Читать книгу "Чужие грехи"

Глава 5

Скорая приезжает быстро и фельдшер говорит, что нужна срочная госпитализация. Это инфаркт.

– Я поеду с ним, можно? Я – жена.

Она – его жена. 24 года она так себя называла.

Я быстро смотрю на Эмира. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но это не означает, что он не злится. Я не знаю, что творится в его душе, но я чувствую себя виноватой перед ним, хоть он ни в чем меня не обвинял. Но это он – первый, законный. А мы с сестрой – нет. Мы – дочери лжи, предательства, порока. Мы – вторая семья.

– Куда вы его везете? – спрашивает Эмир, когда фельдшер закрывает дверцы скорой.

– В кардиоцентр.

– Я знаю, где это, – говорю Эмиру, потому что он плохо знает город. Вообще не знает. – У меня машина вон там, – показываю в сторону ворот.

– Тебе нельзя сейчас за руль, – он идет к моей Тойоте, я семеню за ним. – Я поеду, ты подскажешь дорогу.

Я не спорю, потому что вся дрожу. Слезы высохли и лицо будто стянуто маской, глаза припухли, я то и дело шмыгаю.

– Адель, жаным, – за мной бежит наша помощница по хозяйству – Гульзира. – Что делать? А если Сарочка приедет?

– Пожалуйста, останьтесь дома, – прошу ее, собравшись с мыслями. – Саре я позвоню сама.

Гульзира обнимает и целует меня, а я сжав ткань ее футболки, еле сдерживаю слезы. Сев в машину, я сразу же настраиваю навигатор для Эмира. Он плавно разворачивается, как будто всегда водил мою машину, едет до шлагбаума и выезжает за пределы ЖК.

Мы едем молча, только слушаем подсказки виртуальной помощницы. Я вспоминаю, что так и не позвонила сестре, достаю телефон и набираю ее. Она поднимает с третьего гудка и беззаботно говорит:

– Да, дорогая?

– Сара, – голос дрожит, поджимаю губу. – Папу…забрали в больницу.

– Как забрали? – она паникует. – Почему? Что случилось?

Беспокойство нарастает, она такая же папина дочка, как и я. Бросаю взгляд на Эмира, который сосредоточен на дороге, и не смотрит на меня. Я ведь показывала сестре его фотографии. Она знает о нас.

– Я тебе все расскажу. Приезжай в кардиоцентр. Срочно. Я скину адрес.

Закончив говорить с сестрой, я не убираю телефон, а сжав его пальцами смотрю на дорогу и кусаю губы. Я не представляю, что делать дальше, где найти силы все пережить обрушившуюся на нас катастрофу.

– Я тоже должен позвонить брату, – говорит Эмир спокойно. – И маме. Ты же понимаешь, что я должен им сообщить? И они, скорее всего, приедут.

– Понимаю, – поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. – Твой брат знает о нас с Сарой?

Коротко кивнув, Эмир вздыхает и отвечает:

– Он мне про вас рассказал. Я приехал, потому что должен был лично убедиться. И я хотел увидеть тебя. В последний раз.

– Господи, – растираю ладонями лицо и ими же отвожу волосы назад. – Как такое могло случиться? Мы с тобой….

Я не могу продолжить. Слова острым комом застряли в горле. Мы с ним– что? Целовались, обнимались, дурачились на пляже, он катал меня на спине и кружил на руках.

– Мы не виноваты, – секундный взгляд на меня и снова на дорогу. – Мы не знали, кто мы друг другу.

Он так спокоен и серьезен, что мне страшно. Живые эмоции я видела только на Бали и в своем доме, когда он назвал папу трусом и предателем.

Нет, мой отец не такой. Я знаю его другим: любящим, заботливым, веселым. Помню, как в детстве он по очереди подбрасывал нас к облакам и ловил. Как мы ездили на море. Как он учил нас плавать и кататься на велосипеде.

А что помнит Эмир, если мне кажется, что с нами папа проводил много времени? Получается, мы с Сарой обокрали их с братом, отняли любовь и внимание отца?

