Текст книги "Истории города Бостона"
![](/books_files/covers/thumbs_240/istorii-goroda-bostona-289289.jpg)
Автор книги: Леонид Спивак
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
Единорог и лев
Первой литературой человека на все времена останутся колыбельная и сказка. «Шалтай-Болтай сидел на стене…» – а нглийские рифмы в гениальном русском переводе Маршака практически потеряли национальную окраску, как и любимые во всем мире Винни-Пух или Карлсон. Историю «Сказок матушки Гусыни» англичане возводят к своей народной поэзии, французы – к Шарлю Перро, немецкие фольклористы – к «Берте с гусиной лапкой» (Берта – г ерманское божество). Жители Массачусетса также участвуют в этом давнем споре, утверждая, что Шалтай-Болтай сидел все-таки на бостонской стене.
На старинном кладбище Олд Грэнери, что на улице Тремонт, среди потемневших надгробий бостонских законоведов, революционных героев и зажиточных негоциантов, есть могила Элизабет Вергуз (Vergoose), скромной горожанки, которой молва приписывает необычную славу. Пожилая женщина сочиняла для внуков незатейливые смешные куплеты, ставшие через сотню лет классикой детской литературы. Красивая легенда, которую невозможно сегодня ни подтвердить, ни опровергнуть.
…В самом сердце Бостона, за углом от Старой ратуши, находился Пудинговый переулок (Pudding Lane) – с амо название предрасполагало к сложению сказочных историй. Здесь в начале XVIII столетия проживало многочисленное семейство печатника Томаса Флита, весьма уважаемой в городе фигуры. Почти тридцать лет Флит издавал еженедельную газету «Бостон Ивнинг Пост».
В воспитании шестерых детей Флиту помогала теща Элизабет Вергуз, не менее колоритная жительница города. Она происходила из почтенной бостонской семьи, корни которой восходили к первым массачусетским пуританам. Известно, что счастливый союз Томаса Флита с дочерью Элизабет Вергуз был освящен летом 1715 года бостонским священником Коттоном Мэзером, историком и писателем, членом Королевского научного общества. Таким образом, самые известные жители города, типограф Флит и преподобный Мэзер, стояли у истоков литературной легенды.
Томас Флит записывал за тещей некоторые из ее смешных и трогательных стихосложений для внуков. Предание умалчивает факт литературной обработки. В конечном итоге в 1719 году в Пудинговом переулке появилось первое издание «Колыбельных матушки Гуз» (“Songs for the Nursery; or Mother Goose's Melodies”). Книжка вышла малым тиражом, стоила два пенса, и предназначалась главным образом для друзей с хорошим чувством юмора. Литературная сказка во времена «матушки Гусыни» считалась «низким» жанром. Неудивительно, что первое издание стихов не сохранилось.
История могла бы и не получить дальнейшего развития, но, судя по всему, один из экземпляров сборника попал за океан, в английский Бристоль, где проживали многочисленные родственники Флита. Последующая литературная жизнь детских рифм относится к области народного творчества и по-разному толкуется по обе стороны Атлантики.
«Матушка Гусыня» давно привлекала внимание фольклористов: бессмысленные, казалось бы, стишки и песенки – свидетельства действительных исторических событий, которые нужно правильно прочитать. Возьмем известный пример:
Сражались за корону единорог и лев,
Лев гнал единорога, весьма рассвирепев.
Им люди хлеб бросали и сливовый пирог,
Но позже их обоих прогнали за порог.
Лев и Единорог, ведущие бой за корону – эмблемы Англии и Шотландии, геральдические звери британского герба, а значит, стишок сложен в первой половине XVIII века. Просвещенный бостонец с улыбкой заметит, что трехметровый золотой лев и серебряный единорог издавна венчают фронтон Старой бостонской ратуши (Old State House), и песенка эта на самом деле – о самых знаменитых символах вольнолюбивого города.
![](i_011.jpg)
Старая бостонская ратуша (слева) и Единорог на здании ратуши
История матушки Гусыни полна таинственных путешествий по разным странам. Фольклорный сборник Шарля Перро «Contes de ma mère l'oye» одновременно увидел свет в Париже и тогдашней голландской столице Гааге. Перевод никогда не претендовавшего на авторство куплетов Перро неожиданно принес издателям немалый доход, что, в свою очередь, сподвигло британского издателя Джона Ньюбери выпустить в 1765 году в Лондоне «Мелодии матушки Гусыни». Характерный пример использования чужой торговой марки: в первое издание «Мелодий» было включено 52 фольклорных стиха и – вероятно, для солидности – 16 сонетов Шекспира.
