Читать книгу "Развод, хомяк, сосед и другие новогодние сюрпризы"

Глава 3

Я села в машину, пристегнула Соню в детском кресле, поставила переноску с хомяком ей на колени. Руки тряслись. Не от холода – от всего. От этого бесконечного дня, который никак не хотел заканчиваться. От понимания, что я понятия не имею, что делать дальше.

Главное благополучно добраться до офиса. Там тепло. Там диван. Там можно запереть дверь и хотя бы до утра сделать вид, что всё под контролем.

Я завела двигатель и начала выруливать со стоянки. Двор был забит: пожарные машины, скорая, чьи-то автомобили, брошенные как попало эвакуированными жильцами. Я лавировала между ними, как на полосе препятствий, щурясь от мигающих красно-синих огней.

– Баба Вея, а пожарные поймали огонь? – спросила Соня.

– Поймали, малыш. Почти поймали.

– А куда они его денут?

– В специальную банку для огня, – сказала я на автомате. В голове крутилось другое: налево, потом направо, потом мимо того синего фургона, потом…

Визг. Не мой. Не Сонин. Хомячий.

Я обернулась на звук, и в ту же секунду Соня, потянувшаяся поправить переноску, выпустила её из рук. Клетка соскользнула, ударилась о спинку переднего кресла и с грохотом рухнула в пространство между сиденьями.

Пушок издал звук, который я не знала, что хомяки способны издавать. Что-то среднее между писком и воплем возмущения.

– Пушок! – заорала Соня.

Я машинально дёрнулась назад, к ней, к этому чёртову хомяку, и нога соскользнула с тормоза на газ.

Машина рванула назад. Хруст.

Звук был отчётливый, хрусткий, дорогой. Так хрустят не заборы и не мусорные баки. Так хрустят бамперы. Чужие бамперы. Бамперы машин, которые стоят больше, чем моя квартира.

Я замерла, вцепившись в руль. В зеркале заднего вида отражалось что-то чёрное, большое и явно недешёвое. Внедорожник. Разумеется, внедорожник. Не «Лада», не «Хёндай» какой-нибудь – нет, в этот день мне полагался только премиум-сегмент.

– Баба Вея, – сказала Соня с заднего сиденья, – ты сломала чужую машину.

Спасибо, Сонечка. Спасибо за эту ценную информацию. Я бы сама ни за что не догадалась.

Я выключила двигатель. Руки больше не тряслись, видимо, организм решил, что лимит стресса исчерпан и пора переходить в режим тупого оцепенения. Я вышла из машины.

Внедорожник был красивый. Чёрный, блестящий, с хромированными деталями, которые даже в свете пожарных мигалок выглядели вызывающе дорого. На его заднем бампере теперь красовалась вмятина размером с футбольный мяч и свежая царапина, обнажившая металл. Мой бампер, судя по ощущениям, пострадал не меньше, но его было не так жалко. Он не стоил как крыло от самолёта.

Дверь внедорожника открылась.

Мужчина, который вышел, был под стать машине: высокий, широкоплечий, в дорогом пальто, с лицом человека, у которого и без того был паршивый день, а тут ещё какая-то идиотка протаранила ему зад. Ему было около пятидесяти, седина на висках, тяжёлый взгляд. Он посмотрел на свой бампер. Потом на меня. Потом снова на бампер.

– Это что? – спросил он.

Голос был низкий, хриплый, усталый. Голос человека, который сегодня уже наорал на подчинённых, разругался с партнёрами и мечтал только об одном – добраться до дома. А тут сюрприз.

– Это вмятина, – сказала я. – На вашем бампере. Я её сделала.

Он посмотрел на меня так, будто я сообщила ему, что земля круглая.

– Я вижу, что вы её сделали. Я спрашиваю какого чёрта?

Хороший вопрос. Какого чёрта. Какого чёрта мой муж сегодня улетел с любовницей. Какого чёрта загорелась квартира этажом выше. Какого чёрта я вообще встала сегодня с кровати.

– Хомяк, – сказала я.

Он моргнул.

– Что?

– Хомяк упал. Соня уронила переноску. Я отвлеклась.

Мужчина посмотрел на меня как на сумасшедшую. Я его понимала. Я бы тоже на себя так посмотрела.

– У вас есть страховка? – спросил он, и в его голосе уже слышалось терпение человека, который смирился с тем, что этот день будет только хуже.

Страховка. ОСАГО. Которое Олег должен был продлить в ноябре. Олег, который теперь летел над Атлантикой с Леночкой.

