Читать книгу "Чужие грехи"

Глава 8

Хирург объясняет, что папе сделали операцию на открытом сердце – аортокоронарное шунтирование. Называет термины, коротко говорит, что сделали и что папа будет под наблюдением врачей в реанимации.

Мы все выдыхаем с облегчением, а Сара снова плачет. Я обнимаю ее, успокаиваю, шепчу, что все будет хорошо, пока сыновья отца говорят с доктором. Короткий взгляд на Эмира и сердце снова беспокойно тарабанит по ребрам. Когда же это закончится?

Когда я смогу дышать ровно в его присутствии?

Находится в больнице уже не имеет смысла, уверяют нас. Мама хочет остаться, боится, а вдруг он проснется, а ему что-то будет нужно. Она суетится, плачет, вытирает мокрое лицо ладонями, в то время как мать Эмира сохраняет поразительное спокойствие, отходит к панорамному окну и кому-то звонит.

Хладнокровие папиной жены удивляет. У сыновей гораздо больше эмоций сейчас, чем у нее. Возможно, я предвзята и мне хочется сейчас найти в ней какие-то изъяны, чтобы понять, почему отец изменил ей и долгие годы жил с моей мамой, к которой всегда проявлял любовь и нежность.

Я вовремя одергиваю себя, потому что мои мысли – страшные и неправильные. В этом любовном треугольнике именно Жаннат – пострадавшая сторона, а моя мама – разлучница.

Осознавать это невыносимо больно. Как и то, что все трое знали, мирились с этим положением и даже договорились о чем-то. Я не должна злиться на родителей, но я злюсь, потому что все это неправильно и выходит за рамки моего понимания.

Посадив сестру на скамейку, подхожу к маме, которая бродит туда-сюда по коридору и беру ее за руку:

– Мам, поехали домой. Нам же сообщат, когда папа очнется.

– Я не могу уехать, – качает головой она.

– Надо. Самое страшное позади.

Не знаю, откуда взялись силы, учитывая все сегодняшние потрясения. Наверное, мой организм из-за шока перешел, как говорят в полиции, на усиленный режим несения службы. Подозреваю, что потом случится откат, но пока я забираю сеструу и маму от греха подальше.

На Эмира не смотрю специально, хотя чувствую, как печет между лопатками, когда я иду по коридору. Сердцем, кожей, шестым чувством ощущаю, что смотрит мне вслед. Он разговаривает с братом, его красивый тембр доносится до ушей и я сильно прикусываю щеку. Больше нельзя о нем думать, смотреть в его сторону, мечтать. Нас больше нет и не было.

Сажусь за руль. Едем в тишине, периодически всхлипывая и тяжело вздыхая. Мама не говорит с нами об отце, не предлагает рассказать свою правду. Но ровно до того момента, как мы не заходим в дом и Сара, наш нежный цветок и папина дочка, не срывается в истерику.

– Ты видела как она на нас смотрела? Будто мы никто, мы – пустое место! Стерва, – кричит она.

– Успокойся, Сара, – просит мама, садится в кресло и трет виски. – У меня разрывается голова.

– Почему папа не развелся с ней и не женился на тебе? Почему? – она не слышит, но я даже рада, что сестра сорвалась и задает маме эти вопросы.

– Да, мама, – поддерживаю я сестру. – Почему так случилось? Вы с его первой женой знали друг друга, но за двадцать четыре года папа ничего не сделал, чтобы ты стала его официальной женой. А мы? Мы получается незаконнорожденные?

Мама вздрагивает, поднимается с кресла и в сердцах выпаливает:

– Он признал вас, в ваших свидетельствах он впиисан отцом. Этого вам недостаточно?

– Но почему? – не унимается Сара. – Ты знала, что он женат, что у него есть дети, когда начала с ним встречаться?

– Да, я знала! – вскрикивает мама. – Я все знала, но я в него влюбилась. Он был старше на десять лет, красивый, высокий, умный…

– При деньгах и должности, – со злости говорю я и тут же натыкаюсь на пылающий мамин взгляд.

– Не смейте меня судить. Вы не знаете, что такое расти в детском доме. Вы не знаете, что значит не доедать, не иметь ничего своего, а все казенное. Вы понятия не имеете, что такое плакать от того, что от тебя отказалась родная мать. Да, мне льстило, что такой человек, как ваш папа обратил на меня внимания. Но я его еще и любила. А когда забеременела, он взял на себя ответственность.

