Читать книгу "Килмени из старого сада"

Глава III. Школьный учитель

Однажды вечером, месяц спустя, Эрик Маршалл вышел из старого беленого здания школы Линдси и запер дверь, которая была покрыта несчетным числом инициалов и сделана из двойных досок, вероятно, чтобы выдержать все нападения и обстрелы, которым могла подвергнуться.

Ученики Эрика час назад разошлись по домам, а он остался, чтобы решить несколько задач по алгебре и проверить упражнения по латыни своих продвинутых студентов.

Солнце освещало теплыми желтыми лучами густую рощу кленов к западу от здания, расцвечивая золотом тускло-зеленый воздух под ними. В дальнем углу игровой площадки пара овец щипала сочную траву. В неподвижном кристальном воздухе, который, несмотря на мягкость, все еще сохранял ноту здравой простоты и колкости канадской весны, где-то в кленовой роще тихо и мелодично звенел коровий колокольчик. Казалось, весь мир погрузился в чудесный беззаботный сон.

Мирная пасторальная сцена – слишком пасторальная, подумал, пожав плечами, молодой человек, пока стоял на истертых ступенях и смотрел вокруг, с насмешкой над собой гадая, как ему удастся продержаться здесь целый месяц.

«Отец бы позабавился, узнай он, что мне уже тошно, – думал он, проходя через площадку к длинной красной дороги, идущей мимо школы. – Ладно, в любом случае, одна неделя закончилась. Я заработал на жизнь за целых пять дней – такое за все свои двадцать четыре года я и представить не мог. Воодушевляющая мысль. Но преподавание в школе округа Линдси определенно не является воодушевляющим занятием – и определенно не с такими учениками – они слишком прилежны, и я лишен даже простого традиционного удовольствия задать взбучку плохим парням. В этом учреждении все идет по расписанию. Ларри определенно заслуживает награды за организацию и обучение. Я чувствую себя всего лишь большим винтиком в отлаженном механизме, который работает сам по себе. Хотя, вероятно, ещё есть ученики, которые не проявились и из которых, согласно рассказам, еще не полностью вымучен ветхий Адам5[1]4
  Выражение «ветхий Адам» относится к греховной человеческой природе, унаследованной от библейского Адама.


[Закрыть] . Они могут представлять интерес. Кроме того, несколько сочинений, например, Джона Рида, внесут разнообразие в мою профессиональную жизнь».

Свернув на дорогу, что спускалась с длинного пологого холма, Эрик расхохотался, разбудив эхо. Сегодня он предложил ученикам четвертого класса самим выбрать тему сочинения, и Джон Рид, здравый, деловитый мальчишка без малейшего зачатка чувства юмора, по совету, нашептанному плутоватым соседом по парте, выбрал тему «Ухаживание». Когда Эрик вспоминал первое написанное Джоном предложение, у него начинало предательски подергиваться лицо: «Ухаживание – очень приятное дело, которое заводит многих людей очень далеко».

Далекие холмы и лесистые склоны казались воздушными, дрожа в нежных весенних переливах жемчужного и пурпурного цветов. Молодые, зеленеющие свежей листвой клены толпились по обе стороны дороги, а позади них в солнечном свете грелись изумрудные поля, над ними закручивались тенистые облака, расползаясь и исчезая. Вдали за полями синел спящий океан, вздыхая во сне с рокотом, что вечно звучит в ушах тех, кому посчастливилось родиться среди этих звуков.

Эрик часто встречал по пути молодого босоногого парня в клетчатой рубашке верхом на лошади или остроглазого фермера, управляющего повозкой, который кивал и весело спрашивал: «Как дела, Мастер?» Девушка с розовым овальным лицом, щечками в ямочках и милыми темными глазами проходила мимо, глядя с застенчивым кокетством, словно сообщая, что она совсем не прочь познакомиться с новым учителем.

На полпути спуска с холма Эрик повстречал почтовую повозку, которая явно видела лучшие времена – её тащила старая серая лошадь, едва волочившая ноги. Повозкой правила женщина, по всей вероятности, одна из тех мрачных особ, что никогда в жизни не испытали ярких чувств. Она остановила лошадь и поманила Эрика к себе узловатой ручкой выцветшего костлявого зонтика.