Вечный спор «курица или яйцо», то есть что было сначала: сказка с авторскими стихотворениями, которые потом стали детскими народными, или же детские народные стихи, которые были включены в сочиняемую сказку на правах старинных? Литература знает множество сюжетных переплетений; вспомним самые знаменитые русские заимствования: «Сказку о золотом петушке» Пушкина, «Аленький цветочек» Аксакова…
![](i_012.jpg)
Газета Томаса Флита
Неудивительно, что «Песни матушки Гусыни» использовали затем в качестве источника образов и сюжетов десятки авторов – от Л. Кэрролла до О. Генри и от Агаты Кристи до Толкиена. В этом смысле книга детских стихов оказалась одним из образующих мифов, на которых основана современная фэнтези. Матушка Гусыня рассказывает о том, что всем отродясь известно, что безусловно истинно и что исчезает и повторяется снова и снова – как чтение книги ребенку, как попытки собрать Шалтая-Болтая.
Все мужские персонажи городской легенды оставили заметный след в истории. Томас Флит стоял у колыбели бостонского издательского дела и просвещения. Преподобный Коттон Мэзер прославился не только как историк и ученый-естествоиспытатель, но и как реформатор школьного образования. В честь Джона Ньюбери, выпустившего в Лондоне первое сохранившееся издание сказок, названа медаль, ежегодно присуждаемая за лучшие произведения детской литературы в США.
![](i_013.jpg)
Вход в некрополь Олд Грэнери
Британский золотой лев и серебряный единорог в июле 1776 года были сброшены с крыши бостонской ратуши и сожжены ликующей толпой. Спустя сто шесть лет, когда революционные страсти улеглись, Массачусетское историческое общество вернуло геральдических зверей на прежнее место.
В некрополе Олд Грэнери на улице Тремонт экскурсовод обязательно подведет туристов к обелиску в честь родителей Бенджамина Франклина, и покажет надгробия трех знаменитых бостонцев, подписавших Декларацию независимости США, а затем не преминет рассказать историю о «матушке американской сказки».
Городские хроники
![](i_007.jpg)
1716. На одном из островов в бостонской гавани сооружен маяк, старейший в Соединенных Штатах. Деньги на строительство маяка были собраны портовыми властями: один пенс за каждую привозимую тонну груза.
1719. Наблюдавшееся в небе над Бостоном северное сияние вызвало большую тревогу среди горожан и слухи о предстоящем конце света.
1720. Население города, согласно переписи, превысило 12 тысяч жителей. Бостонский порт насчитывал сорок верфей и считался третьим в Британской империи по грузообороту (после Лондона и Бристоля).
1721. Доктор З. Бойлстон, единственный из городских лекарей, решился на вакцинацию от оспы. Новый метод поначалу вызвал бурные протесты, и доктор едва избежал линчевания. Впоследствии Бойлстон организовал первое в Бостоне профессиональное медицинское общество.
1726. Городские власти, озабоченные «падением нравов», запретили юбки с фижмами и кринолин.
1733. Британский парламент принял так называемый «Акт о патоке» – первый из английских законов, ограничивавших коммерческую деятельность в колониях. Бостонские производители рома обошли закон, поделившись с местными таможенными властями частью доходов от контрабандной продажи патоки и рома.
Газеты и прививки
В стародавние времена жизнь в портовых городах редко бывала добродетельной и спокойной. Бостон не являлся исключением: то ведьму повесят, то контрабандиста в колодки посадят, то заезжие матросы в таверне побузят. Нравы же политические на берегах Массачусетского залива отличались еще большей суровостью. Так, летом 1722 года издатель одной из бостонских газет отправился в тюрьму без суда и следствия за вполне умеренную критику местных властей.
Подобные события считались «происшествиями мелкого масштаба», горожане к ним привыкли. Но случившееся в темную ноябрьскую ночь 1721 года взбудоражило всех, ибо произошла первая в массачусетской истории попытка теракта.