– Меня мучает один вопрос, – неожиданно говорит Эмир. – Папа хоть раз говорил о своей родне? Он с кем-то вас знакомил?

Родня мамы и папы – запретная тема в нашей семье, которая никогда не поднималась.

Мама никогда не скрывала, что выросла в детском доме. Она знает только, что от нее отказались в роддоме.

Папу я один раз спросила, почему у нас нет бабушки и дедушки, и тогда он показал мне фотографии ажеки и аташки, которых он называл мамой и папой.

По древней казахской традиции “Немере алу” в полгода его, как первого внука, забрали бабушка с дедушкой у настоящих родителей, то есть у родного сына со снохой. Считалось, что у старшего поколения больше опыта в воспитании детей, они могут передать первенцу традиции и обычаи, а также помочь молодым родителям встать на ноги.

Папа рос с бабушкой и дедушкой до 14 лет в поселке, а после их смерти переехал в город к родным родителям. Но жизнь с ними не сложилась. Мама, которую он все эти годы воспринимал, как старшую сестру, хотела с ним сблизиться, но он очень скучал по своей ажеке, которая его воспитала. С отцом контакт был утрачен, как и с младшими братьями и сестрами.

Еще папа задавал себе вопрос: почему его отдали, а других – нет? Он съехал от них в 18, когда поступил в Институт Народного хозяйства.

– Нет, – качаю головой. – Я знаю, что его, как первого внука воспитывали бабушка с дедушкой, но родными родителями отношения не сложились. Папа, – произнесла это и осеклась, – рассказывал, что поругался с родителями и ушел жить в общежитие. Они не общались, насколько я поняла.

– Они общались. И до сих пор общаются, – опроверг отцовские слова и помрачнел. – Ажеке 76. Да, у них не идеальные отношения. Папа так и не простил, что она отдала его бабушке, но она до сих пор приезжает к нам. Папины младшие братья хорошо устроились благодаря ему.

– И ты их всех знаешь?

– Конечно, – кивает.

– Нам он сказал, что ни с кем не общается уже много лет. Попросил больше об этом не спрашивать.

Эмир не отвечает. Но я читаю его мысли, мы делим с ним одну боль на двоих. Я сама понимаю, что отец погряз во лжи, в которую сам и начал верить. Боюсь озвучить свою мысль, потому что никогда не думала о нем плохо.

Эмир, между тем, заезжает на парковку клиники и заглушив мотор, открывает дверь.Мы выходим с ним вместе и молча идем в больницу. Он впереди, я семеню за ним.

Через несколько минут мы пересекаемся с мамой, которая места себе не находит и говорит по телефону с папиным помощником. Дрожащим голосом рассказывает, где мы находимся, что папу готовят к операции и просит выйти на главврача, чтобы все прошло на высшем уровне.

Мы с Эмиром стоим за ее спиной и слушаем, какие распоряжения она дает. Столичная жена. Теперь я понимаю, что это значит. Одна – старшая – в Алматы. Другая – младшая – в Астане. Только зачем ему все это было нужно, если я видела, как он любил нашу маму? Он дарил ей цветы, целовал и обнимал, когда приходил с работы. Они относились друг к другу с нежностью.

А с законной женой он вел себя также? Каким он был с матерью Эмира, если предал ее?

К маме подходит врач, рассказывает, что папу забирают на экстренную операцию. У него инфаркт, сосуды забиты до предела, нужно действовать очень быстро. Он объясняет, что мама, как жена должна подписать документы – согласие на операцию и то, что она ознакомлена с возможными рисками и осложнениями.

– Конечно, я подпишу, – решительно говорит мама.

– Хорошо. Тогда нам нужна копия свидетельства о браке.

Мама открывает рот, но не знает, что сказать. И глядя на нее, я понимаю, что у нее нет свидетельства. Вот он и проявился унизительный статус второй жены, у которой нет никаких юридических прав.

Дорогие мои! Спасибо большое за пооддержку этой истории, ваши звездочки, награды, комментарии и обсуждения.

Глава 6

Эмир

Согласие на операцию подписал я, как старший сын.