– Он сделал тебя токалкой! – сокрушается Сара. – Ты согласилась на роль второй жены.

– Мы сделали никах! Я ни о чем не жалею. Я хотела лучшей жизни для своих дочерей. И она у вас была.

– Вы нам всю жизнь врали! – обвиняет Сара, которая только недавно, в больнице. горой стояла за маму. – Ты говоришь, что ни о чем не жалеешь, но разве ты этого хотела? Ты хотела быть второй женой? Мама тяжело дышит и ладонью дотрагивается до основания шеи, будто все слова у нее там и застряли. Я никогда не видела в ее глазах столько боли и разочарования. Наверное, в нас, в то, что мы ее осудили, не поняли. Но она – наша мама. Мы любим ее безусловно также, как и она нас. И нам сейчас тяжело принять тот факт, что наши идеальные родители, зачали нас во грехе.

– Нет, конечно. Я просила Асанали остаться со мной, с нами. Но он не мог, – мама разбита, но уже не плачет и не кричит. – У вашего папы был какой-то долг перед тестем и он запретил ему разводиться.

– То есть, как запретил? – недоумеваю я. – Разве взрослому человеку можно что-то запретить.

– Когда вы стали такими дерзкими и неуправляемыми, чтобы ставить под сомнения решения папы?

Мы с Сарой переглядываемся. Маме не нравится этот вопрос, она смотрит враждебно и такое впечатление, что несмотря ни на что, она будет защищать папу до конца. Поразительная преданность, учитывая то, какую роль отвел ей наш любимый отец.

– Наверное, когда сегодня увидели его первую жену и старших детей, – заявила я, что было было ошибкой, потому что мама подошла ко мне, скрестила руки на груди и прищурившись, посмотрела в глаза. Я уже знаю в эту секунду, о чем она спросить.

– Ты и Эмир – старший сын Жаннат.

Вздрагиваю, облизываю пересохшие губы.

– Что у вас было на Бали?

– Ничего не было.

– Я заметила, как он на тебя смотрит. Как ТЫ на него смотришь, – теперь допрашивают меня, теперь я обвиняемая.

– Между нами не было ничего, за что мне было бы стыдно, – говорю твердо, хотя сама плохо верю в сказанное.

Но мама читает меня как открытую книгу. На то она и мама.

– Ты влюблена! – выдыхает она пораженно. – Ты все-таки влюбилась в него!

– Нет, – сжимаю пальцы в кулак и сразу же разжимаю. Ладони вспотели от стресса, а желудок схватывает болезненный спазм, от которого я морщусь.

– Ты не должна с ним больше встречаться.

– Я знаю.

Держусь, чтобы не заплакать, хотя мое сердце уже воет от боли.

Боже, мне сейчас так невыносимо больно от того, что я влюбилась не в того человека, и я даже не могу прийти к маме за поддержкой, потому что Я вырву это чувство вместе с сердцем, но как не думать о нем больше?

– Что теперь будет, мама? – тихо спрашивает Сара, когда все самые сильные эмоции схлынули и усталость тяжелыми валунами навалилась на плечи.

Мама отводит руками волосы от лица и прикусывают губу. Она не знает, что будет дальше. Она также растеряна, как мы, потому что все в семье всегда решал папа. С ним мы были как за каменной стеной, а теперь мы, как слепые котята, барахтаемся в бочке с водой. Все втроем, потому что я сейчас вижу, как мама зависима от папы, как она уязвима, а с ней и мы.

– Все будет хорошо, – глухо отвечает она.

Хочется спросить, действительно ли она в это верит? Но слова застревают в горле. Ничего хорошего не будет. Как раньше уже не будет.

Но самое главное, чтобы папа поправился, встал на ноги, чтобы его жизни ничего не угрожало. И когда я снова вспоминаю о том, как это случилось, чувствую ледяной озноб и слабость в ногах. Эмир винит себя, а я ведь теперь тоже. И никогда не забуду, как смотрел на меня папа.

Развернувшись иду к лестнице и слышу за спиной мамин вопрос:

– Ты куда?

– К себе, – отвечаю, не обернувшись. – Я очень устала.