Я достала телефон, открыла файлы, нашла скан полиса. Посмотрела на дату. Закрыла глаза. Открыла снова. Дата не изменилась.

Полис истёк шестнадцатого декабря.

– Нет, – сказала я. – Страховки нет.

Молчание. Долгое, тяжёлое молчание. Я видела, как желваки на его скулах дёрнулись.

– Прекрасно, – сказал он. – Дтп без страховки. За пару дней до праздничных выходных.

– Мне очень жаль, – сказала я, и это было правдой. – У меня сейчас нет денег. Но я отдам всё до копейки. Я владелица кофейни в бизнес-центре на Ленинградской. «Кофе и корица». Можете проверить. Я никуда не денусь.

Он нахмурился.

– «Кофе и корица»? Это которая на первом этаже? С оранжевой вывеской?

– Да.

Он смотрел на меня, и что-то в его взгляде изменилось. Не смягчилось – нет, этот человек явно не из тех, кто смягчается, но стало другим. Оценивающим.

– Я владелец этого здания, – сказал он.

Разумеется. Разумеется, он владелец здания. Потому что этот день не мог закончиться просто аварией с незнакомцем. Нет, это должен был быть мой арендодатель. Человек, от которого зависит мой бизнес. Единственное, что у меня осталось.

Вселенная, ты издеваешься?

– Вера Александровна, если не ошибаюсь? – он всё ещё смотрел на меня, сложив руки на груди. – Договор аренды на ваше имя.

– Да, – кивнула я. – А вы…

– Глеб Сергеевич. Мы виделись на подписании договора. Три года назад.

Я смутно припомнила. Высокий мужчина в дорогом костюме, рукопожатие, дежурные фразы. Тогда он показался мне просто очередным богатым типом с недвижимостью. Сейчас он был человеком, которому я только что разбила машину и у которого я арендовала помещение.

– Глеб Сергеевич, – повторила я, – я всё возмещу. Как только пойдёт праздничная выручка. Могу написать расписку.

– … Вея! – голос Сони прорвался сквозь закрытое окно машины. – Пушок плачет!

Глеб Сергеевич проследил за моим взглядом. Увидел детское лицо в окне. Переноску в руках. Нахмурился ещё сильнее.

– Это ваша дочь?

– Внучка. Дочь уехала в командировку. Я забрала её из аэропорта несколько часов назад.

– А почему вы здесь, а не дома?

Я указала на пожарные машины. На дым, всё ещё сочившийся из окна седьмого этажа. На толпу людей в пижамах и пальто.

– Вот поэтому. Загорелась квартира соседей. Наш подъезд закрыт. Когда откроют, никто не знает.

Он молчал. Смотрел на меня, на пожарных, на машину с ребёнком внутри. Потом потёр переносицу жестом человека, который очень устал и очень хочет, чтобы этот день закончился.

– И куда вы собирались ехать?

– В офис. Переночевать на диване.

– С пятилетним ребёнком.

– А что мне остаётся?

Он снова замолчал. Потом тихо выругался, себе под нос, но я услышала. Что-то про «этот чёртов день» и «за что мне это».

– У меня есть гостевая комната, – сказал он медленно, как человек, который сам не верит в то, что говорит. – Одна ночь. Пока не разберётесь с квартирой.

Я не сразу поняла, к чему он клонит.

– Вы предлагаете мне переночевать у вас?

– Я предлагаю вашей внучке не спать на диване в офисе, до которого ехать минимум три-четыре часа по пробкам. Вы идёте в комплекте.

Я моргнула.

– Вы серьёзно?

– Нет, я шучу. Обожаю шутить посреди ночи рядом с собственной разбитой машиной.

Сарказм. Отлично. Хоть что-то знакомое в этом безумном дне.

– Почему? – спросила я. – Почему вы это предлагаете? Вы меня не знаете.

Он пожал плечами.

– Я знаю, что вы платите аренду вовремя. Три года без единой задержки. Этого достаточно.

Бизнес-логика. Звучало достаточно цинично, чтобы быть правдой.

– Одна ночь, – добавил он. – Завтра разберётесь со своей квартирой. И с бампером тоже разберёмся. Но это не срочно.

Он развернулся и пошёл к своему подъезду. На полпути обернулся.

– Вы идёте или будете стоять на морозе до утра?

