Текст книги "Хороните своих мертвецов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/horonite-svoih-mertvecov-101252.jpg)
Автор книги: Луиза Пенни
Жанр: Полицейские детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава седьмая
Арман Гамаш тихо поднялся среди ночи, включил прикроватную лампу и оделся потеплее. Анри смотрел на все это, помахивая хвостом и сжимая в зубах теннисный мячик. Они тихонько спустились по узкой винтовой лестнице, словно врезанной в середину старого дома. Эмиль поместил Гамаша на верхнем этаже, в бывшей хозяйской спальне. Это была великолепная комната с высокими потолками, потолочными балками и слуховыми окнами на каждой из сторон крыши. Эмиль признался, что ему стало тяжело подниматься по крутой узкой лестнице, ступеньки которой за много веков истерлись. И не будет ли Арман возражать, если он разместит его там?
Гамаш не возражал. Возражал он против того, что ему уже было известно некоторое время: его наставник понемногу сдает.
И вот теперь он спустился вместе с Анри на два этажа, в гостиную, где в печке, излучавшей тепло, еще горел огонь. Там он включил одну лампочку, надел самую теплую свою куртку, шапку, шарф, варежки и вышел, не забыв взять самое важное – игрушку «Принеси мячик» для Анри. Анри обожал «Принеси мячик». Да и Гамаш тоже.
Они прошли по пустынным улицам Старого города, вверх по Сен-Станисла, к Литературно-историческому обществу, где сделали остановку. Двадцать четыре часа назад здесь в подвале лежало тело Огюстена Рено. Убитого. Если бы телефонный провод не был перерезан при попытке вырыть неглубокую могилу, то подвал зацементировали бы и тело Огюстена Рено присоединилось бы к бессчетному числу других тел, спрятанных в земле в Квебек-Сити и окрестностях. Не так уж много лет прошло с тех пор, как археологи нашли скелеты в каменных стенах Старого города. Тела американских солдат, взятых в плен во время рейда в 1803 году. Власти быстро заявили, что эти люди были мертвы, когда их замуровали, но Гамаш испытывал сомнения на сей счет. Зачем замуровывать тела в стену, если только не в виде жестокого наказания? Или чтобы скрыть следы преступления? Поскольку Квебек строился на костях и иронии, вторгшиеся солдаты стали частью городских оборонительных сооружений.
Огюстен Рено чуть было не повторил судьбу этих солдат, чуть было не стал навеки частичкой города, закатанный в бетон под Литературно-историческим обществом, чтобы подпирать почтенный англоязычный институт. Да и жизнь Рено была золотой жилой иронии. Как, например, в тот раз, когда он перед телевизионной камерой в прямом эфире вел раскопки в поисках останков Шамплейна, а прокопался в подвал китайского ресторана. Или тот случай, когда Рено открывал запечатанный гроб, будучи убежден, что в нем покоятся останки Шамплейна, – тогда избыточное давление внутри гроба выбросило его содержимое в атмосферу со всем миссионерским пылом. Находившийся внутри иезуит превратился в прах и был в таком виде доставлен на небеса, к бессмертию. Хотя не о таком бессмертии он молился, не на такое надеялся. Священник вернулся на землю дождевыми каплями, влился в пищевую цепочку и в конечном счете оказался в грудном молоке коренных американок, которых он в свое время пытался извести под корень.
Сам Рено едва избежал такой судьбы: еще несколько часов – и он бы упокоился в фундаменте Литературно-исторического общества.
Арман Гамаш надеялся, что после проведения допросов его обязательства перед Элизабет Макуиртер и другими членами Лит-Иста можно считать выполненными. Но теперь он понял: это не так. Рено требовал встречи с советом, совет отказал ему в этом, потом они вычеркнули данное происшествие из протокола заседания. Когда об этом узнают, им придется заплатить дорогую цену. И платить придется всем англоязычным канадцам.
Нет, думал Гамаш, выходя вместе с Анри за ворота, он не может их бросить. Пока еще не может.
Снег почти прекратился, и температура падала. Вокруг – ни движения, ни звука, только скрип ботинок Гамаша по снегу.
Часы показывали три двадцать.