В окно спальни уважаемого пастора Коттона Мэзера влетела самодельная бомба. Взрывное устройство не сработало – одна из половинок расколовшейся на две части бомбы загасила фитиль. На привязанной к фитилю бумажке пастор прочел: «Коттон Мэзер, собака, черт тебя подери; я тебя вот этим привью».
Мэзер был самым известным после губернатора человеком в городе: третье поколение династии массачусетских пасторов, сын ректора Гарвардского университета, незаурядный теолог, историк, публицист. Сегодня о нем вспоминают разве что специалисты по истории Новой Англии, да и памятника ему горожане не поставили. Не в последнюю очередь потому, что за пятнадцать лет до покушения на Мэзера в том же Бостоне появился на свет его идейный антипод.
Бенджамин Франклин, получивший впоследствии почетное прозвище «Первый американец», родился на улице Молочной (Milk Street), что в непосредственной близости от бостонской Старой Южной церкви (Old South Meetinghouse). В тот же день, воскресенье, 6 января 1706 года, младенец Бенджамин был крещен в этой церкви. «Воскресный ребенок» в старину считался благословением божьим…
![](i_014.jpg)
Гарвардский университет в первой половине XVIII в.
По уникальному стечению обстоятельств Бенджамин Франклин происходил от самых младших отпрысков из всех младших братьев рода Франклинов на протяжении пяти поколений. Отец мальчика Джозайя Франклин владел мастерской по производству мыла и свечей. Семья Франклинов считалась огромной даже по тем временам. Первая жена Анна умерла при родах седьмого ребенка, а вторая – Абиа Фолгер – принесла Джозайе еще десятерых детей.
Колониальный Бостон с населением в десять тысяч жителей, с немощеными улицами, одноэтажными и двухэтажными деревянными домами, в то время целиком умещался на узком холмистом полуострове Шомат в три километра длиной и полтора шириной. Жители его были людьми набожными, праздные увеселения в городе не поощрялись. К числу смертных грехов причисляли пьянство и адюльтер. Единственными украшениями домов были вывески: над лавками, где продавали сукно, висел якорь, над пекарнями – золотой сноп, над книжными лавками – Библия.
![](i_015.jpg)
Старая Северная церковь
Над свечной мастерской Джозайи Франклина на Милк-стрит висел голубой шар. На втором этаже деревянного дома размещалось его многочисленное семейство, а в лавке на первом этаже держали поташ, жир, мыло и оборудование для изготовления сальных свечей. Пахло все это не лучшим образом.
Бенджамин, десятый и последний из сыновей мыловара, был определен в Латинскую школу, которая располагалась в нескольких кварталах от их дома (на School Street). Школа готовила детей для поступления в Гарвард, в те времена питомник пуританского духовенства. По ироническому замечанию самого Бенджамина, отец «решил посвятить его, как некую десятину от своих сыновей, служению церкви».
Юный Бен читал запоем. Впоследствии он говорил, что не помнил времени, когда бы не умел читать. В доме отца, простого ремесленника, на полке помимо Библии стояли «Жизнеописания» Плутарха, «Путешествие паломника» Дж. Беньяна, «Опыты о проектах» Даниеля Дефо. Надо сказать, что подросток справился со столь серьезным морально-дидактическим чтением, доступным не каждому взрослому.
Формальное обучение Бенджамина окончилось к десяти годам. Отцу требовался помощник, чтобы прокормить многодетное семейство, и он забрал его из школы. «И вот я принялся резать фитили, заливать формы для маканых свечей и мыла, помогать в лавке, бегать с поручениями и прочее».
Из всех книг юности Бенджамин особо выделил «сочинение доктора Мэзера «Опыты, как делать добро» (Essays To Do Good, 1710)». По воспоминаниям Франклина, этот философский трактат «породил во мне образ мыслей, повлиявший на главнейшие события моей жизни».
![](i_016.jpg)
Коттон Мэзер
Без рассказа о преподобном Коттоне Мэзере невозможно представить интеллектуальную среду (Cotton Mather, 1663–1728) Новой Англии. Почтенный пастор был старше Франклина на сорок лет. Детство Коттона прошло на другом конце города, под сенью Старой Северной церкви (Old North Church), где проповедовали три поколения «громогласной» династии бостонских богословов. Его отец, Инкриз Мэзер, имел степень магистра Дублинского университета, служил капелланом в армии Кромвеля, а по возвращении в Массачусетс стал ректором и президентом Гарвардского университета. Сын Коттон еще более возвысил династическую славу: самый юный из студентов Гарварда (закончил его в пятнадцать лет), знавший десять языков (включая индейские наречия) и ставший самым известным теологом Новой Англии.