Отца сразу же увезли в операционную, а я совсем забыл позвонить брату.

Я просто в ступоре, не знаю, что делать дальше, как сказать матери.

В больничном коридоре стою поодаль от Адель и женщины отца. Они сидят на скамье, о чем-то перешептываются, плачут. Это меня тяготит.

Мимо меня пролетает девушка и я через несколько секунд я вижу свою вторую сестру – Сару. Они с Адель очень похожи, словно близняшки, но у Сары нет тех полюбившихся родинок на щеке и аура вокруг нее совсем другая. Несмотря на внешнее сходство, я не задерживаю на ней взгляда, а перевожу его на Адель, которая неожиданно поднимает на меня глаза, украдкой смотрит и тут же опускает их.

Я думаю о том, что мы сможем преодолеть это притяжение, сможем остыть, потому что потушили сегодня пламя. Сможем когда–нибудь.

Сара плачет, Адель держится и говорит сестре то, что она должна знать об отце…

В этот момент, будто прочитав мои мысли, звонит младший брат. Я поворачиваю за угол и на ходу принимаю вызов.

– Да?

– Ну что? Нашел его, узнал? – сходу заваливает вопросами. – Что он сказал?

– Он в больнице.

– Что значит – в больнице?

– Мы разговаривали, ему стало плохо. Инфаркт. Увезли на экстренную операцию.

Керим чертыхается.

– Я попросил тебя просто поговорить с ним, а не гробить, – бросает он со злостью.

– Да пошел ты, – цежу сквозь зубы. Мы никогда не были близки, не так как Адель и Сара. В последнее время, а именно после смерти деда, Керим слишком много себе позволяет, возомнив себя преемником. У того был властный, скверный характер и мой младший брат, похоже, далеко не уйдет.

Крепко стиснув челюсти, дышу через нос и надавливаю пальцами на ребро смартфона.

Во мне действительно зреет чувство вины за то, что я не рассчитал, за то, что пришел в дом его второй семьи, а не назначил встречу на нейтральной территории. За то, что влюбился в его дочь, а он об этом узнал.

Да и Адель быстро бы обо всем узнала, но мы бы договорились держать все в секрете. Я же, движимый злостью и обидой, впервые послушал не разум, а сердце. И вот результат.

– Я позвоню маме, – заявляю брату.

– Я сам ей все расскажу. Ты оставайся там и держи меня в курсе.

– Керим, я не твой подчиненный и не твоя шестерка. Тон сбавь и помни, кто из нас старший, – ставлю его на место и толкаю дверь, чтобы выйти на улицу.

Брат молчит, но я слышу, как недовольно сопит в трубку. Я не помню, когда мы стали отдаляться друг от друга. Детьми были дружны, играли вместе, потом появились разные увлечения. Я увлекся программированием, а его все чаще забирали к себе бабушка с дедушкой по маме. В семье шутили, что обычно первого внука любят больше остальных, а у нас аташкиным любимцем был Керим. Меня это нисколько не напрягало, я всегда чувствовал отстраненность деда в общении со мной, а вот ажека, наоборот, тянулась ко мне и нежно любит по сей день.

– Мы вылетим сегодня, самым ближайшим рейсом, – Керим пропускает мои слова мимо ушей. – Позвони, когда закончится операция.

Напряжение между нами только растет даже на расстоянии. Сбрасываю вызов и убираю мобильный в карман брюк. Хоровод безрадостных мыслей в голове вытягивает всю энергию. У меня в телефоне висят десятки сообщений от команды, а я впервые не могу сосредоточиться на решении задач.

Опустив голову, массирую пальцами переносицу. Нет ничего хуже ожидания и неведения. Сказали, операция предстоит долгая и если все пройдет хорошо, отца продержат несколько дней в реанимации. Он должен выжить, он же совсем молодой еще.

– Ты отлично плаваешь, – похвалил ее, когда она обогнала меня и вынырнула, отлично держась на воде.

Всплыв на поверхности, я вслед за ней быстро поднял очки для плавания. На ресницах Адель дрожали соленые, блестящие капли, солнце падало прямо на глаза, заставляя ее щурится и морщить нос.