Каждый день Гамаш просыпался приблизительно в это время. Поначалу он пытался уснуть, оставался в кровати, боролся с бессонницей. Но по прошествии многих недель понял, что пора прекратить эту тщетную борьбу. Теперь он вставал и вместе с Анри тихо выходил на прогулку – сначала дома в Монреале, а потом и здесь, в Квебек-Сити.
Гамаш знал: чтобы прожить следующий день, ему необходимо это спокойное время по ночам, когда он может побыть наедине со своими мыслями.
– Играть на скрипке меня научил отец, – сказал агент Морен в ответ на вопрос Гамаша. – Мне было года четыре. У нас где-то хранится домашнее видео: отец и дед играют у меня за спиной на скрипках, а я стою перед ними в таких больших обвислых шортах, похожих на подгузники. – Морен рассмеялся. – В руках у меня маленькая скрипочка. За роялем сидит моя бабушка, а сестренка делает вид, что дирижирует нами. Ей тогда было года три. Она теперь уже замужем и ждет ребенка.
Гамаш свернул налево и пересек темную карнавальную площадь у Полей Авраама. Двое охранников наблюдали за ним, но так к нему и не подошли. Слишком холодно для разговоров. Гамаш и Анри попетляли между аттракционами, которые через несколько часов заполнятся детишками и их родителями. Дальше стояли киоски, всякие временные сооружения и притихшие ночью горки, и Гамаш прошел через скверик к печально известному полю и монументу, изображающему английского генерала Вольфа в момент его гибели 13 сентября 1759 года.
Гамаш взял горсть снега и слепил снежок. Анри тут же выпустил из зубов теннисный мячик и принялся плясать вокруг хозяина. Старший инспектор поднял руку, улыбаясь псу, а тот внезапно присел, мускулы его в ожидании напряглись.
Гамаш подбросил снежок, и Анри поймал его в воздухе. На несколько мгновений охотничий азарт обуял его, но стоило собачьим челюстям сомкнуться, как снежок рассыпался, и Анри приземлился, как всегда разочарованный.
Гамаш взял теннисный мячик в оболочке схваченной морозом слюны, вложил его в клюшку «Принеси мячик» и запустил. Сверкающий желтый мячик полетел в темноту, а овчарка помчалась за ним.
Старший инспектор знал каждый дюйм поля сражения в любое время года. Он знал, как меняется его облик в зависимости от сезона. Он стоял там весной и видел поле, усыпанное нарциссами, стоял летом и видел людей, приехавших на пикник, зимой видел людей на лыжах и в высоких сапогах. Бывал он там и ранней осенью. 13 сентября. В день битвы, когда в течение часа было убито или ранено более тысячи человек. Он стоял там, и ему казалось, что он слышит крики, звуки выстрелов, ощущает запах пороха, видит людей, идущих в атаку. Он стоял на том месте, где, по его мнению, находился генерал Монкальм в тот момент, когда в полной мере осознал свою роковую ошибку.
Монкальм недооценил англичан. Их мужество и их хитрость.
В какой момент он понял, что сражение проиграно?
Накануне вечером в лагерь Монкальма вверх по течению от Квебека прибежал курьер. Он едва держался на ногах и, еле ворочая языком, сообщил, что англичане поднимаются по стопятидесятифутовым утесам над рекой и занимают поля перед самым городом, принадлежащие фермеру Аврааму.
В лагере Монкальма ему не поверили. Сочли, что этот человек спятил. Ни один полководец не отдал бы такого приказа, ни одна армия не подчинилась бы ему. Для этого у них должны быть крылья, со смехом сказал своим генералам Монкальм и отправился спать.
К рассвету англичане были на Полях Авраама и готовились к бою.
Может быть, тогда Монкальм и понял, что проиграл? Когда англичане, обзаведясь крыльями, совершили невозможное? Генерал бросился туда и остановился на том самом месте, где теперь стоял Гамаш. Оттуда он посмотрел на поле и увидел армию врага.
Понял ли тогда Монкальм?
Однако сражение еще можно было выиграть. Он мог одержать победу. Но Монкальм, блестящий стратег, совершил еще несколько роковых ошибок.
