Текст книги "Моссад. Тайная война"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mossad-taynaya-voyna-229780.jpg)
Автор книги: Леонид Млечин
Жанр: Военное дело; спецслужбы, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Эдер замолчал. Он залпом выпил стакан воды и откинулся в кресле.
Черил молчала, потрясенная его рассказом.
– Я много читала о Третьем рейхе, – сказала она. – Я слышала и об эвтаназии, но ничего конкретного. Я не могу понять, как же немецкие врачи перестали лечить людей и стали их убивать.
Эдер устал и потому говорил теперь медленно:
– Врачи, которые занялись программой эвтаназии, были очень молоды, честолюбивы и озабочены исключительно карьерой. Они жаждали участия в крупных проектах, разработанных партийным аппаратом, и воспринимали такого рода поручения как возможность выдвинуться, как честь, им оказанную… Эти врачи охотно откликнулись на лозунг нацистов о здоровой нации и решили, что душевнобольных и инвалидов в обществе быть не должно.
В марте сорок пятого Гитлер одобрил меры, которые предполагалось предпринять после победы: провести всегерманское рентгеновское обследование, и больных, страдающих заболеваниями сердца и легких, отсортировать и стерилизовать.
– В марте сорок пятого Гитлер, видимо, уже находился в состоянии параноидального бреда, – произнес Мариссель.
Эдер провел рукой по лицу, прикрыл глаза. Ему были неприятны слова Марисселя.
– Поймите, дорогой Мариссель, вы совершаете величайшую ошибку, когда называете бредом нацистские идеи. Гитлер предложил людям программу, которую они поддержали. А многие поддерживают и сейчас. Даже в либеральных общественных системах, таких, как Швеция или Соединенные Штаты, еще в сороковых-пятидесятых годах люди подвергались насильственной стерилизации. Так наказывали алкоголиков, проституток, бродяг. Их жизнь тоже признавалась ненужной обществу, а потомство опасным. И эта идея очищения общества от вредных элементов медико-биологическими средствами не умирает. Теперь сторонники таких мер предлагают избавиться от больных СПИДом.
Мариссель хотел продолжить разговор, но, увидев, в каком состоянии находится Эдер, уговорил его идти спать. Мариссель и Черил остались одни. Черил посмотрела на Марисселя:
– Наверное, я понимаю, зачем ты повез меня сюда.
Мариссель посмотрел ей прямо в глаза.
– Нет, ты не понимаешь, – проговорил он ровным голосом.
– Ты просто плохо знаешь историю своей семьи. Один из твоих близких родственников погиб вместе с другими обитателями приюта Ахенхоф.
Черил с изумлением посмотрела на него:
– Это невозможно, все мои родные бежали из Германии вскоре после прихода нацистов к власти.
Мариссель покачал головой:
– Все, кроме твоей сестры.
– Но у меня не было сестры! – удивилась Черил.
– У тебя была сестра, – произнес Мариссель. – Просто твои родители никогда тебе о ней не рассказывали. Они сами хотели забыть обо всем и уж тем более не желали отравлять жизнь тебе.
Черил была потрясена:
– Моя сестра? У меня была сестра?
– Точнее сказать, сводная сестра, – сказал Мариссель. – Твой отец рано женился, когда жил в Германии. Девочка родилась слепой и с некоторыми другими отклонениями. Ее отдали в приют Ахенхоф. Здесь она и погибла. Ее звали Рита. Твой отец был женат на немке. Нацисты заставили ее развестись с твоим отцом. Он бежал из Германии и уже в Америке познакомился с твоей матерью, которая тоже была родом из Германии.
Ошеломленная Черил спросила:
– Откуда ты это знаешь?
– Люсиль попросила меня помочь ей найти родственников тех, кто погиб в приюте. Это ведь история приюта подействовала на нее так сильно, что она решила приехать в Израиль. Она составила списки всех погибших в приюте. Люсиль хотела найти в Израиле их родных. Но не все живут в Израиле. Я стал искать других, – так мелькнула прежняя фамилия твоего отца. Он сменил фамилию, когда переехал в Соединенные Штаты.