– Меня папа научил. А тебя?

– Я занимался с тренером в детстве.

– Я знаю, что ты поддался, – разрезав рукой морскую гладь, она брызнула в меня и засмеялась. – Думаешь, я слабая, потому что девочка?

Я сделал в ответ тоже самое, и не заметил, как она ловко опустила очки, нырнула под воду и поплыла в сторону берега. Я рванул за ней, видел, как она двигается с грацией русалки и быстро догнав ее, поплыл рядом. Повернув голову влево, встретился с ней взглядом и протянул ей руку. Она улыбнулась и приняла ее, и коснувшись ступней дна, снова всплыла, потянув меня за собой.

В этот момент мои руки легли на девичью талию. Вода мне была по грудь, а ей – по плечи. Одной рукой я стянул с себя очки, бросил их в воду, она повторила мои действия один в один.

В карих глазах Адель плескалось солнце. Ничего похожего я в жизни не видел и не чувствовал. Притянув ее к себе, я дотронулся рукой до ее щеки и поцеловал в губы. Я долго ее не отпускал и тихо сходил с ума от того, что она сначала неуверенно обвила руками мою шею, а затем, скользнув пальцами вверх, провела ногтями по затылку и простонала.

– Эмир, – замираю на долю секунды, услышав ее голос, и оборачиваюсь.

Адель. Красивая, заплаканная, растерянная. И так тянет ее обнять в этот момент, что я ощущаю болезненную тоску, от которой остается только зверем завыть.

– Как твоя сестра?

Мы держимся на расстоянии, хотя по большому счету, прохожим совершенно все равно на нас.

– Плачет. Не верит до сих пор.

– Вы очень похожи. Кто старше?

– Я. Сара у нас очень ранимая.

– А ты сильная?

Я вижу в ее глазах то же, что раньше. Ничего не изменилось несмотря на правду. Она по-прежнему смотрит на меня так, что сердце скачет. Я уверен, Адель видит во мне то же самое – что моя влюбленность, а может, уже и любовь, никуда не делась.

Колесо судьбы сбило нас с ног и покатилось не по той дорожке. Мы ничего не выбирали. Мы не должны отвечать за грехи нашего отца. Но именно мы и ответим.

– Я не знаю, – пожимает плечами, шмыгает трогательно, касаясь ладонью щеки.

У меня в душе перемешалась нежность, боль, отчаяние. Поднявшийся ветер бьет точно кулаком в спину и играет в волосах Адель, принося запах сладкого парфюма. Он щекочет ноздри и дурманит голову.

Мы должны все это прекратить. Но я не могу.

– Ты позвонил своему брату? – спрашивает она после недолгого молчания.

– Да. Они с мамой прилетят сегодня.

– Так быстро?

– Первым же рейсом.

– Мне надо увезти свою маму, но я не представляю, как это сделать, – хрупкие плечи быстро взлетают и опускаются. Я ловлю каждое ее движение, но больше не имею права приближаться. – И что вообще делать? Как нам теперь быть?

Если бы у меня только был ответ, который она ждет. Я также растерян, но как мужчина не должен этого показывать. Да и вообще я никогда не показывал своих эмоций другим. Только ей, когда мы сближались.

– Нам, я имею в виду мне, тебе и твоей маме, нужно молчать о том, что было между мной и тобой. Понимаешь?

– Да.

– Ты не сказала сестре?

Поджимает губы и виновато опускает голову.

– Я показывала твои фотографии, когда прилетела. Мы с ней очень близки.

Тяжело вздыхаю и отвожу взгляд, цепляясь им за машины на парковке.

– Она тебя узнала. Но можешь не переживать.

Мы оба хотим сделать еще шаг вперед, оба боремся с желанием прикоснуться. Мне не нужно быть экстрасенсом, чтобы прочитать это в ней. Но я в отличие от нее не могу удержаться и все-таки приближаюсь.

– Никто из моих не знает. И не должен узнать.

– Стыдишься? – с горечью смотрит и говорит. Укол в самое сердце.