Квартира была на девятом этаже. Я несла Соню на руках – та уже спала, уткнувшись мне в плечо. Глеб Сергеевич нёс два наших пакета из супермаркета, чемодан, переноску с хомяком и молчал. Лифт поднимался медленно, отсчитывая этажи, и в его зеркальных стенах отражалась странная компания: хмурый мужчина в дорогом пальто, обвешанный чужим скарбом, женщина в мятой куртке со спящим ребёнком на руках и пластиковая клетка с грызуном.

Абсурд. Полный абсурд. Если бы мне утром кто-то сказал, что вечером я буду ехать в лифте с незнакомым мужчиной, который везёт меня к себе домой ночевать, я бы рассмеялась. Или вызвала бы психиатра тому, кто это предсказал.

Глеб открыл дверь, щёлкнул выключателем и я замерла на пороге.

Квартира была… шикарной. Более чем шикарной. Просторная прихожая, тёплый свет, паркет под ногами. Из коридора виднелась большая гостиная, с панорамными окнами, с диваном, который стоил, наверное, как моя месячная выручка. Всё было дорогое, качественное и при этом какое-то… необжитое. Как в журнале про интерьеры. Или как в отеле. Красиво, стильно, но не похоже на место, где живут.

– Гостевая комната здесь, – Глеб кивнул на дверь справа. – Бельё чистое, полотенца в шкафу. Ванная – следующая дверь по коридору.

Он открыл дверь в комнату. Широкая, застеленная кровать. Тумбочка. Лампа. Шкаф. Окно с видом на ночной город. После всего, что случилось сегодня, это выглядело как номер люкс в пятизвёздочном отеле.

– Сюда, – сказала я то ли себе, то ли Соне, то ли Вселенной в целом.

Я уложила Соню на кровать. Она даже не проснулась, только причмокнула губами и свернулась калачиком. Стянула с неё ботинки, куртку, укрыла одеялом. Поправила волосы, прилипшие к щеке. Моя девочка. Единственное, что сегодня имело смысл.

Глеб стоял в дверях, наблюдая. Выражение его лица было нечитаемым.

– Хомяка куда? – спросил он, держа переноску на вытянутой руке, как бомбу.

– На пол. В угол. Он будет спать.

– Он точно не вылезет?

– Не должен.

– «Не должен» – это не «точно».

– Это лучшее, что я могу вам гарантировать на сегодня.

Он хмыкнул – то ли с раздражением, то ли с чем-то, отдалённо похожим на уважение – и поставил клетку в угол.

Я огляделась. Чемодан с вещами Сони стоял у стены. Там была её одежда, пижама, всё необходимое. А вот моя одежда осталась в квартире.

– У вас не найдётся… – я запнулась, чувствуя себя идиоткой. – Халат? Или что-нибудь. У меня вещи в квартире, а я…

– Халатов нет, – отрезал он.

Ну разумеется. С чего бы у одинокого мужчины в идеальной холостяцкой квартире были халаты. Глупый вопрос, Вера.

– Футболка подойдёт? – добавил он после паузы. – Чистая.

– Подойдёт. Спасибо.

Он кивнул и вышел. Через минуту вернулся с серой, хлопковой футболкой, размера примерно на три больше моего. На ней не было никаких надписей, никаких логотипов. Просто футболка. Дорогая, судя по ткани, но простая.

– Вот, – он протянул её мне, не глядя в глаза. – Кухня в конце коридора. Если хотите чай или… что-нибудь.

Чай. Я попыталась представить себе, как сижу на его дизайнерской кухне, в его футболке, и пью чай. Светская беседа с человеком, которому я должна за бампер. «Как прошёл ваш день?» – «О, знаете, муж улетел с любовницей, квартира сгорела, а потом я врезалась в вашу машину. А у вас?»

– Спасибо, – сказала я. – Но я, пожалуй, просто лягу. День был…

Я не закончила. Не было слова, которое могло бы описать этот день.

– Понимаю, – сказал он.

Мы стояли в дверях комнаты, глядя друг на друга. Два чужих человека, которых столкнула какая-то космическая ошибка в расписании. Он – усталый, раздражённый, явно мечтающий остаться один. Я – разбитая, растерянная, в мятой куртке и с чужой футболкой в руках.

– Глеб Сергеевич, – сказала я, – я не знаю, как вас благодарить. Правда. Вы могли бы просто… не делать этого.

Он пожал плечами.

– Мог бы. Но тогда бы вы ночевали в офисе, простудили ребёнка, заболели сами и закрыли кофейню на праздники.

Бизнес-логика. Опять эта бизнес-логика. Он прятался за ней, как за щитом. Я не знала, что за этим стояло – действительно расчёт или что-то другое, – но у меня не было сил разбираться.

