскочила с борта.