– Почему же Люсиль сама мне ничего не сказала?
– Я не успел ей об этом рассказать, – вздохнул Мариссель. – Я узнал о твоем отце совсем недавно.
Они помолчали.
– Но почему же он никогда об этом не говорил? – недоумевала Черил.
Мариссель улыбнулся:
– Станешь матерью, поймешь, почему так хочется избавить детей хотя бы от некоторых неприятностей, – и тут его лицо вновь стало серьезным. – Я прошу тебя быть осторожной. Из-за того, что здесь случилось, ситуация стала щекотливой. Никому не говори о том, что я тебе рассказал. Твоя личная заинтересованность может насторожить следователя, а я не хотел бы привлекать к тебе внимание.
Черил отвернулась:
– О своей службе ты не в состоянии забыть ни на секунду. Я даже не знаю, в состоянии ли ты позволить себе быть просто человеком.
Мариссель развел руками.
Глава четвертая
Опознание
Проснувшись, Эдер обнаружил, что его припасы истощились, посему они все вместе предприняли вылазку за продуктами. В поселке только и говорили, что об убийстве доктора Берфельде. Доктора считали человеком неприятным, при жизни его недолюбливали – в отличие от Гебхарда. Но сейчас все были полны сочувствия к несчастному доктору.
– У кого только могла подняться рука на бедного старика? – сокрушался зеленщик, помогая Эдеру загрузить покупки в сумку на колесиках. – Не иначе, как какой-то бродяга, которых, Бог знает, сколько развелось по стране…
В булочной продавщица высказала другое предположение: «Мне говорили позавчера, что в округе видели цыган. Я сразу мужу сказала: теперь жди неприятностей. Это же такой народ – обязательно что-нибудь украдут или пожар устроят. Доктор один жил, вот и польстились на его добро…»
Назад сумку вез Мариссель. Он же, вежливо отстранив Эдера, и расплачивался.
– Мы и так беззастенчиво пользуемся вашим гостеприимством, – объяснился он с Эдером.
В местной вечерней газете уже были сообщение об убийстве доктора Берфельде и некролог, написанный Гебхардом. Покойного называли «великим тружеником, беззаветно служившим отечественной медицине».
Дома их ждал сюрприз. Слегка съехав с дороги, стоял полицейский автомобиль, а у двери нетерпеливо прогуливался следователь Вессель. Он отоспался и выглядел лучше, чем ночью. Вид у него был решительный и деловой. Он объявил, что должен допросить Марисселя как свидетеля. Эдер и Черил оставили их в гостиной, а сами поднялись наверх.
Следователь разложил свои блокноты и включил магнитофон. Мариссель с интересом наблюдал за его манипуляциями. Люди его профессии избавлены от унизительного сердцебиения, которое обычно начинается у законопослушного гражданина, когда его останавливает полицейский.
– Могу я выяснить, чем вызвана необходимость допроса? – поинтересовался Мариссель.
– Можете, – кивнул полицейский. – После вашего появления при невыясненных обстоятельствах умерли два человека.
– После не значит поэтому, – возразил Мариссель.
– Разумеется, – согласился следователь. – Я допрашиваю вас не как подозреваемого, а как свидетеля.
За себя Мариссель не беспокоился, но вслед за ним следователь захочет допросить Черил, и неизвестно, как девушка это перенесет.
Со стандартными вопросами следователь Вессель расправился быстро. Мариссель рассказал, что по профессии он врач и в настоящее время работает в Международном комитете Красного Креста в Женеве.
Следователь заставил его вспомнить в деталях, что он делал после приезда, и даже попытался составить нечто вроде хронологической таблицы. Получалось, что в часы смерти Герды Шарф и убийства доктора Берфельде алиби Марисселя никто не мог удостоверить.
– Печальная ситуация, – иронически заметил Мариссель.