И Гамаш думал о том моменте, когда генерал понял, что совершил последнюю роковую ошибку. Осознал всю непоправимость ситуации. Хотя ему потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать это, когда на его глазах все рушилось, рассыпалось на части. С невероятной быстротой и в то же время – как это кажется теперь – так медленно.
– Убийство, – сказала его секретарь, ответив на звонок.
Бовуар был тогда в кабинете Гамаша, они обсуждали происшествие в Гаспе. Секретарь просунула голову в дверь:
– Это инспектор Норман из Сент-Агата.
Гамаш поднял голову. Она редко прерывала его. Они работали вместе много лет, и она знала, когда можно принять решение самой, а когда нельзя.
– Соедините, – сказал Гамаш. – Oui, инспектор. Чем могу быть полезен?
И сражение началось.
«Je me souviens», – подумал Гамаш. Девиз Квебека. Девиз квебекцев. «Я помню».
– Как-то раз я был на карнавале, – сказал агент Морен. – Вот здорово было. Нас повез туда отец, и мы даже играли на скрипке на катке. Мама пыталась его остановить. Она смутилась. Сестренка чуть не умерла со страха, но мы с отцом достали скрипки и принялись играть, и всем вроде бы нравилось.
– Играли то же, что ты играл нам? «Колм Куигли»?[36]36
Композиция известного канадского ансамбля «Leahy».
[Закрыть]
– Нет, «Колм Куигли» – это плач. Он потом ускоряется, но начало слишком медленное для катающихся. Им нужно что-нибудь погорячее. Поэтому мы играли джигу и всякие быстрые танцы.
– Сколько лет тебе было? – спросил Гамаш.
– Тринадцать. Может, четырнадцать. Лет десять назад. Больше я там ни разу не был.
– Может быть, в этом году.
– Oui. Я возьму Сюзанну. Ей понравится. Может, и скрипку с собой прихвачу.
«Je me souviens», – подумал Гамаш. В этом-то и была проблема. Всегда проблема. «Я помню. Все помню».
Бовуар лежал без сна в лесном домике. Обычно он спал хорошо. Даже после того, что случилось. Но теперь он лежал, глядя то на темные балки, то на огонь, мерцающий в печи. Он видел Жильбера, уснувшего в двух придвинутых друг к другу креслах. Святой мерзавец уступил Бовуару свою кровать. Бовуар чувствовал себя ужасно: из-за него пожилой человек, который был так добр к нему, спал на двух креслах. Ему пришла в голову мысль: наверное, в этом и есть суть. Что толку быть святым, если ты при этом не можешь быть мучеником?
Защитная система Бовуара дала сбой – может быть, в этом был виноват тихий лесной домик, может быть, его состояние измождения после приступа или недостаточная доза лекарства – половина таблетки.
А по стене ползли воспоминания.
– Убийство, – сказала секретарь шефа.
Гамаш ответил на звонок.
Часы показывали 11.18. Бовуар оглядел кабинет, позволив своим мыслям уйти в свободный полет, пока шеф разговаривает с отделением в Сент-Агате.
– На линии агент Морен, – сказала секретарша, минуту спустя снова появившись в дверях.
Шеф прикрыл рукой микрофон и ответил:
– Пусть перезвонит через несколько минут.
Гамаш говорил жестким тоном, и Бовуар тут же посмотрел на него. Шеф делал записи в своем блокноте, слушая инспектора Нормана.
– Когда это случилось? – Короткие, рубленые фразы свидетельствовали о том, что произошло что-то серьезное.
– Он сказал, что не может перезвонить. – Секретарь шефа чувствовала себя неловко, но проявляла настойчивость.
Гамаш кивнул Бовуару – мол, ответь на звонок, но секретарша Гамаша не отступала.
– Он сказал, что должен поговорить с вами, сэр, – произнесла она. – И немедленно.
Старший инспектор Гамаш и инспектор Бовуар уставились на нее, удивляясь тому, что она противоречит начальству. Наконец Гамаш принял решение.
– Désolé, – сказал он инспектору Норману. – Я должен передать трубку инспектору Бовуару. Постойте, у меня вопрос: ваш агент был один?
Бовуар увидел, как изменилось лицо Гамаша. Шеф показал Бовуару на другой телефон в его кабинете. Бовуар снял трубку, видя, как Гамаш переключился на другую линию, где ждал ответа агент Морен. А Бовуар и сейчас помнил свой вопрос:
– Oui, Норман, так что случилось?