В итоге с мамой остается Сара, которая еще час сидит с ней в гостиной и успокаивает каждый раз, когда мама плачет. Она ожидала, что мы будем делать это вдвоем, но я не могу, потому что сама взрываюсь, как только падаю на кровать и зарываюсь лицом в подушку.

На следующий день все валится из рук. Я жду звонка от мамы с новостями, но мой телефон молчит. Эмир не пишет. Хотя…кого я обманываю? Зачем ему теперь мне писать? Вернувшись вечером домой застаю маму в холле при полном параде.

– Мам?

Повернув голову, смотрит на меня – взгляд ясный, взволнованная улыбка на заплаканном лице.

– Папа очнулся, Адель. Звонил его помощник. Он пока в палате интенсивной терапии, но уже в сознании и говорит.

– Я с тобой. А Сара? Давайте все вместе поедем?

– Сара в своем центре. Но вам не нужно пока ехать, я сама.

Ослепленная хорошей новостью, я на секунду забываю о правде, а когда вспоминаю, то вся радость меркнет:

– Мам, а как же…его жена?

– Я его жена, – выпучив воспаленные глаза, заявляет решительно.

– Мам, ты же понимаешь, что она, скорее всего там?

– Мне все равно, – поджимает губы и проводит расческой по блестящим, густым волосам.

Она недовольна моими вопросами и тем, что я напоминаю ей о Жаннат, но проглатывает все. Ей страшно, но она не хочет признавать поражение, а я очень боюсь, что она окажется сейчас в больнице одна и не сможет противостоять законной супруге и ее сыновьям. Они же ее просто раздавят.

– Я не могу оставить тебя одну. Та женщина…она же тебя съест.

Мама вздрагивает, медленно опускает расческу и ведет пальцами по гладкой поверхности консоли. Потом смотрит на меня так грустно, что сердце замирает.

– Да, ты права. Поехали.

Глава 9

Мама волнуется и все-таки надеется, что ее пустят к папе. Украдкой поглядываю на нее в дороге и отмечаю, что на ней бежевое платье, которое ему нравилось и парфюм, что он подарил в их последнюю поездку в Италию.

Я невольно сравниваю маму с Жаннат и нахожу их совершенно разными. Мама Эмира высокая, строгая, с уверенной, благородной осанкой, тонкими губами и взглядом королевы. За те короткие минуты, я на себе испытала ее холодный взгляд и полное пренебрежение при натянутой улыбке. С другой стороны, правильно, за что ей относится к нам по-доброму, если мы – дети любовницы ее мужа?

Жаннат и моя мама – две противоположности, как ед и пламень. В молодости мама была невероятно красива, и даже сегодня ей дают максимум тридцать восемь. Папа обычно подкрадывался к ней сзади, обнимал, целовал в щеку и называл своей куколкой.

Я никогда не сомневалась в том, что они любят друг друга. И мама любит до сих пор. Но вчера, я думаю, она не лукавила, сказав, что приняла его ухаживания, потому что он мог дать ей то, чего она хотела. А потом мама действительно его полюбила и согласилась быть второй.

Я бы никогда не согласилась. Я бы так не смогла. Это неправильно и противоестественно для меня. И сейчас в моей душе такой раздрай и буря, потому что все мои принципы и ориентиры разрушились. Одно дело рассуждать о том, чего ты допустить не можешь. Другое – быть плодом подобных запретных отношений.

Когда мы оставляем машину на парковке, у мамы активируется бешеная скорость. Она спешит в клинику, будто на счету каждая минута. Я еле поспеваю за ней. В холле нас встречает папин помощник Ермек. А он ведь скорее всего знал о двойной жизни своего шефа, покупал ему билеты туда и сюда, может даже, как показывают в кино, заказывал от его имени букеты на дни рождения жен и памятные даты. И только четверо детей жили на другой планете.

– Она здесь? – спрашивает мама пока мы поднимаемся в лифте.

– Здесь. Вместе с сыновьями. Ей позвонили первой.

Мама недовольно хмурится, смотрит в сторону. Ей неприятно, а я понимаю, что врач действовали по протоколу.

– И как?

– Она вошла в палату интенсивной терапии.

Глаза мамы округляются.

– Как ее туда пустили?

– Через свои связи пробила, – Ермек читает мамины мысли. – Не через наши.

Мы с мамой переглядываемся. А чего мы еще ждали? Все и так очевидно.