– Неприятная, – поправил его следователь. Ему не понравилось, что свидетель позволяет себе шутить. Следователь не находил ничего смешного в своей работе и подозрительно относился к тем, кто веселился на допросах. – Вообще говоря, у меня есть все основания взять у вас подписку о невыезде. Но я пока воздержусь. Предупреждаю, однако, что я пошлю запрос в Женеву, – многозначительно добавил следователь, – относительно вашего прошлого.
– Зачем же вы мне это говорите? – усмехнулся Мариссель. – Если я не тот, за кого себя выдаю, то после вашего предупреждения немедленно смоюсь.
– У каждого свои методы работы, – произнес загадочно следователь. – А правосудия избежать невозможно.
У Марисселя на сей счет были сомнения, но он не стал ими делиться со следователем. Относительно запроса в Женеву он мог не беспокоиться. Он действительно работал некоторое время на Красный Крест и числился в длительном отпуске.
Бессель пригласил на допрос Черил.
Она держалась спокойно и уверенно, показала свой американский паспорт и по часам изложила, что именно делала в доме Эдера. Ей показалось, что следователь допрашивал ее чисто формально.
События развивались стремительно. От неспешного первого дня, проведенного Марисселем и Черил в доме Эдера, не осталось и следа. Да и весь поселок в значительной мере лишился покоя. Мариссель пытался читать газету, но из этого так ничего и не вышло: он больше прислушивался к шуму с улицы, по которой разъезжали на машинах и мотоциклах полицейские. Черил устроилась в углу с какой-то книгой в руках. А вот Эдер, в отличие от нее, никак не мог обрести равновесие. Он то присаживался на диван, то вскакивал, то брал в руки газету (их накопилась целая пачка), то выглядывал из дому.
Мариссель, беспокоясь за Эдера, предложил ему прогуляться: когда нервничаешь, лучше всего двигаться.
Они вышли втроем на улицу, и тут же у дома затормозил «мерседес» доктора Гебхарда.
– Вы позволите воспользоваться вашим телефоном? – на ходу спросил он и, не дожидаясь ответа, влетел в дом.
– Опять что-то случилось, – пробормотал Эдер. – Если так дело пойдет, все отсюда разъедутся, и мой дом опять останется единственным обитаемым во всей округе, как это было после войны…
Гебхард вернулся через минуту. Он был возбужден до крайности и тяжело дышал.
– У меня в больнице назначена операция. Я сказал ассистенту, чтобы они обошлись без меня. Вы знаете, что происходит?
– Что вы имеете в виду? – одновременно спросили Мариссель и Черил.
– Полчаса назад у озера лодочник заметил подозрительного типа. Лодочник пьян, но, похоже, обнаружился тот, кого вы видели в день похорон Герды, то есть убийца Берфельде. Сейчас его ищут. Приехал следователь, вызвал подкрепление. Полиция всех жителей созывает на поиски. У меня с собой в машине ружье, хочу помочь им.
Он открыл багажник и вытащил новенькую двустволку и патронташ. Силой вогнал два патрона и победно посмотрел на Эдера.
– С вашего разрешения я оставлю здесь машину.
Он приветственно взмахнул рукой и быстрым шагом направился к озеру.
Мариссель с изумлением посмотрел Гебхарду вслед.
– В нашем крае хорошая охота, – сказал Эдер. – Всякий сколько-нибудь уважающий себя житель поселка бредит охотничьими подвигами. Благородная мужская забава…
Еще несколько машин на большой скорости пронеслись к озеру, откуда слышались чьи-то бодрые крики.
– Мне это не нравится, – произнесла Черил.
Эдер, заложив руки за спину, смотрел в сторону озера.
– Охота на людей – не новость на этой земле. И всегда находились желающие принять в ней участие.
Мариссель посмотрел на часы.
– Скоро стемнеет. Они могут перестрелять друг друга.
– Ну, себе они вряд ли навредят, – заметил Эдер. – Скорее, бродяге какому-нибудь достанется, если он им в руки попадется.
Он открыл дверь небольшой пристройки к дому, где находился гараж и небольшая мастерская. Покойная жена Эдера оборудовала ее под студию.
– Я немного повожусь по хозяйству, – объяснил Эдер. – А вы погуляйте еще.