– Догадываюсь, вы новый Мастер, не так ли? – спросила она.

Эрик признался, что так и есть.

– Тогда рада видеть вас, – сказала она, протянув ему руку в не раз штопанной перчатке, которая когда-то была чёрной.

– Мне было правда жаль, что мистер Уэст уехал, потому что он правда был хорошим учителем, самым безвредным и безобидным из всех созданий. Но я всегда говорила ему, как только видела его, что у него чахотка, хоть живи, хоть нет. Вы выглядите здоровым – хотя, нельзя судить по виду. Мой брат выглядел как вы, но совсем молодым погиб на западе в аварии на железной дороге. У меня есть мальчик, я отправлю его к вам в школу на следующей неделе. Он должен был прийти на этой неделе, но пришлось оставить его дома помочь мне высадить картоху, потому что его отец не работал, не работает и не создан для работы.

Сэнди – его полное имя Эдвард Александр, назван в честь своих дедушек – ненавидит мыслю ходить в школу боле всего прочего, всегда ненавидел. Но он пойдет, потому что я решила, что в его голову нужно вбить побольше учений. Думаю, у вас будет с ним хлопот, Мастер, потому что он тупой, как сыч, и упрямый. как Соломонов осел. Но учтите, Мастер, я вас поддержу. Вы просто напичкайте его досыта и пришлите с ним записку, а я выдам ему по полной. Есть люди, которые всегда встают на сторону своих детей, когда в школе начинается какой-то переполох, но я так не считаю и никогда не считала. Вы можете всегда положиться на Ребекку Рид, Мастер.

– Спасибо, уверен, что могу, – сказал Эрик самым своим выигрышным тоном.

Он выдержал лицо до тех пор, пока удалось расслабиться, а миссис Рид уехала с теплым чувством в своём жестком старом сердце, затвердевшем от долгой жизни в нищете и трудах, с мужем, который не работал и не был создан, чтобы работать, поскольку сердце уже не столь чувствительный орган, когда дело касается лиц другого пола.

Миссис Рид отметила, что у этого молодого человека есть свой подход к людям.

Эрик уже знал в лицо большинство жителей Линдси, но у подножия холма он встретил двух человек, мужчину и юношу, с которыми не был знаком. Они сидели в потрепанной, старомодной повозке и поили лошадь из ручья, что прозрачно журчал в лощине под маленьким дощатым мостиком.

Эрик осмотрел их с некоторым любопытством. Они были не очень похожи на обычных людей из Линдси. Юноша явно выглядел иностранцем, несмотря на клетчатую рубашку и домотканые брюки, обычную повседневную одежду фермерских парней из Линдси. Сухощавый и гибкий с покатыми плечами и худой, атласно-коричневой шеей над расстегнутым воротником рубашки. Его чёрные волосы вились густыми шелковистыми локонами, а рука, лежащая на перегородке повозки, была необычно длинной и тонкой. Лицо с выразительными, хоть и несколько грубоватыми чертами, оливкового оттенка, с темно-красный румянцем на щеках; красные и соблазнительные, как у девушки, губы и большие, черные глаза со смелым взглядом. Он был поразительно красивым парнем; но смотрел угрюмо, и почему-то создал у Эрика впечатление гибкого, кошачьего существа, полного ленивой грации, но всегда готового к неожиданному прыжку.

Другой человек, сидящий в повозке, седовласый, с длинной, густой седой бородой, резкими чертами лица и глубоко посаженными карими глазами под густыми, щетинистыми бровями был немолод, лет шестидесяти пяти – семидесяти. Очевидно, он был высок ростом, с худощавой, неуклюжей фигурой и сутулыми плечами. Губы плотно сжаты и непроницаемы, словно он никогда не улыбался. Сама мысль об улыбке не вязалась с этим человеком – она была совершенно нелепа. Однако в его лице не имелось ничего отталкивающего, и что-то в нём привлекло внимание Эрика.