Он уже чувствовал, что произошло что-то серьезное. Такое, что хуже не бывает.
– В одного из наших агентов стреляли, – сказал Норман; он явно звонил по сотовому. Голос звучал откуда-то издалека, хотя Бовуар знал, что Норман всего в часе езды к северу от Монреаля, в Лаврентийских горах. – Он проверял машину, остановившуюся на обочине второстепенной дороги.
– Так он?..
– Он без сознания, его сейчас везут в больницу в Сент-Агате. Но, судя по докладам, которые я получаю, надежды мало. Я еду на место преступления.
– Мы приедем, сообщите мне координаты.
Бовуар знал, что в таких случаях время – критический фактор. Как и координация. В такой ситуации опасности подвергается каждый полицейский каждого отделения, он может впасть в панику, и тогда наступит хаос.
Гамаш поднялся из-за стола. Одной рукой он прижимал трубку к уху, другой призывал к спокойствию. Но не тех, кто находился в его кабинете, а того, с кем говорил, – предположительно агента Морена.
– Он был не один, – продолжал Норман. Было слышно, как движок его машины то ревет, набирая обороты, то стихает на горном спуске. – Мы ищем второго агента.
Не нужно было быть сыщиком из отдела убийств, чтобы понять, что это значит. Один агент застрелен, другой пропал? Лежит мертвый или тяжело раненный в кювете. Вот что думал инспектор Норман, вот что думал Бовуар.
– А кто этот второй агент?
– Морен. Один из ваших. Он был откомандирован к нам на неделю. Мне очень жаль.
– Поль Морен?
– Oui.
– Он жив, – сказал Бовуар, испытывая облегчение. – Он разговаривает по телефону со старшим инспектором.
– Слава богу. Где он?
– Не знаю.
Гамаш взял трубку, чтобы ответить Морену, все еще пытаясь осмыслить то, что ему сказал инспектор Норман. Один агент серьезно ранен, другой пропал.
– Агент Морен? Что случилось?
– Шеф? – Голос звучал глухо, неуверенно. – Извините. Вы нашли…
– Это старший инспектор Гамаш? – Трубку явно взял кто-то другой.
– Кто говорит? – спросил Гамаш.
Он дал знак секретарю определить, откуда поступил звонок, и проверить, ведется ли запись.
– Не могу вам сказать.
Говорил человек средних лет, возможно даже, пожилой, с сильным деревенским говором. Голос из глухой провинции. Гамаш напрягался, чтобы разбирать слова.
– Я не хотел этого делать. Я просто испугался.
И, судя по голосу, человек действительно был испуган, в его голосе звучали истерические нотки.
– Спокойно, не волнуйтесь. Возьмите себя в руки. Расскажите мне, в чем дело.
Но в глубине души Гамаш уже знал, в чем дело.
Один агент ранен, другой пропал.
Поль Морен днем ранее был откомандирован на неделю в отделение Сент-Агата. Пропавшим агентом и был Морен.
Что ж, по крайней мере, он жив.
– Я не хотел в него стрелять, но он меня напугал. Остановился прямо за моим пикапом.
Казалось, человек вот-вот сорвется в истерику. Гамаш заставил себя говорить медленно, рассудительно:
– Агент Морен не ранен?
– Нет. Я просто не знал, что делать. И взял его.
– Теперь вы должны его отпустить. Вы должны сдаться полиции.
– Вы спятили? – провизжал голос. – Сдаться? Да вы ж меня убьете. А если нет, то я остаток жизни проведу в тюрьме. Не выйдет!
Секретарь Гамаша появилась в дверях, давая ему знак: затягивайте разговор как можно дольше.
– Понимаю. Вы хотите уйти, да?
– Да. – Голос зазвучал неуверенно, человек явно был удивлен реакцией Гамаша. – А можно?
– Что ж, давайте поговорим об этом. Расскажите мне, что случилось.
– Я стоял на обочине. Машина подвела. Покрышка лопнула. Я как раз ее заменил, и тут подъехала полицейская машина.
– Что же в этом было такого страшного?