Мариссель и Черил отправились в обратную от озера дорогу. Поселок по-прежнему был возбужден. Страсти бушевали в пивной, мимо которой прошли Мариссель и Черил. Посетителей набилось до отказа, и к стойке невозможно было протиснуться. Только возле кинотеатра не было никого. На секунду у Марисселя возник соблазн забраться на два часа в темный зал и, обо всем забыв, посмотреть фильм, но Черил решительно воспротивилась.
– Будем гулять, – заявила она.
Время от времени какая-нибудь машина проносилась к озеру. Оттуда пока никто не вернулся.
– Какая страшная история произошла с доктором Берфельде, – сказала Черил. – Кому понадобилось убивать его? Неужели действительно какой-то бродяга, увидев, что в доме больше никого нет, напал на старого человека?
Мариссель пожал плечами: бродяга или даже грабитель, увидев, что поблизости стоит полицейский, за три версты дом обойдет. Ему показалось, что Эдер чего-то недоговаривает. Его странное видение в церкви, обращение Берфельде в полицию… Явно они видели одного и того же человека, только Эдер не испугался, а Берфельде сразу понял, зачем появился этот человек.
– Загадочная история, – чуть слышно пробормотал он.
Черил и Мариссель сделали круг и двинулись назад.
Уже стемнело, и их беспокоило, что охота на озере продолжалась.
Эдера в доме не было. Мариссель расположился у приемника, чтобы послушать новости. Черил забралась с ногами в кресло и накрылась пледом. Эдер появился минут через десять, усталый и озабоченный. Он долго мыл руки и переодевался.
– В сущности, я мог бы помочь вам в гараже, – предложил Мариссель. – Я кое-что умею. В молодости мне приходилось даже двигатели ремонтировать.
Эдер от помощи отказался.
– Эта работа мне в удовольствие, – пояснил он. – Я стараюсь побольше двигаться и заниматься физическим трудом. Давно собирался почистить гараж, да все недосуг было. А тут разозлился и почти все сделал.
Они сели ужинать. Мариссель прислушивался: что там на озере. Черил разливала чай.
Доктор Гебхард появился в четверть двенадцатого, когда Черил начала откровенно зевать. Мариссель уговаривал ее пойти спать, но она отказалась. Гебхард ощущал себя героем и как должное принял и рюмку коньяку, и овощное рагу, разогретое в микроволновой печи, и апельсиновый чай с неизменным пирогом.
– Пусто, – сказал он с набитым ртом. – Прочесали всю рощу, прошли через поле, добрались до леса. Все усталые, злые. Следователь уверен, что он где-то здесь.
– Кто он? – переспросила Черил.
– Как кто? – огрызнулся Герхард. – Убийца! – Он повернулся к Эдеру: – Следователь уверен, что он скрывается у нас в поселке, нашел пустой дом или залез в подвал. У Весселя хватка бульдожья, не выпустит.
Гебхард доел пирог и уехал, напомнив, что они скоро увидятся – на похоронах Берфельде.
– Когда они состоятся? – спросил Мариссель у Эдера.
– Послезавтра. Пока тело увезли в Кельн, для судебно-медицинской экспертизы.
– А на следующий день мы с Черил вас покинем, – заметил Мариссель.
– Уже? – искренне огорчился Эдер. – Я привязался к вам. Грустно мне будет опять одному оставаться. С вашим появлением жизнь здесь действительно стала наполненной.
– В таком случае нам надо поскорее уносить отсюда ноги, – заключил Мариссель. – Если каждый день нашего пребывания в поселке ознаменуется одной смертью, то поселок быстро опустеет…
Утро против обыкновения началось спокойно. Прогулка, завтрак, газеты. Как в санатории, подумал Мариссель. Он внимательно наблюдал за Черил. На свежем воздухе она приободрилась, смотрела веселее, иногда улыбалась.
Но в полдень появился следователь, и разговоры в доме Эдера вернулись к привычной уже теме.
Вессель был напряжен и озабочен. Теперь его повсюду сопровождали два полицейских. Один остался в машине, другой вошел вместе с ним и расположился на диване, внимательно рассматривая присутствующих.