Как писал американский историк В. Л. Паррингтон, «преподобный Коттон Мэзер, имевший славу колдуна, был не только одним из первых образованных людей в колониях, понявших дух ньютоновских трудов, но также и острым наблюдателем флоры и фауны в Новой Англии».
Любознательный священник с увлечением проводил опыты по гибридизации растений и всерьез интересовался медициной, а его библиотека в три с лишним тысячи томов считалась крупнейшей в американских колониях. Сам Мэзер опубликовал более 450 произведений на различные темы. Многие из его воззрений выходили далеко за рамки пуританской идеологии, а многолетние исследования в ботанике и зоологии увенчали карьеру пастора избранием в действительные члены британского Королевского научного общества (первого из жителей Америки).
Бостон не особенно гордится этой яркой личностью, с увлечениями под стать людям Ренессанса. Самый образованный человек Америки того времени истово верил в колдовство и демонов, и написал несколько трактатов по ведовству. Отец и сын, Инкриз и Коттон Мэзеры, приняли участие в печально знаменитых «процессах ведьм» в Салеме (Salem) в 1692 году, когда на виселицу отправили девятнадцать невинных женщин, а несколько десятков заточили в тюрьму.
Известный исследователь американской культуры Говард Мамфорд Джонс считал, что в жизни колоний Новой Англии параллельно существовали и причудливо переплетались три европейских идеологии – Средневековье, Ренессанс и Реформация. Концепция первичности теологических ценностей бытия сочеталась с интересом к научному знанию, развитием образования и книжной культуры, а жесткий ригоризм протестантской веры стал, как показал Макс Вебер, идейной закваской нарождавшегося капитализма. Нарушая хронологические рамки, уходящая идеология средневековья, черты английского Возрождения и философия Реформации в кальвинистской оболочке могли сосуществовать как в жизни колонии в целом, так и в душе одного человека, бостонца Коттона Мэзера.
В 1721 году Франклин-отец, осознав, что из юного книгочея хорошего мыловара не выйдет, определил Бенджамина учеником в типографию к старшему сыну Джеймсу. Согласно цеховому контракту, идущий в подмастерья Бен Франклин обязывался служить верно, хранить коммерческие тайны хозяина, не посещать городские таверны и пивные, не играть в карты, кости и другие запретные игры, не заключать брачный союз до двадцати двух лет.
Сводный брат Джеймс (от первого брака отца) вольностей не терпел и отличался крутым нравом. Тем не менее для подростка-подмастерья типография оказалась лучшим местом в городе. Вслед за церковной кафедрой печатный станок был средоточием жизни колониального общества. Если проповедник рассказывал о загробной жизни, то издатель – о земной. Сюда заходили самые образованные люди Бостона, велись интеллектуальные споры, а по ночам, после работы, можно было при свете отцовской свечи листать самые свежие издания, как местные, так и привозимые из-за океана.
В августе 1721 года Джеймс Франклин начал выпускать газету «Вестник Новой Англии» (The New England Courant). Небольшой листок совершил переворот в колониальной журналистике. Вместо привычных скучных официальных отчетов и приходящих с большим опозданием новостей из метрополии «Нью-Инглэнд Курант» отдавал предпочтение литературным заметкам, эссе на злобу дня и письмам читателей. Несмотря на неслыханную дороговизну (четыре пенса) «Вестник» быстро расходился по рукам, а тиражи росли.
Светское, свободное печатное слово, осмелившееся поддевать магистрат и клир, вызвало неудовольствие отцов города. Преподобный Коттон Мэзер бичевал франклинову «подлую газетенку», назвав ее «клубом адского пламени». Название понравилось самим обличаемым, под ним они вошли в историю. «Адский клуб» Бостона – сообщество любителей чтения, образованных антиклерикалов, носителей либеральных взглядов «третьего сословия», создавших первое в истории страны независимое издание.