Гамаш говорил деловым тоном, заметив, что стресс, паника на другом конце провода немного уменьшились. Еще Гамаш смотрел на секретаря, которая оглядывала большой офис, внезапно взорвавшийся бурной деятельностью.
Установить телефон пока не удавалось.
– Пусть это вас не волнует. Было – и все тут.
– Понимаю, – сказал Гамаш.
Он и в самом деле понимал. На задворках Квебека собирали два больших урожая: кленового сока и марихуаны. Вероятно, пикап был нагружен вовсе не соком.
– Продолжайте.
– У меня на сиденье лежал пистолет, и я знал, что случится. Он увидит пистолет, арестует меня, и вы узнаете… что у меня в машине.
Гамаш подумал: этот человек стрелял в одного полицейского (возможно, убил его), похитил другого, но, похоже, больше всего его волнует, как бы скрыть, что он либо работает на плантации марихуаны, либо владеет ею. Это уже был инстинкт – потребность прятать, скрывать. Лгать. На кону, возможно, стояли сотни тысяч долларов.
На кону стояла свобода.
Для человека, живущего в лесу, одна мысль о годах за решеткой казалась хуже, чем убийство.
– И что же случилось?
Все еще не отследили номер? Невероятно, что на это уходит столько времени.
– Я не хотел. – Судя по голосу, человек снова был близок к истерике. Теперь он упрашивал. – Это была ошибка. Но когда это случилось, я увидел, что там есть еще один, и я взял его на мушку. Я тогда еще не знал, что буду делать. Не мог просто так его пристрелить. Чтобы вот так хладнокровно. Но и отпустить его не мог. И вот привез его сюда.
– Вы должны его отпустить, – сказал старший инспектор. – Развяжите его и оставьте на месте. Можете взять свой пикап и исчезнуть. Только не трогайте Поля Морена.
Его удивило, почему этот человек не спрашивает о состоянии полицейского, в которого стрелял. Он казался таким выбитым из колеи, но так об этом и не спросил. Возможно, просто не хотел знать. Видимо, этот человек привык зарывать голову в песок.
Последовала пауза, и Гамаш уже начал думать, что человек поступит так, как он ему предложил. Главное сейчас – вызволить агента Поля Морена, а убийцу они потом найдут. Гамаш в этом не сомневался.
Но Арман Гамаш уже совершил первую свою ошибку.
Бовуар провалился в сон и уже во сне повесил трубку, сел в машину с шефом, и вместе они помчались в Сент-Агат. Они нашли место, где удерживали Морена, и спасли его. Никто не пострадал, никто не был убит.
Такой сон снился Бовуару. Это сон снился ему все время.
Арман Гамаш подобрал мячик и снова забросил его для Анри. Он знал: пес будет с радостью носиться за мячиком хоть весь день и всю ночь. Да и для Гамаша это было удовольствие. Простые, повторяющиеся движения.
Его подошвы поскрипывали на тропинке, дыхание клубилось в темном, холодном воздухе. Он видел Анри и слышал, как ветерок колышет ветки, стукая их друг об дружку, словно скелет пощелкивает пальцами. И еще он слышал молодой голос. Голос, который не умолкал в его ушах.
Поль Морен поведал ему о своем первом уроке плавания в холодной реке Ямаска и о том, как какие-то хулиганы отобрали у него чемодан. Гамаш слушал о том, как Морены всем семейством ездили в Тадуссак смотреть китов, о том, как Поль Морен любит рыбную ловлю, о том, как у него умерла бабушка. Он слушал о квартире, которую Поль и Сюзанна арендовали в Гранби, о краске для стен, какую она выбрала. Он узнавал о мелочах жизни молодого агента.
И пока Морен говорил, Гамаш опять восстанавливал в памяти цепочку событий. По ночам он давал волю всем тем образам, которые не впускал в сознание днем. У него просто не было другого выхода. Он пытался удержать их за стонущей дверью, но они нажимали, ломились, стучали, пока он не опускал руки.
И вот каждую ночь они с Анри и агентом Мореном отправлялись на прогулку. Анри преследовал мячик. А Гамаша преследовали образы. Побродив с час, Гамаш, Анри, мячик и агент Морен возвращались по Гран-Алле, мимо закрытых баров и ресторанов. Даже пьяных студентов не было видно. Все исчезали. На улицах стояла тишина.