– Я намерен провести опознание, – объявил Вессель.
Он достал из портфеля несколько фотографий и, сверяя с записанными на обороте номерами, разложил их на столе. Две фотографии, как заметил Мариссель, были совсем старыми, пожелтевшими. Черил рассматривала снимки с детским любопытством.
– Вы знаете этого человека? – резко спросил Вессель. – Учтите, что все ваши ответы заносятся в протокол.
Эдер склонился над столом.
– Конечно, – сказал он. – Это Ганс. До войны он работал в детском приюте Ахенхоф.
– Вы его видели во время похорон госпожи Шарф?
– Думаю, что его.
– Такой ответ меня не устраивает, – произнес недовольно Вессель. – Посмотрите еще раз.
Эдер не стал больше разглядывать фотографии. Он сидел очень прямо и смотрел Весселю в глаза.
– К сожалению, господин следователь, я не могу выразиться определеннее. Я видел его буквально несколько секунд, его лицо мелькнуло в толпе и исчезло. Не могу поручиться, что это он.
Вессель сложил фотографии в портфель.
– Это фотографии одного и того же человека. Его зовут Ганс Райнфранк. Вы правы, господин Эдер, он действительно работал в приюте. В сорок четвертом был посажен в концлагерь. После войны оказался в психиатрической клинике. В период ремиссии выпущен. Устроился в Кельне в столярной мастерской, но пробыл на свободе меньше года. Совершил тяжкое уголовное преступление: убил доктора Манфреда. Специалист по врачам! – иронически добавил следователь. – Неделю назад освобожден из тюрьмы. И сразу же совершил новое убийство. Наша юридическая система страдает излишним либерализмом, – с явным сожалением завершил следователь.
– Я знал доктора Манфреда, – как всегда коротко заметил Эдер.
Мариссель с интересом посмотрел на Эдера. Он уже понял, что Эдер знает много больше, чем говорит.
– Он был известным человеком в Кельне, – сказал Вессель. – Я слышал о его трагической гибели. Варварское, ничем не мотивированное убийство человека, представляющего самую гуманную профессию. Я затребовал дело из архива и пролистал его. Этот Ганс Райнфранк просто дегенерат и садист.
– Он объяснил тогда, почему убил Манфреда? – поинтересовался Эдер.
Вессель небрежно отмахнулся:
– Он отказался отвечать на вопросы, да и вряд ли он способен сформулировать хотя бы одну мысль. Его схватили на месте преступления, так что его желание или нежелание давать показания значения не имело.
Вессель собрал свои бумаги в пухлый портфель.
– Сегодня парень сумел уйти от нас, но, думаю, скрывается где-то поблизости. Отсиживается у кого-то из друзей. Сейчас мои люди пытаются установить его старые связи. Наверняка тут есть кто-то, кто ему помогает.
– Он не был здесь с сорок четвертого года. Какие у него могут быть друзья? – возразил Эдер. – Да он и не умел разговаривать с людьми. Молчал, даже когда к нему обращались. Правда, дети в приюте его любили.
– Какие-то контакты есть у всех, – проговорил веско следователь. – Вот вас же он знает, например, верно?
Следователь кивнул полицейскому, и они вышли.
– Необъяснимые бывают повороты в жизни, – сказал Мариссель. – С одной стороны, безобидный паренек, которого любят несчастные дети-калеки, с другой – беспощадный убийца.
– Почему он убивает врачей? – спросила Черил. Она молчала, пока следователь не ушел: побаивалась холодного взгляда Весселя.
– Частично я отвечу на ваш вопрос, – произнес Эдер. – Доктор Манфред одним из первых среди врачей Кельна вступил в национал-социалистическую партию и СС. Он занимался проведением в жизнь закона о предотвращении появления потомства с нездоровой наследственностью. Ганс был психически нездоров, он подпал под действие этого закона, и его стерилизовали. Так что, вероятно, это была месть доктору Манфреду за боль и унижение.