Джеймс Франклин, типограф с принципами и амбициями, подготовил сцену и, сам того не ведая, назначил время и место рождения первого литератора Америки. 2 апреля 1722 года на бостонской Куин-стрит был отпечатан номер газеты со статьей некоей Сайленс Дугуд. Нравоописательный очерк от имени «вдовы средних лет из сельской местности» принадлежал перу Бенджамина Франклина. «Я был очень юн и подозревал, что брат не станет печатать мои произведения, если узнает, кем они написаны, поэтому однажды я изменил свой почерк и ночью подсунул листок под дверь типографии. Утром брат его нашел и показал своим пишущим друзьям, когда те по обыкновению к нам зашли. Они прочли статью, обсудили ее при мне, и я с величайшей радостью убедился, что статью они одобрили…»
Сайленс Дугуд стала постоянным корреспондентом газеты. В «Адском клубе» терялись в догадках, пытаясь определить автора, но никому не могло прийти в голову, что за образом сельской вдовы, не лишенной жеманства и живого воображения, скрывался бойкий на язык подросток, который ни одного дня не провел за пределами города.
![](i_017.jpg)
Газета Франклинов
Вызывая гнев Коттона Мэзера и других местных богословов, «вдова» с юмором рассуждала об образовании и религии, светских нравах и матримониальных отношениях. Пастор Мэзер, мечтавший превратить Бостон в «христианскую Спарту», наполнял свои трактаты библейской метафорикой и усложненной риторикой. Заметки вдовы (Silence Dogood – «Молчальница Добродеева» – явная пародия на труды Мэзера) отличались остроумием и здравым смыслом. Когда ставшая популярной в городе вдова Дугуд написала, что не хочет оставаться одной, несколько мужчин отправили ей письма с предложением руки и сердца.
Бостонская история предвосхитила и переложила вечный сюжет «Моцарта и Сальери» на свой лад: юное дарование, не чуждое литературного озорства и строгий моралист, плодовитый ремесленник от публицистики, проживший долгие годы в упорном самоутверждении.
Конфликт был предопределен столкновением эпох: старый пуританский ригоризм уступал место деятельному рационализму. Эпоха Просвещения стучалась в американские двери, а Франклину суждено было стать ее апостолом.
«…Без свободы мысли не может быть такой вещи, как мудрость, и такой вещи, как общественная вольность, – без свободы слова…» – Бенджамин приводит английскую журнальную цитату, но здесь явственно выражены его собственные окрепшие убеждения.
Опубликовав за полгода четырнадцать статей в «Вестнике», младший брат решил признаться в авторстве. По словам Бенджамина, друзья из «Адского клуба» стали относиться к нему с уважением, но у старшего брата, хозяина газеты, это вызвало ревность. «С тех пор у нас начались размолвки…»
В 1721 году корабль из Барбадоса занес в Бостон оспу. Эпидемия быстро приняла угрожающие масштабы – за несколько месяцев умерло около тысячи горожан (почти 10 % населения). В насущных вопросах медицины Коттон Мэзер и братья Франклины неожиданно поменялись ролями. Религиозный ретроград Мэзер публично агитировал за непонятную жителям Массачусетса «инокуляцию» (вакцинацию). Напомним, что до научного обоснования прививок от оспы оставалось более полувека.
Газета Франклинов осмеивала спорную медицинскую практику, несмотря на то, что пастор с кропотливостью ученого приводил статистику низкой смертности привитых. Мэзер в свою очередь метал гром и молнии: «Мне остается только пожалеть бедного Франклина: несмотря на молодость он может преждевременно отправиться на суд Божий».
Споры о вакцинации перерастали в драки на улицах (считалось, что у привитых могут вырасти рога), единственному бостонскому доктору, делавшему прививки, угрожали линчеванием, а в дом Мэзера в одну из ночей кинули бомбу. За «ересь инокуляции» пастору отказали от должности президента Гарвардского университета, и он с трудом сохранил за собой амвон Старой Северной церкви.
Спустя пятнадцать лет, в Филадельфии, Бенджамин Франклин потерял любимого младшего сына, четырехлетнего Френсиса, умершего от оспы, и горько упрекал себя за то, что не сделал ему прививки.
В июне 1722 года издатель Джеймс Франклин был арестован по обвинению в «подстрекательской клевете»: газета раскритиковала бостонский магистрат за портовые прегрешения. Подмастерье Бенджамина также арестовали, но отправили домой по причине малолетства, а старший брат провел несколько недель на соломе в тюрьме. В то лето газету продолжал выпускать шестнадцатилетний Бенджамин – самый молодой издатель в мире.