– А меня пустят? – с надеждой спрашивает мама.

– Решим.

“Решим” – любимое папино выражение. Его помощник, видимо, тоже его часто слышал, как и мы. От кукол, о которых мы мечтали до университетов, которые мы выбрали за границей. Он всегда решал любую задачу и мне так больно и горько от того, что мой папочка – мой крепкий, красивый, сильный великан сейчас абсолютно беспомощен.

– А я смогу зайти с мамой? Я очень хочу увидеть папу.

– Боюсь, пустят только одну из вас.

И если будет так, то я уступлю маме.

Двери лифта разъезжаются на нужном этаже и вдруг я слышу резкий голос за поворотом:

– То есть вы мне сейчас говорите, что такое бывает? Как, если операция прошла успешно?

– Успокойся, – это кажется голос Эмира. Он звучит настолько жестко и громко, что я вздрагиваю. – Почему так случилось?

Мы сворачиваем за угол в тот момент, когда доктор объясняет, что у папы началась дыхательная недостаточность, резко упало давление. Его пытались спасти, но сердце остановилось.

Мама вскрикивает и берет меня за руку. В этот момент Эмир, Керим и доктор поворачивают головы в нашу сторону. Эмир смотрит мне в глаза и мы думаем об одном и том же. О нашей вине, о том, что сердце отца не выдержало из-за нас.

– Нет, мой папа не умер. Пустите меня к папе, – бросив мамину руку я тоже подлетаю к врачу и касаюсь белого рукава. – Пожалуйста, пустите к папе.

Я забываю о маме. Забываю обо всем, потому что не могу поверить, что это конец. А еще сердце точит вина за то, что мы сделали с Эмиром.

– Он не умер. Пожалуйста, спасите его, – слезы застилают глаза, я ничего не вижу вокруг, но я чувствую, как чьи-то руки сжимаю мои предплечья и меня уводят в сторону, а я бубню себе под нос, что это неправда,что папа очнется, что врачи должны стараться.

– Адель! Адель! Посмотри на меня!

Очнулась в коридоре, прижатая спиной к стене. Эмир навис надо мной и смотрит сверху вниз, прямо в глаза. Что мы наделали? Как мы могли его довести?

– Он умер, Адель. Папы больше нет.

Почему он не плачет? Почему он такой спокойный? Неужели он ничего не чувствует?

– Нет-нет, – мотаю головой. – Нет же! Они путают что-то.

Воздуха критически не хватает. Слезы льются рекой, и их вытирают ладони Эмира. А я дрожу и прошу его помочь папе. Он же сказал, что все будет хорошо! Он обещал. Я цепляюсь за эту мысль, я хочу, чтобы все случившееся было ошибкой. Я хочу вернуться в то время, когда нас было только четверо. Знаю, это эгоистично и подло, но в неведении и было наше счастье.

– Адель, нам надо смириться. Его больше нет.

Чтобы меня успокоить, он обнимает и прижимает к себе. Снова этот чертов братский поцелуй в макушку, снова я сжимаю пальцами ткань его рубашки, оставляя на ней мокрое от слез пятно в районе сердца.

Папа умер. Папы больше нет. А мы даже не успели с ним попрощаться.

Дорогие мои!! Зацените буктрейлер к роману: https://litnet.com/shrt/PSts

Глава 10

Несколько дней спустя

Эмир

С самого утра в дом прибывают люди: родственники, друзья, коллеги отца из Астаны, сотрудники компании, где сейчас правит Керим. Мы с братом встречаем людей во дворе, женщины находятся в доме.

Когда я вхожу вовнутрь и прохожу мимо гостиной, слышу, как Ажека – папина мама – плачет в гостиной, причитает, что Аллах слишком рано его забрал, но в этих словах я слышу скрытый смысл: “почему, Всевышний, ты забрал у меня сына два раза, совсем маленьким и сейчас?”

Сидящая рядом с ней другая ажека – мама мамы – гладит ее по руке и говорит:

– Сабр, Майгуль.

Это значит, терпение и стойкость.

– Такова его судьба, – добавляет она.

Мама принимает соболезнования с гордо поднятой головой. Но вся она – сплошная натянутая струна. Женщина, которой нужно играть роль скорбящей вдовы, несмотря на то, что ей очень сложно сейчас переступить через себя.