– В некоторых европейских странах в начале века тоже были приняты законы о стерилизации, – заметил Мариссель, – но обычно требовалось согласие пациента или родственников. В те времена евгенику повсюду понимали примитивно, и задачу улучшения наследственности решали хирургическим путем.
– Ужасно, – промолвила Черил и зябко повела плечами. – Как хорошо, что у нас в Америке ничего подобного не было.
– Увы, Черил, – проговорил мягко Мариссель, – это было почти везде. В Калифорнии закон о стерилизации тоже существовал, но применялся редко. Когда стали очевидны жестокость и бессмысленность таких мер, его отменили.
– Но не в Германии, – сказал Эдер. – Напротив, здесь все подобные идеи только расцвели при нацистах.
Эдер принес целую папку со старыми газетными вырезками: он сохранил их с тех пор, как преподавал историю.
Закон о предотвращении появления потомства с нездоровой наследственностью был принят вскоре после прихода нацистов к власти – 14 июня 1933 года.
Первый параграф закона гласил, что носитель наследственного заболевания может быть стерилизован хирургическим путем, если можно ожидать, что его потомки будут страдать тяжелыми физическими или психическими недугами.
Носителем наследственного заболевания закон признавал тех, кто страдает врожденным слабоумием, шизофренией, маниакально-депрессивным психозом, эпилепсией, пляской святого Витта, наследственной слепотой или глухотой. В законе говорилось также, что может быть подвергнут стерилизации и тот, кто страдает тяжелой формой алкоголизма.
Некоторые врачи возражали: еще неизвестно, действительно ли эти заболевания являются наследственными. Но особых протестов закон не вызвал. Многие сочли его справедливым, потому что он должен был помочь улучшить жизнь народа.
Вступившие в нацистскую партию ученые доказывали, что, если бы не был принят закон, полноценные немцы были бы поглощены морем неполноценных, которые размножаются с невиданной скоростью. Поэтому «душевнобольные и прочие неполноценные не имеют никакого права иметь детей».
Один психиатр поразил воображение своих сограждан исследованием генеалогического древа женщины, которая жила век назад и, как он утверждал, была «пьяницей, воровкой и бродягой»:
«Известны 843 потомка этой женщины. Обстоятельства жизни 709 из них изучены с достаточной степенью достоверности. Среди них незаконно рожденных – 106, проституток – 181, нищих – 142, проживающих в приюте для бедных – 64, преступников – 76, из них семеро убийц. Преступники из числа ее потомства провели в тюрьмах в общей сложности 116 лет. В пятом поколении почти все женщины были проститутками, а мужчины преступниками».
Черил быстро заметила, что авторы подобных статей постоянно цитируют друг друга, оперируя одними и теми же примерами. Но читателю, ознакомившемуся только с одной статьей, кажется, что суждения автора научно обоснованы.
Перелистывая небольшое досье Эдера, Черил с удивлением и отчаянием убеждалась, что стерилизацией занимались не садисты, а врачи, которые называли себя патриотами.
Серьезные ученые пытались предостеречь малограмотных коллег, вдохновленных идеями национал-социализма, отложных надежд, объясняя, что стерилизация никоим образом не способствует искоренению психических заболеваний. Опытные психиатры говорили, что девяносто процентов шизофреников рождается от практически здоровых родителей, но стерилизация казалась таким замечательным делом…
Вальтер Гросс, руководитель бюро нацистской партии по политике в области народонаселения и сохранения расы, заявил на партийном съезде в Нюрнберге: «Государство тратит свои средства на содержание душевнобольных, слабоумных и идиотов, в то время как для простого здорового сына народа едва находятся деньги! Для пьяниц и слабоумных строят настоящие дворцы! Немыслимые суммы тратятся на школы для слабоумных! Закон о предотвращении появления потомства с нездоровой наследственностью освободит нас от балласта существ, которые парализуют силы нашего народа».
Черил, конечно, не знала, в каком состоянии находились психиатрические учреждения в Германии в начале 30-х годов, но насчет «дворцов» для психических больных сильно сомневалась. Даже в богатой Америке пациенты подобных учреждений меньше всего могли надеяться на роскошь. Выступление партийного чиновника было чистой воды демагогией, но неосведомленному человеку все объясняло: вот почему мне живется плохо – мои деньги уходят дегенератам и пьяницам.