– Спокойной ночи, – сказала я.

– Спокойной ночи, – ответил он. И добавил, уже уходя: – Если хомяк сбежит, вы за ним бегаете сами.

Дверь закрылась.

Я стояла посреди чужой комнаты, в чужой квартире, с чужой футболкой в руках. За окном светились огни города. На кровати спала Соня. В углу шуршал Пушок.

Я переоделась в футболку, та пахла стиральным порошком и чем-то ещё, чем-то мужским и незнакомым и легла рядом с Соней. Кровать была удобной. Бельё мягким. Всё было в сто раз лучше, чем могло бы быть.

Так почему мне хотелось плакать?

Глава 4

Я проснулась от ощущения, что кто-то пристально смотрит мне в лицо. Знаете это чувство? Когда ты ещё не открыл глаза, но кожей чувствуешь чужой взгляд, сверлящий тебе переносицу. В детстве я была уверена, что так смотрят монстры из шкафа. Потом, что так смотрит совесть. Оказалось – хомяк.

Пушок сидел на подушке, в двух сантиметрах от моего носа. Его чёрные глазки-бусинки изучали меня с выражением крайнего неодобрения. Усы подрагивали. Зубы – два жёлтых резца, способных перегрызть всё что угодно – поблёскивали в утреннем свете. Он был похож на маленького рыжего инспектора, который явился с проверкой и остался крайне недоволен увиденным.

Как он выбрался из клетки – загадка. Дверца вроде бы была закрыта. Хотя после вчерашнего дня я готова была поверить во что угодно: в телепортацию хомяков, в параллельные вселенные, в то, что моя жизнь – это чей-то плохо написанный сценарий, где сценарист решил навалить на главную героиню всё и сразу, просто потому что мог.

– Пушок! – радостный вопль Сони заставил меня вздрогнуть. Она уже не спала, сидела на кровати, свесив ноги, и сияла так, будто увидела Деда Мороза лично. – Пушок пришёл тебя будить! Он умный!

– Он наглый, – поправила я, осторожно беря грызуна в руки. Тот возмущённо пискнул, но сопротивляться не стал. Видимо, решил, что для первого утра хватит.

Комната выглядела иначе, чем ночью. Тогда она казалась спасением: тёплой, мягкой, безопасной гаванью после шторма. Теперь, в сером утреннем свете, просачивающемся сквозь дорогие шторы, она выглядела тем, чем была: чужим пространством, в которое мы вторглись. Чужая кровать, чужое бельё, чужой воздух.

Я посмотрела на телефон. Половина восьмого. Двадцать девятое декабря. Вчера в это время я ещё была женой. Сегодня я женщина без мужа, без денег, без крыши над головой, в чужой квартире, в чужой футболке, с хомяком в руках.

Прогресс налицо.

– Баба Вея, я хочу есть! – Соня уже прыгала на кровати, нарушая все возможные правила поведения в гостях. – И в туалет! И умыться! И есть!

– Ты уже говорила про «есть».

– Потому что я очень-очень хочу! Пушок тоже хочет. Правда, Пушок?

Пушок промолчал. Видимо, берёг силы для более важных заявлений.

Мы выбрались из комнаты и на цыпочках двинулись по коридору. Квартира была погружена в тишину, ту особенную утреннюю тишину, когда слышно, как оседает пыль на полках и тикают невидимые часы. Где-то в глубине, за закрытой дверью, спал хозяин всего этого великолепия. Или лежал без сна, глядя в потолок и проклиная тот момент, когда его угораздило выйти из машины и предложить помощь незнакомке с ребёнком.

Я бы на его месте точно проклинала.

Ванная нашлась легко, вторая дверь по коридору, как он и говорил вчера. Я толкнула её осторожно, словно ожидала увидеть внутри что-то криминальное. Ничего криминального не было. Был белый кафель, сияющий так, будто его полировали каждый час. Были хромированные краны, в которых отражалось моё помятое лицо. Были полотенца на подогреваемой стойке, пушистые и белые, как облака.

И ничего больше. Ни зубной щётки, ни бритвы на раковине, ни мыла со следами использования. Стерильная, идеальная, безжизненная чистота. Как в операционной. Или в номере отеля, куда ещё не заселились гости.

Этот человек здесь вообще живёт? Или только ночует, как перелётная птица?