Я забываю, что шел в уборную, потому что засмотрелся на маму и бабушек.

– Эмир, – окликнули меня.

Повернувшись, вижу подругу мамы – тетю Хабибу вместе с дочерью Инжу. Мы выросли вместе, только она младше меня. Увидев ее, вспоминаю, что тоже на семь лет. Значит, ровесница Адель. Снова перед глазами встает она, ее глаза, улыбка, родинки.

Но я прогоняю это видение и вновь вижу Инжу. Малая всегда за нами таскалась, хотела с нами играть, а нам с Керимом было неинтересно. Однажды на совместном отдыхе, куда мы полетели с мамами, я вытащил ее из воды. Кажется, ей тогда было десять, а мне семнадцать.

– Эмир, – тетя Хабиба обнимает меня. – Жатқан жері жайлы болсын. Пусть покоится с миром.

– Рахмет.

– Прими мои соболезнования, – следом за ней ко мне тянется Инжу и, коснувшись предплечья, целует в щеку. – Иманды болсын. Как ты?

– Держимся, – вздыхаю устало.

– Да, мама говорила, что столько формальностей. Вскрытие, перевозка тела из Астаны.

Тетя Хабиба никогда не отличалась тактичностью. Она, как и моя мама, дочь влиятельных родителей и жена не менее влиятельного бизнесмена. Сейчас она пересказывает мне все, что я и сам знаю.

– Мама вас ждала, – вру я, чтобы она, наконец, подошла к ней.

– Эмир, если нужна моя помощь, я готова, – говорит Инжу, поправляя платок.

– Спасибо, Инжу. Проходите, мне нужно вернуться во двор.

Мы все делаем по правилам и традициям. Так, как сказали нам бабушки. У нас считается, чем больше людей приходят на похороны и ас – поминки, тем лучше. Достойно проводить усопшего в последний путь – задача общественного значения для всего рода и окружения покойного, а для семьи – это не только испытание горем, но важный экзамен на сплоченность, организованность.

Мы все играем свои роли безупречно, показывая людям нашу с братом сплоченность, хотя вчера сильно поругались в присутствии мамы, мы обсуждали возможное внезапное появление его второй семьи. Мы с Адель за все время ни разу не созвонились и не списались, решив добровольно дистанцироваться друг от друга.

Я не знал, что задумала Рауза, но предположил, что возможно она придет на похороны вместе с дочерьми. По мнению мамы и Керима охрана не должна пропустить их дальше ворот, но я сказал, что токал вероятно устроит скандал и привлечет к себе внимание. Поэтому пусть войдут, но не привлекают к себе внимания, а стоят на улице. В конце концов, эти девочки – его дети тоже.

Мама была ярости, Керим набросился на меня с обвинениями, что я встал на сторону шлюх. Я взбесился, схватил брата за грудки и припечатал к стене в гостиной, задев локтем вазу, стоявшую на низком столике. Она полетела вниз, и ударившись о паркет, разлетелась на осколки. Вот также и наша семья разбилась или уже была давно разбита.

Я не оправдываю отца и его токал, я всегда был на стороне матери. Но оскорблять Адель я никому не позволю.

– Они тоже наши сестры. Они – его дочери. Какое ты имеешь право?

– Это еще большой вопрос – наши ли они сестры? Я бы потребовал анализ ДНК. Кто знает, может она нагуляла детей и повесила их на отца?

На секунду эта мысль кажется мне достаточно здравой, ведь я также против Раузы, как брат с матерью, но меня останавливает чувство к Адель, которое все еще живет в моем сердце. А что если она окажется не моей единокровной сестрой? А что если все-таки окажется?

– Эмир, отпусти его!

Оказавшаяся рядом с нами мама схватила меня за руку и попыталась оттащить, но я уже не малыш, а взрослый, сильный мужик.

– Он меня защищает. А ты встаешь на их сторону.

– Я не на их стороне. Но что ты будешь делать, если они приедут? Выгонишь на глазах министров и всей родни? Устроишь публичный скандал? Мама, – поворачиваю к ней голову, – ты не подумала, как это скажется на твоем имидже и благотворительном фонде, если ты на похоронах мужа превратишься в базарную бабку?

– Как ты можешь так говорить? Ты думаешь в Астане никто не знал о его токал и детях?