Черилл, не отрываясь, читала несколько часов. Она перенеслась в другую эпоху и, когда Мариссель оторвал ее от чтения, с каким-то удивлением посмотрела вокруг себя. То, о чем она узнавала, происходило на этой земле каких-то полвека назад.
Эдер принес еще одну с папку с вырезками.
Нацистские врачи с энтузиазмом взялись исполнять Закон о предотвращении появления потомства с нездоровой наследственностью. Они составили перечень признаков врожденного слабоумия: «ограниченные способности суждений», «несамостоятельность в мышлении, суждениях и действиях», «отсутствие критической оценки чужого влияния»…
Мариссель заметил, что под это описание больше всего подходят сами члены национал-социалистической партии, воспринимавшие каждое слово фюрера как закон…
Исполнителей закона охватил охотничий азарт. Учителя из школ для умственно отсталых предлагали для стерилизации своих учеников. Добровольные помощники партии задерживали и передавали властям для стерилизации нищих и пьяниц. Зубные врачи, массажисты, акушеры и даже знахари были обязаны сообщать государственным органам о пациентах, страдающих наследственными заболеваниями.
«Ведь ты скажешь правду, если тебя спросят? – говорилось в обращении попечителя глухонемых из Вупперталя. – Подари своему дорогому народу то, что он от тебя требует! Принеси ему эту жертву как знак благодарной любви!»
Представления на стерилизацию поступали в суды по делам о здоровой наследственности. В каждом заседании принимали участие двое врачей. «При подборе врачей, – говорилось в комментариях к закону, – особое внимание следует уделить тому, чтобы эти врачи стояли на позициях национал-социалистического мировоззрения».
Доктор Манфред, которого убил этот странный парень Ганс, накануне войны стал в Кельне заседателем в суде по делам о здоровой наследственности. Он принадлежал к убежденным сторонникам стерилизации.
Черил обнаружила одну из его статей.
Доктор Манфред писал, что «преступный мир по большей части формируется из слабоумных, поэтому общество должно быть заинтересовано в сооружении плотины против наследственного слабоумия. Наша задача – очистить пашню Божью от этих сорняков».
В этих судах формула «сомнение толкуется в пользу обвиняемого» заменялась другой – «сомнение толкуется в пользу родины». Один из профессоров, читая лекцию по расовой гигиене, назвал суд по делам о здоровой наследственности полем боя: «Эта битва ведется ради всего народа и его детей». Лучше стерилизовать на одного больше, чем на одного меньше, потому что каждый из них представляет опасность для нации…
Стерилизацией занимались люди, которые по долгу службы должны были заботиться об инвалидах с детства, о сиротах и других несчастных. Один из таких опекунов издал целую работу, которая называлась «Немецкие законы об охране брака и наши подопечные»:
«В настоящее время стало совершенно очевидно, что кровь евреев, негров и цыган несовместима с нашей. Государство должно принять на себя обязанности садовника. Задача – устранить непригодный с точки зрения партии семенной фонд. Работа по очистке неизбежна».
– Сколько же человек стерилизовали? – спросила Черил.
– Примерно четыреста тысяч, – ответил Эдер. – В данном случае национал-социалисты не очень беспокоились о статистике и не стремились к тому, чтобы все случаи обязательно были зафиксированы. Когда в сентябре тридцать девятого началась Вторая мировая война, многих врачей и судей призвали в армию, неизлечимо больных, инвалидов и прочих стали просто истреблять. Со стерилизации государство переключилось на эвтаназию.
Они проговорили до поздней ночи, пока Черил не начала засыпать прямо в кресле. Уйдя к себе в комнату, Мариссель думал о страданиях людей, которых сочли опасными для общества. О несчастных, которые скорее готовы были покончить с собой, чем перенести этот позор. О тех, кто умер на операционном столе. О тех, кто и сейчас страдает и чьи душевные раны никогда не заживут.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?