Эрик изучал физиогномику, чем очень гордился, и потому сделал вывод, что этот человек не был обычным фермером Линдси того добродушного болтливого свойства, с которым Мастер уже познакомился.

Довольно долго, после того как старая повозка с этой странной парой тяжело поползла на холм, Эрик ловил себя на том, что думает о суровом мужчине с густыми бровями и черноглазом юноше с красными губами.

Глава IV. Беседа за чаепитием

Дом Уильямсонов стоял на вершине следующего холма. Как и предполагал Ларри Уэст, Эрику нравилось здесь. Уильямсоны вместе с остальными жителями Линдси посчитали его бедным студентом колледжа, который, как Ларри, зарабатывает себе на жизнь. Эрик не опровергал и не подтверждал этого.

Уильямсоны чаевничали, когда он пришел. Миссис Уильямсон была такой, как ее описал Ларри – «святая в очках и бязи». Она очень нравилась Эрику. Худощавая седовласая женщина с тонким, милым, благородным лицом, изборожденным глубокими морщинами нелегко прожитой жизни. Она обычно мало говорила, но, как подметили острые на слова сельские жители, ей не нужно было открывать рот, чтобы что-то сообщить. Эрика озадачивало одно – как могла такая женщина выйти замуж за Роберта Уильямсона.

Она по-матерински улыбнулась Эрику, когда он, повесив шляпу на выбеленную стену, занял свое место за столом. За окном позади него золотистыми волнами колыхались на ветру травы подлеска березовой рощи, трепетно великолепной в лучах заходящего солнца.

Старый Роберт Уильямсон сидел на скамье напротив. Это был невысокий худощавый мужчина, почти утонувший в просторной одежде, слишком большого для него размера. Его тонкий писклявый голос полностью сочетался с его обликом.

Другой конец скамьи занимал Тимоти, гладкий и довольный, с белоснежной грудкой и белыми лапками. Отведав какого-либо блюда, старый Роберт давал кусочек Тимоти, а тот с удовольствием съедал его, звучно и благодарно мурлыкая.

– Мы заждались вас, – сказал старый Роберт. – Вы сегодня поздно. Задержали кого-то из учеников? Не слишком разумное наказание – для вас оно тяжелее, чем для них. Один учитель, что был у нас четыре года назад, запирал их, а сам уходил домой. Через час возвращался, чтобы выпустить – если они там были. Но их никогда не было. Том Фергюсон однажды выбил доски из старой двери и удрал таким путем. Мы поставили новую дверь с двойными досками, чтобы они не смогли сломать ее.

– Я задержался в классе, чтобы доделать кой-какую работу, – коротко ответил Эрик.

– Вы разминулись с Александром Трейси. Он заходил узнать, играете ли вы в шашки, и когда я сказал ему, что так и есть, он просил передать, чтобы вы зашли к нему поиграть как-нибудь вечером. Но не выигрывайте у него слишком часто, даже если сумеете. Вам следует подружиться с ним, потому что у него есть сын, который может наделать вам хлопот, когда пойдет в школу. Сет Трейси – тот еще чертенок, он предпочтет проказы обеду. Он пытается выжить из школы каждого учителя, и двоих уже довел до этого. Но не справился с мистером Уэстом. А с мальчишками Уильяма Трейси у вас не будет сложностей. Он ведут себя прилично, потому что их мать каждое воскресенье твердит им, что пойдут прямиком в ад, если будут плохо вести себя в школе. Это действует. Берите варенье, Мастер. Мы не обращаемся с жильцами в манере миссис Адам Скотт: «Полагаю, вы не хотите этого, и вы не хотите, и вы?» Слушай, мать, Алек рассказывает, что старина Джордж Райт прекрасно проводит время. Его жена уехала в Шарлоттаун к своей сестре, и он впервые с тех пор, как женился сорок лет назад, оказался сам себе хозяином. Алек говорит, он устроил настоящую оргию. Курит в гостиной и до одиннадцати вечера читает сомнительные романы.

– Возможно, я встретил мистера Трейси, – сказал Эрик. – Высокий, седой со смуглым мрачным лицом?