Отпустив Керима, развернулся к ней и попытался донести свою мысль:

– Даже если знали, все будут молчать. Нужен ли тебе самой скандал, который может устроить эта женщина, если охрана ее не пропустит? Ты же видела, как она вела себя в больнице.

Я помню, как меня раздражала ее уверенность в том, что Астана – ее территория, как второй жены. Адель пыталась до нее достучаться, но она не слушала и не слышала.

– И что ты предлагаешь? – воскликнула мама. – Закрыть глаза на этот позор? На то, что любовница, с которой твой отец сделал никах за моей спиной и родил детей, придет в мой дом с ним попрощаться? Ты хоть понимаешь, через что я пройду? Как я могу разрешить такое?

– Он сошел с ума, мама, – процедил сквозь зубы Керим. – Я видел, как в больнице он обнимал одну из его дочерей. И слышал, что они говорили друг другу.

Сжав кулаки, медленно обернулся через плечо. Чертовы эмоции, которым мы с Адель поддались, когда я увел ее подальше от врача. В суматохе я не подумал, что Керим мог пойти за нами.

– Как только он увел ее, я подумал, что это странно – увидеть человека впервые и так проникнуться, – звучало с издевкой.

– Заткнись, – сжав челюсти, посмотрел на брата.

– Нет, пусть говорит! – мама подняла ладонь вверх – этим жестом она останавливала наши ссоры и драки, когда мы были детьми. – Ты что-то знаешь, Керим?

– Я думаю, мама, что Эмир и та девчонка-истеричка знали друг друга раньше. Поэтому он вызвался поехать в Астану. Да, Эмир?

Усмехнулся мне в лицо и стал еще больше похож на нашего аташку. Дед тоже любил стравливать людей, выискивать их слабые места.

– Эмир, почему ты молчишь? – холодно спросила мать, подошла ко мне и сжала пальцами щеки, как в детстве, когда пыталась выяснить, кто из нас двоих нашкодил. – Это правда?

– Нет, это неправда, – уверенно заявил я, хотя соврал в глаза. – Мы познакомились в тот день, когда отцу стало плохо. Я доехал до больницы на ее машине, потому что она была не в состоянии. Там же я увидел ее сестру Сару.

Мама прищурилась и склонила голову на бок. Она сканировала меня взглядом и думала, верить мне или нет. Но я не собирался сдаваться, потому что хотел защитить Адель. Потому что даже горе и расстояние не помогло вырвать ее из сердца и мыслей.

– Почему ты ее обнимал?

– Потому что она плакала из-за смерти отца. Это преступление?

– Я тебе не верю, – тихо ответила она.

– Твое право, – взял маму за руку, а она дрожит. – Я тебе не враг, мама.

– Я уже не знаю, кто друг, а кто враг, – сдавленно и отрешенно произнесла она, вытянула свою кисть и зашагала к двери.

Бросил хмурый взгляд на младшего брата, который довольно ухмыльнулся и пошел вслед за мамой.

В день похорон мы с братом делаем вид, что сплотились и выступаем единым фронтом. Пока мама принимала соболезнования, мы решали организационные вопросы от того, кто будет омывать тело отца до выбора муллы, который прочитает жаназа-намаз.

То, чего мы так боялись, не произошло. Токал папы и его внебрачные дочери не пришли. С одной стороны камень с души упал, с другой, я знаю, как больно будет Адель из-за того, что она не проводила отца в последний путь.

Раздираемый чувства долга перед мамой и чувством к запретной девушке, я стою на крыльце дома мрачнее тучи, держа руки перед собой и сжимая ладони.

– Эмир, – Инжу снова касается моего предплечья. – Извини, что беспокою.

– Все нормально. Как там дела?

– Твоя ажека сильно плачет, – подруга детства смотрит на меня с грустью, поправляет выбившиеся из платка волосы. – Я принесла ей воды и вышла подышать. Там очень душно.

– Бабушки боятся сквозняков. Мы закрыли окна.

– Понимаю, – она обмахивает лицо ладонями. – Поэтому я вышли подышать.

– Инжу, как я тебя не заметил? – к нам подходит Керим и коснувшись ладонью спины девушки, целует ее в щеку.

– Мы недавно пришли, ты говорил с кем-то, мы не стали тебя беспокоить. Прими мои соболезнования.

– Спасибо. Можно тебя? – переключается на меня брат, уже не обращая внимания на дочь маминой подруги.