– Нет, – хмурюсь. – Хочу тебя защитить. Вина за отца полностью на мне, я это понимаю.

– Нет. Нет! – твердо повторяет Адель и ее лицо – такое серьезное, строгое, когда она пытается меня переубедить. Эти брови домиком, вздернутый нос, прикушенные губы – я все это буду помнить.

– Ты маленькая еще и не понимаешь.

– Я не маленькая. Мне двадцать три.

– Ты не знаешь мою семью.

От нового порыва ветра она вздрагивает и обнимает себя за плечи. Загорелое лицо и шея напоминают о трех днях. Мы будто побывали с ней в параллельном мире и вернулись в суровую реальность, которая очень жестоко спустила нас с небес на землю.

– Скажи мне, что с ним все будет хорошо. Что он вернется.

– Все будет хорошо, – обещаю то, чего не знаю. Но понимаю – ей нужно это услышать от меня.

В сумке Адель, перекинутой через плечо, звонит телефон. Она роется внутри, достает его и поднимает на меня глаза.

– Сестра. Ищет меня, наверное.

– Иди.

– А ты?

– Я буду здесь. Потом подойду.

– Хорошо.

Она оставляет меня на улице и я, смотрю вниз, на длинную лестницу, думаю, анализирую, вспоминаю. Все, что могу вспомнить, начиная с детства и до последней встречи с отцом. Усмехаюсь – я ведь не сказал ему, что лечу на свадьбу. Просто мужчины об этом не говорят и не докладывают, и я уже слишком долго живу самостоятельно, чтобы отчитываться.

Мысли крутятся вокруг отношений между родителями, пытаюсь вспомнить хоть какое-то проявление любви, ласки, нежности. Нет, не могу вспомнить и близкого того, что у него было с токал на том видео и дома.

В детстве мои родители часто ссорились. Мы с братом были совсем маленькие, но когда начинались скандалы, убегали в комнату и включали на всю громкость мультфильмы на видеомагнитофоне. Только бы не слышать, как они спорят.

Интересно, что я даже не помню, из-за чего они ругались и что кричали друг другу. Потом мама не разговаривала с папой, который задерживался на работе, а в конце девяностых вообще уехал в столицу.

Во время коротких приездов домой, у них вроде бы все было хорошо, мама улыбалась, они разговаривали, обсуждали новости, мы выходили вместе куда-то, ездили к аташке с ажекой. Затем, уже ближе к отъезду отца, новый скандал. И так по кругу.

Пацаны не плачут, когда родители орут друг на друга. Они терпят, молчат, а потом жалеют маму. Как мы с Керимом, когда у нас еще было что-то общее.

Окончив школу, оба уехали учиться за границу, и когда приезжали на каникулы все было хорошо. Родители больше не ссорились и мирно общались. Керим как-то пошутил, что наша учеба положительно сказалась на них.

Но сейчас я начал понимать, что они создавали видимость хорошего, успешного брака для нас, для родных, для друзей, для общества. Они не любили друг друга, но почему-то продолжали жить вместе.

Судя по рассказам Адель, они с сестрой видели совсем другую модель семьи, где оба супруга любят и уважают друг друга. Девочкам повезло больше.

Я не умею молиться, я вообще не верующий. Но сейчас я прошу Бога вернуть нам отца, чтобы спросить у него, почему он так поступил? Вопросы все копятся и копятся. Не только к отцу, но и к матери.

Проходит почти семь часов. За окном уже темно, на часах почти десять вечера. Я держусь подальше от женщины и дочерей отца, хоть мы и сидим в приемном покое в ожидании врача.

Брат мне больше не звонил, а когда я набрал его он уже был вне зоны доступа. Тоже самое с телефоном мамы. Позвонив домой, узнаю от помощницы по хозяйству, что мама уехала в аэропорт на легке. Сорвалась сразу, как только узнала об отце. И опять же, не набрала меня, как будто меня нет.

Или же это Керим все представил ей по-своему. Ощущение неприятное, словно грядет что-то большое и непоправимое.

Отведя в сторону Адель, прошу ее увезти женщину отца и сестру, так как сейчас, скорее всего, приедет моя мать.