И Гамаш приглашал, просил, умолял агента Морена тоже помолчать. Вот сейчас. Пожалуйста. Голос Морена переходил на шепот, но так никогда и не умолкал.
Глава восьмая
Гамаш проснулся, почуяв манящий запах крепкого кофе. Он принял душ и пошел на кухню, где уже хозяйничал Эмиль.
Они сели за длинный деревянный стол, и старик налил Гамашу кофе. В центре стола стояла тарелка с рассыпчатыми круассанами, мед, джемы и немного нарезанных дольками фруктов.
– Ты видел это?
Эмиль положил перед своим гостем утренний выпуск «Ле солель». Гамаш отхлебнул кофе и прочел заголовок:
ОГЮСТЕН РЕНО УБИТ ВО ВРЕМЯ ПОИСКОВ ШАМПЛЕЙНА
Он пробежал заметку. Старший инспектор был достаточно опытен, чтобы не относиться спустя рукава к газетным сообщениям. Пресса нередко находила людей и информацию, которых, возможно, еще не было у полиции. Но в этой заметке он не увидел ничего нового. В основном рассказ о невероятном хобби Рено – искать останки Шамплейна – и о сопутствующей этому хобби привычке бесить других людей. Приводились высказывания главного археолога Квебека Обри Шевре, восторженные отзывы о достижениях Рено, которые, как всем было известно, сводились к тому, что он, словно крот, проделывал ходы в Старом городе и, возможно, наносил ущерб серьезным научным раскопкам. Шевре и Рено ненавидели друг друга, хотя по некрологу в сегодняшней газете догадаться об этом было трудно.
Вот только журналист оказался въедливый – он собрал прежние высказывания Шевре о Рено. И не только Шевре, но и многих других знатоков Шамплейна, историков и археологов. Все они презрительно отзывались о Рено, все глумились над ним, высмеивали его любительский статус. Но то было при его жизни.
Несомненно, что живой Огюстен Рено стал кем-то вроде клоуна. И тем не менее перед теми, кто читал сегодняшние газеты, представал другой образ Огюстена Рено. Перед читателями представал новый образ. Образ человека, которого люди любили, как любят дорогого, хотя и немного свихнувшегося дядюшку. Пусть Рено и заблуждался, но он был человеком страстным. Он любил свой дом, любил свою страну. Квебек. Любил историю и жил ею, отказываясь от всего другого, включая, кажется, и здравомыслие.
Он был безвредным эксцентричным человеком, одним из многих квебекцев, и провинция обеднела, потеряв его.
Теперь, когда Огюстен Рено был мертв, его наконец зауважали.
Гамаш с облегчением увидел, что газета довольно осторожно упомянула о том, где было найдено тело. Хотя и говорилось, что речь идет об уважаемом английском институте, но этим и ограничились. Не высказывалось никаких предположений о том, что в дело вовлечены англоязычные канадцы, о заговоре, о политических или лингвистических мотивациях этого преступления.
Но Гамаш подозревал, что таблоиды будут менее осторожны.
– Это случилось в той библиотеке, верно? Там, где ты работал?
Эмиль разломил круассан, и крошки посыпались на стол. Вчера вечером Эмиль обедал с друзьями, а потому после убийства они с Гамашем еще не виделись.
– Да. В Лит-Исте, – ответил Гамаш.
Эмиль посмотрел на него с шутливой серьезностью:
– Мне ты об этом можешь сказать, Арман. Ты не…
– Не я ли его убил? Нет, я бы не смог убить незнакомого человека. Вот друга…
Эмиль Комо рассмеялся, потом снова посерьезнел:
– Бедняга.
– Да, бедняга. Я ведь был там. Инспектор Ланглуа позволил мне присутствовать при первых допросах.
Пока они ели, Гамаш рассказывал Эмилю о прошедшем дне, а его наставник то и дело задавал короткие вопросы.
Наконец Эмиль Комо откинулся на спинку стула, утолив голод, но не любопытство.
– Что ты об этом думаешь, Арман? Англичане что-то скрывают? Зачем им просить тебя о помощи, если им нечего бояться?