Я отхожу с ним в сторону, и брат говорит тихо, едва сдерживая гнев:

– Они здесь.

Дергаю бровями, слежу за взглядом Керима и обвожу глазами собравшихся, пока не натыкаюсь на нее.

Адель с сестрой одеты скромно, в закрытые платья с длинными рукавами. Волосы убраны под платки. Они стоят за спиной матери, которая тоже максимально строго одета и в платке.

Рауза мне не нравится. Да, она бесспорно красива и двадцать четыре года назад именно этим и завоевала моего отца. Но ее наглость раздражает до темных пятен перед глазами.

А я закрываю глаза на ее присутствие только ради Адель. Именно ее мне хочется сейчас защитить и обнять.

Именно из-за нее я сейчас слышу стук сердца, которое вот-вот пробьет ребра.

Было бы проще не встречаться и никогда больше не пересекаться. Но обстоятельства все время нас сталкивают, и я еле держусь, чтобы только не посмотреть в ее сторону.

Однако вся выдержка идет коту под хвост, когда она медленно поднимает глаза и смотрит на меня. Всего пару секунд, но этого достаточно. Я вижу ее боль, как тяжело она вздыхает и сжимает тонкие пальцы.

– Что будем делать?– спрашивает брат. – Раз ты это предвидел, у тебя есть план?

– Я подойду к ним. Не думаю, что она обнаглеет настолько, что войдет в дом мамы.

– Эта женщина давно обнаглела, – выплевывает Керим. – Ее пора поставить на место.

– Я разберусь, – киваю ему и иду в сторону Раузы и ее дочерей.

Они стоят в стороне от всех и к ним никто не подходит. Даже гости, приехавшие из столицы, и скорее всего, их знающие. Я действительно предвидел это, потому что общался с ней больше Керима. В ее восприятии она как раз та, кого господин, то есть мой отец, назначил любимой женой. Но она инфантильна, потому что скорее всего, всю жизнь жила за спиной Асанали Алиев⁸а и не отсвечивала, в отличие от моей мамы, которая часто с ним спорила, отстаивая свое мнение. Заканчивалось все тем, что он бросал коронное “Делай, что хочешь” и уходил, хлопнув дверью. Теперь мы знаем, куда.

– Рауза, – здороваюсь с ней легким кивком. – Адель. Сара.

Девушки встают рядом с матерью и она берет их за руки.

– Эмир, – отвечает мне с гордо поднятой головой. – Я знаю, что мы пришли без приглашения.

– Мы это предвидели.

Изогнув бровь, она немного теряется и смотрит на Адель в поисках поддержки.

– Я слышала, здесь родная мать Асанали.

– Да, но она сидит с моей мамой в доме. Не думаю, что вам стоит…

– Конечно, – перебивает меня. – Значит, мы не сможем войти к Асанали?

Перевожу взгляд на Адель, которая смотрит с надеждой, но я уже ничем не могу помочь. Это мы с мамой, Керимом, бабушкой заходили по очереди в комнату, где он лежал. Я пробыл там, наверное, дольше всех, говорил с ним, даже понимая, что он не ответит.

Папа ушел, забрав с собой все ответы на мои вопросы.

– Его сейчас вынесут.

Судорожный вздох Сары режет слух. Чувствую себя палачом и впервые боюсь посмотреть в глаза Адель.

Его дочери так и не простились с ним в больнице, ни в его алматинском доме. В этом даже есть некая ирония: он постоянно бежал отсюда в столицу, а выносить его будут из этого особняка.

Хоронить его будут сыновья, а не дочери, которых он, по всей видимости, любил больше нас.

Вчера даже мама, усмехнувшись заметила: “Говорят, мужчины хотят и требуют наследников. И что? Ваш отец все равно любил ее девочек больше”.

В этих словах было очень много боли и горечи. Мне не понять никого из этой троицы, но когда-нибудь я сяду рядом с мамой и попрошу рассказать, как они довели себя до такого.

– Эмир, – сзади меня вновь стоит Инжу. Порядком раздражает этот хвостик, но она с детства вхожа в этот дом, мать любит ее, как дочь, и вероятно, это она ее отправила.

Оборачиваюсь через плечо, а она делает шаг вперед и встает рядом.

– Тетя Жаннат отправила за тобой. Кажется, там все готово.