Рауза встает в позу и понимая, что просьба исходит от меня, смотрит обиженно и заявляет:

– Я никуда не уйду. Командуйте у себя в Алматы. А здесь я – его жена.

– Скандал не нужен никому. Ни мне, ни вам, ни вашим детям. Так будет лучше.

– Лучше будет, если я дождусь врача и узнаю, что с моим мужем,– упрямо настаивает на своем, чем раздражает до бешенства.

– Мама, пожалуйста, пойдем, – Адель виновато смотрит на меня.

– Нет я сказала! – обрывает она дочь и глядит с вызовом то на нее, то на меня.

– Я – жена Асанали перед Аллахом. Я 24 года была рядом с ним.

– Мама, – снова встревает Адель. – Эмир его законный сын. А у нас нет никаких прав.

– Не защищай его, – она резко оборачивается на нее, и девочка вздрагивает. – Ты на его стороне?

– Сюда едет его мама, – тихо шепчет она. – Папина законная жена.

Я вижу, как Адель ломает себя. Как рушится все, во что она верила.

– Я вас услышала, – последний гневный взгляд в мою сторону и она отходит к противоположной стене, где все это время сидела.

Невыносимая, наглая, слишком многое о себе возомнившая женщина. И ничего в ее дочери от нее нет, кроме красоты.

Может, она ждет, что я пойму ее, как младшую жену отца, но я не собираюсь. И спорить с ней, все равно, что доказывать дураку свою правоту.

В итоге, взрыв происходит, когда время операции переваливает за семь часов, а мне звонит брат и спрашивает, где меня найти, потому что они уже поднимаются по ступеням Центра.

Глава 7

Адель

– Ушел все-таки, – шипит мама, когда Эмир нас покидает. – Дышать стало легче.

Я хочу сказать ей, что так нельзя, но она ведь меня не послушает. Сара прижимается к ней, кладет голову на плечо и переплетает их пальцы. Она больше молчит и время от времени всхлипывает.

Я же сижу рядом с мамой, но не могу так же утешить ее. Я знаю больше сестры. Намного больше. У меня адски болит голова от свалившейся информации, от анализа, который я провожу, от нестыковок, которые раньше не замечала в рассказах родителей, а теперь кажется, что все лежало на поверхности.

Мы жили в большом мыльном пузыре, оберегаемые отцом, который решал любые проблемы. Или его люди решали. Я ни дня в нем не сомневалась, а выходит он просто мастерски вел двойную жизнь. И моя мама это знала. Для нее наличие старшего сына не было шоком. Приезд старшей жены тоже. Значит, она с самого начала приняла правила игры и ее все устраивало.

Всех все устраивало. Боже мой, как тошно это осознавать. Как тяжело и больно любить безусловно тех, кто подарил жизнь, но всю эту жизнь врал в лицо. И теперь мы с Эмиром должны ответить за чужие грехи.

– Мама, это его сын. Ты не можешь запретить ему быть здесь, – говорю устало и твердо.

– С тобой я поговорю дома, – бросает на меня обиженный взгляд.

– Что я сделала? – хмурюсь.

– Ты все знаешь сама, – цедит шепотом и мои нервы не выдерживают.

– Да, я все теперь знаю.

Мама понимает мой намек и поджимает губы. Мы молчим, кажется, очень долго. Сидеть просто так нет сил, поэтому я встаю и меряю шагами коридор. В конце него – лифт, в котором несколько минут назад скрылся Эмир.

Я знаю, почему он ушел. И мама знает. Меня даже удивляет и пугает ее поразительное спокойствие перед неизбежным. Или же она действительно верит, что столица – ее территория.

Прислонившись спиной к стене, задираю голову и подставляю лицо под холодный белый свет прямоугольной потолочной лампы. Стоит закрыть глаза, как перед ним начинают прыгать белые мошки. Хочется уснуть, проснуться и забыть весь этот кошмар.

Когда я открываю глаза, то все еще щурюсь из-за яркости. Повернув голову, вижу размыто, как двери лифта разъезжаются и из не выходит женщина лет пятидесяти.