В своей «Автобиографии» Франклин вспоминал: «Пока брат находился в заключении, что очень меня возмущало, несмотря на наши личные нелады, я возглавлял газету и осмелился два раза высмеять в ней наших правителей. Брат мой отнесся к этому снисходительно, но кое-кто стал поглядывать на меня косо, усмотрев во мне юного умника, не гнушающегося пасквилем и сатирой. Брата выпустили на свободу, но Ассамблея тут же издала очень странное постановление о том, что «отныне Джеймсу Франклину запрещается издавать газету The New England Courant». Чтобы решить, как быть дальше, у нас в типографии собрались на совещание друзья. Кто-то предложил обойти постановление, изменив название газеты, но брат усмотрел в этом неудобства, и был найден лучший выход: сделать издателем газеты Бенджамина Франклина».
К тому времени место у печатного станка на Куин-стрит стало тесным для двух братьев. Старший из них все более ревниво относился к растущей известности «ученика», который превратился в полноценного издателя. Младший приобрел в глазах власть имущих репутацию диссидента, что грозило осложнениями в будущем.
В октябре 1723 года Бенджамин Франклин покинул Бостон и отправился в Филадельфию, где он мог работать самостоятельно, а порядки были значительно либеральнее. В 1726 году власти закроют «Нью-Инглэнд Курант», вынудив Джеймса Франклина переехать в колонию Род-Айленд.
Наследие Молочной улицы оставалось с Бенджамином Франклином всю жизнь. В первую очередь, это выражалось в его презрении к сословности – однажды в качестве посла Америки он явился на королевскую аудиенцию в Версаль в простом кафтане без парика – и в его фундаментальных демократических принципах, что было свойственно далеко не всем «отцам-основателям» США.
В одном из многочисленных анекдотов о Франклине рассказывается, как посол американской республики при дворе Людовика XVI посетил знаменитую типографию Дидо в Париже и, не выдержав этикета, подбежал к станку и принялся за работу. Взглянув на изумленных сопровождающих, американский посланник засмеялся и сказал: «Не удивляйтесь, господа, это моя прежняя профессия».
Семнадцатилетний автор, которого впоследствии будут почитать как «пророка республиканского строя», впервые выразил свое кредо в бостонской газете: «Я смертельный враг деспотического правления и неограниченной власти. Я естественно очень ревностно отношусь к правам и свободам моей страны и при малейших признаках ущемления этих бесценных привилегий у меня способна бурно закипать кровь».
Открытый для себя принцип маски оказался столь созвучен творческому складу писателя, что он прибегал к нему на протяжении всей жизни. Франклин с неизменным успехом использовал десятки личин-псевдонимов, самые известные среди которых – Полли Бейкер, мать пятнадцати незаконных детей и фермер-простак Бедный Ричард.
Гарвард, «питомник учености» по словам вдовы Дугуд, не случился в жизни великого ученого и изобретателя. Историкам остается гадать, как развился бы этот выдающийся ум в первом университете Америки. К счастью, юноша получил в Бостоне не менее важную науку. Типография на улице Куин (сегодня State Street) стала его «университетом», открыв Бенджамину путь издателя, журналиста, литератора и просветителя.
В 1791 году историк Николай Карамзин писал: «Франклин, который бродил в Филадельфии по улицам в худом кафтане, без денег, без знакомых, не зная ничего, кроме английского языка и бедного типографского ремесла, – сей Франклин через несколько лет сделался известен и почетен в двух частях света, смирил гордость британцев, даровал вольность почти всей Америке и великими открытиями обогатил науку!»
![](i_018.jpg)
Памятник Бенджамину Франклину в Бостоне
Два белых шпиля, две архитектурные доминанты – Старая Южная церковь и Старая Северная церковь – отметили границы колониального Бостона. Они же обозначили два полюса общественной жизни столицы Массачусетса и наравне вошли в американскую историю. Вечером 16 декабря 1773 года митинг земляков Франклина в Старой Южной церкви привел к знаменитому «Бостонскому чаепитию», а два сигнальных фонаря на башне Старой Северной церкви в ночь на 19 апреля 1775 года возвестили о начале Войны за независимость США.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?