– Нет, он круглый, веселый малый, этот Алек, он перестал расти прежде, чем начал. Думаю, вы встретили Томаса Гордона. Я видел, как он проезжал. Он не обеспокоит вас приглашениями, не волнуйтесь. Гордоны нелюдимые, мягко говоря. Нет, сэр! Мать, подай-ка Мастеру печенья.

– Что за парень был с ним? – поинтересовался Эрик.

– Нил… Нил Гордон.

– Слишком шотландское имя для такой внешности. Я бы скорее ожидал, что он Джузеппе или Анджело. Он похож на итальянца.

– Ну теперь вы знаете, Мастер. Думаю, так оно и есть, именно так. Вы попали в точку. Да, италянец, сэр! Даже слишком, я считаю, на вкус наших порядочных людей.

– Но как получилось, что в таком месте, как Линдси, живет итальянец с шотландским именем?

– Ну, Мастер, так случилось. Около двадцати двух лет назад… двадцати двух, мать, или двадцати четырех? Да, двадцати двух… как раз в тот год родился наш Джим, а ему сейчас было бы двадцать два, если бы он был жив, бедный наш малыш. Так вот, Мастер, двадцать два года назад в Линдси пришла пара итальянских торговцев. Они зашли в дом Гордонов. Тогда вся страна кишела торговцами. Я чуть ли не каждый день натравливал собаку на какого-нибудь из них.

– Так вот, эти торговцы были муж и жена. Женщина занемогла в доме у Гордонов и Джанет Гордон оставила ее у себя и ухаживала за нею. Женщина родила мальчика и умерла. А отец сбежал, забрав свои вещи, и больше его никто не видел и не слышал. Гордоны остались с младенцем на руках. Все советовали им отправить ребенка в сиротский приют, и это было бы лучшим выходом, но Гордоны никогда не прислушивались к советам. Тогда еще был жив старый Джеймс Гордон, отец Томаса и Джанет, он и заявил, что ни за что не отдаст ребенка из своего дома. Он был властным человеком и ему нравилось повелевать. Про него говорили, что он недоволен солнцем, потому что оно всходит и заходит, не спросив его. Так или иначе, они оставили малыша. Они назвали его Нилом и покрестили, как любого христианского ребенка. Он живет здесь всю жизнь. Они много сделали для него. Отправили его в школу, водили в церковь и относились к нему, как к своему. Некоторые считают, что они сделали для него слишком много. Это не всегда помогает, потому что натура все одно проявится, как бы вы ни старались. Говорят, что Нил разумный и работящий. Но местные его не любят. Говорят, ему нельзя доверять, даже если он от вас так далеко, что едва виден. Он ужасно вспыльчив и однажды, когда шел в школу, чуть не убил мальчика, на которого обозлился, – душил его, пока у того лицо не почернело, – Нила пришлось оттаскивать.

– Но ты же знаешь, отец, как его дразнили, – возразила миссис Уильямсон. – Бедный мальчик пережил непростое время, пока ходил в школу, Мастер. Дети бросались в него всем, что попало, и обзывали его.

– Да, осмелюсь сказать, они его очень мучили, – согласился ее муж. – Он хорошо играет на скрипке и любит компанию. Часто бывает в гавани. Говорят, иногда он становится мрачнее черной тучи, от него и слова не добьешься. Не удивительно, ежели поживешь с этими Гордонами. Они все с приветом.

– Отец, не следует так говорить о своих соседях, – упрекнула мужа миссис Уильямсон.

– Ладно, мать, ты же их знаешь, если по правде говорить. Но ведь ты, как старая тетя Нэнси Скотт, никогда не скажешь ничего плохого, разве что, когда речь идет о деловых людях. Ты же знаешь, что Гордоны не такие как все, никогда не были и не будут. Больше таких чудаков в Линдси нет, Мастер, кроме, разве что, старого Питера Кука, который держит двадцать пять кошек. Боже, Мастер, только подумайте! У бедной мышки не остается никаких шансов. Мы-то без странностей, по крайней мере, не знаем за собой такого. Хотя, с другой стороны, приходится признать, что мы довольно скучны.