– Вы правы, они боятся. Но не потому, что они что-то совершили. Они боятся того, как это выглядит.
– И не без оснований, – заметил Эмиль. – А что там делал Рено?
«Важный вопрос, – подумал Гамаш. – Может быть, не менее важный, чем вопрос о том, кто его убил. Почему он оказался в Литературно-историческом обществе?»
– Эмиль, вы член Общества Шамплейна, – сказал Гамаш, опершись локтями на стол и обхватив чашку своими большими ладонями. – Вы знаете об этом гораздо больше меня. Мог ли Рено найти что-то? Возможно ли, что Шамплейна захоронили там?
– Приходи на ланч в бар «Сен-Лоран». – Эмиль встал. – Там будут люди, которые лучше меня сумеют ответить на этот вопрос.
Гамаш оставил Анри дома, чего обычно не делал, однако туда, куда он собирался, не впускали с собаками. Ему это не нравилось. Всех нужно было впускать: собак, кошек, хомяков, лошадей, бурундуков. Птиц.
Но в пресвитерианскую церковь Святого Андрея на воскресную службу пришли только люди. И довольно много людей. Скамьи быстро заполнялись. Гамаш узнал нескольких репортеров, да и остальных, вероятно, больше интересовали слухи, чем Господь Бог. Старший инспектор подозревал, что большинство из сегодняшних прихожан никогда прежде не заходили в церковь, возможно, даже не подозревали о ее существовании. Они обнаружили ее вместе с телом.
Английский Квебек на параде.
Все скамьи стояли полукругом перед кафедрой, и Гамаш нашел место на изгибающейся скамье ближе к боковой стороне церкви. Несколько минут он сидел спокойно, с восхищением разглядывая интерьер.
Церковь была заполнена светом. Он проникал через яркие и веселые витражные окна. Толстые стены были оштукатурены и покрашены в кремовый цвет. А от потолка вообще нельзя было оторвать взгляд. Он был недавно выкрашен в лазурный цвет и воспарял над высокими, изящными полукруглыми хорами.
И еще старшего инспектора поразило, что нигде не было видно распятия.
– Красиво, правда?
Гамаш повернулся и увидел рядом с собой Элизабет Макуиртер.
– Красиво, – прошептал он. – Эта церковь давно построена?
– Двести пятьдесят лет назад. Недавно отпраздновали юбилей. Конечно, англиканская церковь Святой Троицы гораздо крупнее. Бóльшая часть английского сообщества ходит туда, но мы пока выживаем.
– И эта церковь объединена с Литературно-историческим обществом? Вроде бы она находится в том же квартале.
– Ну разве что неформально. В совете заседает священник этой церкви, но это всего лишь совпадение. Прежде в совете был англиканский архиепископ, но он уехал несколько лет назад, а потом мы пригласили к себе пресвитерианца.
– У вас всегда такой сбор? – Гамаш кивнул в сторону людей, толпящихся в проходах, поскольку сидячих мест уже не было.
Элизабет покачала головой и улыбнулась:
– Обычно можно растянуться на скамейках и спать в свое удовольствие. И не думайте, что кое-кто из нас не делал этого.
– Сегодня, похоже, народа будет много.
– Это хорошо. Церкви нужна новая крыша. Но я подозреваю, что большинство из этих людей пришли поглазеть. Вы читали статью в «Ле журналист» сегодня утром?
Гамаш знал эту местную газетенку. Он покачал головой:
– Только «Ле солель». А что? Что там было написано?
– Да ничего особенного. Просто было высказано предположение, что англоязычные канадцы убили Рено ради сохранения наших темных тайн.
– И что же это за тайны?
– Конечно, что Шамплейн похоронен под Лит-Истом.
– А он действительно там похоронен?
Ему показалось, что этот вопрос напугал Элизабет Макуиртер. Но тут зазвучал орган, прихожане поднялись, и это избавило ее от необходимости отвечать на заданный вопрос. Гамаш знал, что она ответит.
«Конечно не похоронен».
Он пропел «Господь всех надежд» из сборника церковных гимнов и оглядел собравшихся. У большинства был потерянный вид – они даже не пытались петь, кое-кто шевелил губами, но Гамаш удивился бы, услышав, что они издают какие-то звуки. И всего лишь с десяток-другой действительно пели.