Мы умылись – Соня плескалась в раковине, как утёнок, разбрызгивая воду на зеркало и вообще на всё в радиусе метра. Я попыталась расчесать её волосы пальцами – расчёска, как и всё остальное, осталась в моей затопленной квартире. Получилось так себе. Но хотя бы не колтун.

– Теперь есть, – объявила Соня, закончив водные процедуры. – Идём.

Она потащила меня по коридору с уверенностью человека, который точно знает, куда идёт. Откуда в пятилетних детях эта уверенность? Они что, рождаются с внутренним компасом? Или просто ещё не научились сомневаться в себе?

Кухня обнаружилась в конце коридора и на секунду у меня перехватило дыхание. Это была не кухня. Это была мечта. Огромное пространство, залитое светом из панорамных окон. Остров посередине – мраморная столешница, на которой можно было разделывать целого оленя, если бы кому-то пришло в голову этим заняться. Техника, которая стоила как моя месячная выручка: кофемашина, которой позавидовала бы моя кофейня, духовой шкаф с сенсорной панелью, похожей на пульт управления космическим кораблём, и холодильник размером с небольшую комнату.

Я открыла этот холодильник больше из любопытства, чем из надежды и обнаружила внутри Сахару. Бутылка воды. Банка оливок с истекающим сроком годности. Засохший лимон, который, судя по виду, помнил ещё прошлый Новый год.

Вот и вся еда успешного мужчины. Видимо, деньги счастья не приносят. И еды тоже.

– А где каша? – Соня заглянула мне под руку.

– Каши нет, малыш.

– А где сосиски?

– Сосисок тоже нет.

– А что тут есть?

Я посмотрела на лимон. Лимон посмотрел на меня. В его сморщенном жёлтом боку читался немой укор.

– Тут есть вода. И… оливки.

– Фу, – сказала Соня с чувством. – Я не люблю оливки.

Наши пакеты. Точно. Мы же вчера привезли пакеты из супермаркета. Где они?

Я нашла их в прихожей. Два пакета, аккуратно составленные рядом с чемоданом. Глеб вчера занёс всё сам, молча, не задавая вопросов. Молоко, хлеб, яйца, сосиски, макароны, масло. Маленькое сокровище, мой НЗ, моя провизия на чёрный день. Который, судя по всему, уже наступил и не собирался заканчиваться.

Я вернулась на кухню и начала осваивать территорию. Тяжелая сковородка с биркой на ручке нашлась в нижнем шкафу. Её ни разу не использовали. Кастрюля то же самое, девственно чистая. Соль пряталась за батареей дизайнерских баночек со специями: розмарин, тимьян, куркума, что-то с непроизносимым названием. Все запечатаны. Все нетронуты. Декорации, а не приправы.

Этот человек определённо не готовил. Никогда. Ни разу в жизни. Может, он питался солнечным светом? Или заказывал доставку трижды в день? Или его кормили восхищённые поклонницы, которые выстраивались в очередь с кастрюльками домашнего борща?

Последняя мысль почему-то вызвала лёгкий укол раздражения. Глупость какая.

Через пятнадцать минут на сковороде шкворчала яичница с сосисками. Я делала на троих, потому что это было правильно. Элементарная вежливость. Человек пустил тебя переночевать, меньшее, что ты можешь сделать – накормить его завтраком. К тому же он вчера предлагал чай. Значит, предполагал, что я буду пользоваться кухней. Значит, я в своём праве.

Так я себя уговаривала, переворачивая сосиски на чужой сковороде.

Соня сидела на высоком барном стуле, явно не предназначенном для детей и комментировала процесс.

– Баба Вея, эта сосиска горит!

– Она не горит, она жарится.

– Она чёрная!

– Она румяная.

– Она чёрная и румяная одновременно!

– Это называется «карамелизация». Так вкуснее.

– Это называется «сгорела». Мама так не делает.

Пять лет, а уже кулинарный критик. Страшно подумать, что будет в пятнадцать.

Глеб появился в дверях кухни именно в тот момент, когда я раскладывала яичницу по тарелкам. Идеальный тайминг. Словно стоял за углом и ждал сигнала.

Он выглядел иначе, чем вчера. Домашние штаны, футболка, босые ноги. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечатался след от подушки. Совсем не похож на сурового владельца недвижимости, который вчера смотрел на разбитый бампер с выражением человека, готового к убийству. Сейчас он был похож на обычного мужика, которого разбудили запахом еды и который пытается понять, не галлюцинация ли это.