– Где живут Гордоны? – спросил Эрик, который уже привык твердо придерживаться заданной цели в запутанных лабиринтах рассуждений старого Роберта.

– Там, наверху, в полумиле от дороги в Рэднор, возле густого ельника, что между ними и всем миром. Они никуда не ходят, кроме как в церковь – никогда не пропускают, – и никто не ходит к ним. Старый Томас, его сестра Джанет, их племянница да Нил, о котором мы судачили. Они странные, угрюмые, капризные люди, повторяю, мать. Лучше дай своему старику чашку чаю и не обращай внимания на его болтовню. Кстати, говоря о чае, ты знаешь, что миссис Адам Палмер и миссис Джим Мартин в прошлую среду были вместе на чаепитии у Фостера Рида?

– Нет, этого не может быть, я думала, они в ссоре, – сказала миссис Уильямсон, сдаваясь женскому любопытству.

– В ссоре, да, в ссоре. Но случилось так, что обе пришли к миссис Фостер в одно и то же время, но ни одна не ушла, потому что это бы означало уступить другой. Так что они уселись по разным сторонам гостиной. Миссис Фостер говорит, у нее в жизни не было столь неловкого чаепития. Она беседовала то с одной, то с другой. А они говорили с миссис Фостер, не давая друг другу и слова сказать. Миссис Фостер думала, что ей придется оставить их до ночи, потому что ни одна не уйдет домой раньше другой. В конце концов в поисках своей жены пришел Джим Мартин, подумавши, что она, должно быть, застряла в болоте, и этим все разрешилось. Мастер, вы ничего не едите. Не обращайте на меня внимания, я наелся за полчаса до вашего прихода и, кроме того, я спешу. Сегодня мой мальчишка-работник ушел домой. В полночь он услышал, как закричал петух, и отправился домой узнать, кто умер в его семье. Он считает, что кто-то умер. Однажды он услышал крик петуха в полночь и на следующий день получил известие, что в Сурисе умер его троюродный брат. Мать, если Мастер больше не хочет чаю, не найдется ли сметаны для Тимоти?

Глава V. Прекрасный призрак

Перед самым закатом Эрик пошел на прогулку. Когда он не направлялся на берег, ему нравились долгие походы по полям и лесам, что сочились сладостью этого времени года. Большинство домов в Линдси выстроились вдоль главной дороги, которая тянулась параллельно берегу или мимо магазинов в Уголке. В глубь лесов или пастбищ от них расходились фермы.

Эрик направился на юго-запад от жилища Уильямсонов туда, где он ещё не был, шел быстро, наслаждаясь волшебством июня, царившим вокруг, на земле, в воздухе и в небе. Он впитывал, любил, наслаждался этим, как и положено всякому, кто здоров и ведет чистый образ жизни.

Он попал в ельник, расчерченный рубиновыми стрелами лучей заходящего солнца. Эрик долго шел через него, по фиолетовой тропе, по мягкому коричневому покрову и, выйдя, оказался перед картиной, поразившей его.

Ни дома, ни жилища, а фруктовый сад, старый, очевидно, давно заброшенный и забытый. Но сады долго умирают, и этот, бывший когда-то прекрасным местом, все еще был не менее прекрасен, наполненный духом мягкой меланхолии, той, что облекает места, которые когда-то были уголками радости, удовольствия, молодой жизни, где бились сердца, горели глаза и эхо ловило веселые голоса. Призраки тех далеких дней, казалось, до сих пор таились в своих убежищах.

Сад был велик и длинен, огороженный старой обветшавшей изгородью из жердей, выбеленных солнцем прошедших лет до серо-серебристого оттенка. Вдоль изгороди через равные промежутки стояли высокие корявые ели, и вечерний ветер, слаще того, что веет над грядками со специями в Ливане, пел в их верхушках древнюю песню, ту, что может перенести душу к началу времен.

На восточной стороне стоял густой ельник, начинающийся с крошечных елочек, едва явившихся из травы и поднимающийся до высоких ветеранов, непрерывно и равномерно, как прочная зеленая стена, столь красиво сложенная, что казалась вставленной в бархатистую поверхность.