Она идет уверенно, цокая по плитке каблуками. Черные расклешенные брюки, короткий, полосатый жакет до талии, в руке сумка. За ее спиной, подобно двум суровым охранникам идут мужчины. Один из – Эмир. Второй, я так полагаю, его брат. И мой тоже.

– Мам, – дрожащим голосом зову ее и снова смотрю на женщину. Встречаюсь с ней глазами. На ее лице ни один мускул не дрогнул. На моем всё написано, и когда я робко перевожу взгляд, то натыкаюсь на жесткого Эмира. Он же нас предупреждал. – Мам. Она здесь. Папина жена.

Поразительно, как быстро она прилетела. У них что, частный самолет? Хотя прошло на самом деле семь часов. За это время, наверное, можно.

Мама смахивает с лица слезы и встает со скамьи. Следом поднимается Сара.

Женщина… кажется, ее зовут Жаннат, подходит к нам и смотрит на маму. Мы с сестрой стоим за её спиной. Сыновья папиной жены – по обе стороны от нее.

– Приехала все-таки, – спокойно говорит мама и эти слова шокируют всех нас. Мы с Сарой переглядываемся, как и Эмир с братом. Они что знают друг друга? – Ты нарушила договор.

– У нас форс-мажор, поэтому все договоренности аннулируются, – заявляет Жаннат.

– Мама, – Эмир касается ее руки, но она по-прежнему изучает нас с Сарой. – Ты знала?

– Знала, – посмотрев на него, ответила женщина. – Вам надо было сначала спросить меня, прежде чем приезжать сюда.

– То есть ты мирилась с тем, что у отца токал? – недовольно бросил другой ее сын.

– Моя мама не токал, – возразила Сара, а я взяла ее за руку и крепко сжала ее. Она посмотрела на меня, а я покачала головой – пожалуйста, просто молчи.

Жаннат разглядывает нас, вскинув подбородок. В ее мимике и жестах проскальзывает высокомерия, которое есть в ее втором сыне, но нет в Эмире. Или я настолько очарована им, что не замечаю.

– Хорошие девочки получились. Сколько им было, когда я впервые их увидела: шесть или семь? Они, наверное, даже не помнят меня.

Лица всех четырех детей отца выражают одно: шок. Чего еще мы не знаем и какие еще скелеты из шкафа повалят?

– Мама, так ты была здесь? Почему мы не знали? – спрашивает брат Эмира.

– Потому что это не ваше дело, – отрезает их мать. Сколько же в ней власти, чувства собственного достоинства. Она держится, как королева, всем своим видом показывая нам, что выше.

Выше по статусу. Выше по положению. Намного выше нашей мамы, выросшей в детском доме. Я помню, Эмир говорил что отец папиной жены – бывший заместитель министра.

Но я вижу на красивом, ухоженном лице маску. Она улыбается нам неестественно. Это скорее издевка, желание поквитаться с любовницей мужа. Потому что она знает свои права, как жены. И я это хорошо понимаю сейчас. Но мама и Сара никак не хотят.

– Ты обещала не трогать нас, – голос моей мамы дрожит.

– Мой муж тоже много чего мне обещал. Для начала покончить с тобой, – я вздрагиваю от этих слов. – Но ты забеременела и все растянулось на двадцать три года.

– Мама, – Эмир снова ее останавливает, но я вижу, что Жаннат постепенно заводится и не слушает сына.

– Ты даже не спросила, как он. Ты даже не плачешь, – в голос моей мамы сплошная горечь.

– Для этого есть ты. А я все свои слезы уже выплакала.

– Ты никогда его не любила. Это сейчас очень хорошо заметно.

– Я как-нибудь обойдусь без твоего ценного мнения.

– Какой цирк, – цедит второй сын отца. Я только сейчас замечаю, что они с Сарой чем-то отдаленно похожи.

– Врач идет, – глухо говорит Сара, которая первая заметила его в коридоре.

Мужчина в хирургической форме и белом халате выглядит очень уставшим. Он подходит к нам, хмурится и переводит взгляд с одной женщины на другую.