– Доброе утро, – сказала я, чувствуя, как к щекам приливает румянец. Идиотский румянец. Мне сорок пять лет, я не должна краснеть, как школьница, застуканная в чужом холодильнике. – Я тут… воспользовалась вашей кухней. Вы вчера предлагали чай, и я подумала… Приготовила завтрак. На троих. Если вы не против.

Он молча смотрел на сковородку. На тарелки. На меня. На сковородку снова.

– Кофе есть? – спросил он наконец.

Кофе. Не «что вы тут делаете», не «кто вам разрешил», не «это моя кухня, убирайтесь». Просто – «кофе есть?»

– Сейчас сделаю.

Кофемашина оказалась проще, чем выглядела. Три кнопки, минимум философии. Через минуту я поставила перед ним чашку американо – чёрного, крепкого, без сахара и молока. Почему-то была уверена, что он пьёт именно так. Есть такие люди, глядя на которых сразу понимаешь: чёрный кофе. Никаких компромиссов.

Мы завтракали втроём за огромным кухонным островом. Мраморная столешница была рассчитана человек на двенадцать: для званых ужинов, деловых встреч, чего угодно, только не для этого странного собрания из заспанного мужика, женщины в чужой футболке и пятилетки, которая болтала ногами в воздухе, потому что до пола не доставала.

Соня вела светскую беседу за всех нас.

– А вы знаете, что у хомяков зубы всё время растут? – спрашивала она, размахивая вилкой. – Поэтому им надо всё грызть. А если не грызть, то зубы вырастут большие-большие и хомяк не сможет есть. И умрёт. Так мама сказала.

– Не знал, – Глеб отвечал коротко, но слушал. Или делал вид, что слушает.

– А ещё у хомяков щёки как мешки. Туда можно засунуть много еды. Пушок однажды засунул целую морковку. Ну, не целую, а кусочек. Но большой.

– Впечатляет.

– А у вас есть хомяк?

– Нет.

– А кошка?

– Нет.

– А собака?

– Нет.

– А кто у вас есть?

Глеб посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё.

– Никого, – сказал он.

– Это грустно, – заключила Соня с той безжалостной честностью, на которую способны только дети. – Без животных скучно. Вам надо завести хомяка. Или хотя бы рыбку.

Я хотела извиниться за неё, но Глеб вдруг усмехнулся – едва заметно, одним уголком рта.

– Подумаю, – сказал он.

Мы доели в относительной тишине. Соня допила молоко, оставив белые усы над губой. Пушок шуршал в своей клетке, которую я поставила у стены подальше от стола. Глеб методично уничтожал яичницу с сосисками, глядя в тарелку. Может, боялся, что если поднимет глаза, ему придётся вести разговор.

– Вкусно, – сказал он, когда тарелка опустела.

Одно слово. Но я почему-то обрадовалась ему больше, чем развёрнутой рецензии.

– Спасибо. Это меньшее, что я могла сделать. За всё.

Он кивнул. Встал, отнёс тарелку к раковине – сам, не оставил на столе, – и повернулся ко мне.

– Какие планы?

– Поехать в свою квартиру. Посмотреть, можно ли там жить. Потом… разберусь.

– Логично.

Вот и весь разговор. Ёмко и по существу. Общение с Глебом Сергеевичем напоминало переписку в рабочем чате: коротко, сухо, без смайликов. Впрочем, после вчерашнего словесного потока от Олега – про скуку, предсказуемость и недостаток страсти – эта немногословность была почти успокаивающей.

Мы собрались за пятнадцать минут. Соня влезла в свою куртку, я в свою мятую, которая провела ночь на стуле и выглядела соответственно. Чемодан с Сониными вещами, пакеты с продуктами, переноска с Пушком. Всё наше имущество помещалось в одну не очень большую кучу.

– Спасибо вам, – сказала я в дверях. – Правда. Вы нас очень выручили.

– Не за что.

Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на нас. Не торопил. Не подталкивал к выходу. Просто ждал, когда мы уйдём.

Вышло неловко. Он молча взял чемодан и понёс к лифту. Мы спустились втроём, и снова в зеркальных стенах отражалась странная компания: мужчина с чужим чемоданом, женщина с ребёнком и клетка с хомяком.

У машины попрощались ещё раз. Он поставил чемодан в багажник, кивнул и ушёл обратно в подъезд. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я села в машину. Повернула ключ зажигания. Посмотрела в зеркало заднего вида на его подъезд. Вот и всё. Эпизод под названием «ночь у незнакомца» закончился. Можно вычеркнуть из памяти и никогда не вспоминать.