На кафедру поднялся молодой человек, и служба началась.
Гамаш устремил взгляд на священника. Томас Хэнкок. Ему было лет двадцать с небольшим. Светло-русые волосы, красивое лицо, хотя и не в классическом роде, а, скорее, просто дышащее здоровьем. Энергичный (Гамаш уже замечал для себя, что невозможно быть одновременно энергичным и непривлекательным). Немного похож на Мэтта Деймона. Умный и обаятельный.
Они помолились за Огюстена Рено.
Потом Томас Хэнкок сделал нечто такое, что Гамаш считал невозможным. Признавая, что Рено был убит всего в нескольких ярдах отсюда, он не стал останавливаться на этом. Как не стал задерживаться и на странностях воли Божьей.
Нет, преподобный мистер Хэнкок, в своей длинной синей сутане и с этим детским лицом, заговорил о страсти и целеустремленности. О том, что Рено явно нашел счастье в жизни. Преподобный связал это с Богом. Назвал это великим даром Божьим.
Остальная часть проповеди была посвящена радости.
Гамаш знал, что это исключительно рискованная стратегия. На скамьях сидели франкоязычные канадцы, которых интересовала субкультура, обнаружившаяся в самом центре их города. Англичане. Большинство квебекцев, вероятно, и не подозревали, что англичане сосуществуют рядом с ними, не говоря уже о том, что они тут так удобно и надежно устроились.
Они были диковинкой, и большинство людей, пришедших в церковь, явились сюда, чтобы поглазеть, чтобы вынести какое-то мнение. Включая и некоторое число репортеров; они сидели с раскрытыми ноутбуками, готовясь срочно сообщить своим редакторам об официальной реакции англоязычного сообщества. Эта церковь и англоязычные канадцы, говорящие о радости, а не о трагедии, могли быть обвинены в том, что они бессердечные, что им наплевать на трагедию, унесшую жизнь человека. Убили человека – ну и бог с ним.
Но священник не подыгрывал толпе, не предлагал завуалированного извинения, опираясь на искусно подобранные цитаты из Библии, – нет, он говорил о радости.
Арман Гамаш не знал, как это будет подано в завтрашнем номере «Ле журналист», но он не мог не восхищаться этим человеком, который не пошел на поводу у собравшихся, а, напротив, предложил иной, более позитивный взгляд на мир. Гамаш подумал, что если бы его церковь больше говорила о радости и меньше о грехе и вине, то он, возможно, и вернулся бы туда.
Служба закончилась песнопением и сбором пожертвований, за этим последовала безмолвная молитва, во время которой агент Морен рассказал Гамашу о своей покойной бабушке – та беспрерывно дымила, не вынимала сигарету изо рта.
– Из-за дыма она вечно подмигивала правым глазом, – сказал Морен. – Причем сигарета просто догорала. Она никогда не стряхивала пепел. Он просто висел длинным серым столбиком. Мы могли наблюдать за ней часами. Моя сестренка говорила, что бабушка отвратительна, но я ее любил. Она еще и выпивала. Она могла пить и есть, не вынимая сигарету изо рта.
Похоже, это производило на него впечатление.
– Когда она готовила завтрак, весь столбик пепла падал в кашу. Но она продолжала ее помешивать. Один господь знает, сколько пепла и всякой дряни мы съели.
– Она умерла от курева?
– Нет, поперхнулась брюссельской капустой.
В этот момент в церкви наступила пауза, но Гамаш не удержался и хохотнул.
Элизабет посмотрела на него.
– Думаете о радости? – прошептала она.
– В некотором роде, – ответил Гамаш, и в груди у него защемило с такой силой, что он чуть не охнул.
После службы прихожан пригласили в церковный зал на кофе и печенье, но Гамаш туда не пошел. Пожав всем руки, преподобный Хэнкок заметил этого крупного мужчину, оставшегося сидеть на скамье, и подошел к нему:
– Чем могу служить?
Глаза у него были нежно-голубого цвета. Вблизи Гамаш увидел, что Хэнкок старше, чем кажется. Ему было скорее тридцать пять, чем двадцать пять.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?