Большая часть сада заросла густой травой, но в конце, где остановился Эрик, обнаружился квадрат очищенного места, за которым, очевидно, ухаживали, как за домашним садиком. Старые дорожки были утоптаны, огорожены камнями и крупной галькой. Здесь росли сирени: одна цвела королевским пурпуром, другая – белым. Между ними была устроена клумба со звёздчатыми шипами июньских лилий. Их пронзительный, чарующий аромат разносился по влажному воздуху с каждым легким дуновением ветра. Вдоль изгороди росли розовые кусты, но было ещё не время для цветения роз.

Дальше тянулся сам сад: три длинных ряда деревьев с зелеными аллеями меж ними, каждое дерево – в чудесном розово-белом наряде.

Очарование этого места, как ничто прежде, внезапно захватило Эрика. Он не был склонен к романтическим фантазиям, но сад незаметно овладел им, притянул к себе, изменил. Эрик проник в него через прореху в изгороди, и, сам того не подозревая, отправился навстречу тому, что жизнь приберегла для него.

Он пошел по средней аллее меж длинными, извилистыми ветвями с нежными розовыми цветами. Добравшись до южной границы сада, он опустился на траву в углу ограды, где был куст сирени, росли папоротники, а у корней синели дикие фиалки. Отсюда в четверти мили вдали виднелся дом, серая крыша на фоне темного елового леса. Он казался унылым, мрачным и далеким, с неведомыми обитателями.

На западе перед Эриком открывался широкий вид на далекие, покрытые дымкой поля и туманные синие промежутки. Солнце только что село, и мир зелёных лугов купался в золотистом свете. За долиной, полной теней, пылали холмы заката и огромные небесные шафрановые и розовые озёра, в которых могла утонуть душа. Воздух был напоен благоуханием росы и дикой мяты. В лесу раздавались быстрые, звонкие, чистые свисты малиновок.

«Это настоящий «призрак древнего мира» 6[1]5
  «Призрак древнего мира» – сборник эссе английского поэта Альфреда Остина 1902 года.


[Закрыть] – процитировал Эрик с восторгом оглядываясь вокруг. – Я мог бы уснуть здесь, видя сны и видения. Какое небо! Может ли быть что-либо величественней, чем эта кристально чистая восточная синь, эти хрупкие облака, похожие на тканое кружево? Какой головокружительный, опьяняющий аромат у сирени! Интересно, могут ли запахи опьянить человека? А эти яблони – что это такое?»

Эрик остановился и прислушался. Сквозь медовую неподвижность, смешиваясь с пением ветра в деревьях и малиновок, словно играющих на флейтах, раздавалась мелодия прелестной музыки, столь красивой и чудесной, что Эрик задохнулся от изумления и восторга. Это снится ему? Нет, музыка звучала на самом деле, чья-то рука, вдохновленная духом гармонии, вела мелодию на скрипке. Он никогда не слышал ничего подобного, и ему казалось, что не мог и никто другой – эта удивительная мелодия исходила прямо из души невидимого скрипача, рассказывая о себе почти воздушными, нежными особенными звуками, очищенными от всего земного.

Неуловимая призрачная мелодия, странно подходящая ко времени и месту – в ней был и вздох ветра в лесах, и скрытый шепот трав в росе, и светлые раздумья июньских сиреней, и радость цветения яблонь; вся душа того старого смеха, песен, слез, радости и рыданий, которые когда-то знал сад, и, помимо всего, в ней слышался жалобный, крик, будто нечто, заточенное в темнице, взывало к свободе и слову.

Сначала Эрик слушал заворожённо, безмолвно и неподвижно, застыв в изумлении. Затем его охватило естественное любопытство. Кто в Линдси мог так играть на скрипке? И кто играет здесь, в этом старом, самом пустынном из всех мест в мире саду?

Эрик поднялся и пошел по длинной белой аллее, стараясь идти как можно медленней и тише, чтобы не прервать музыканта. Он оказался на открытой поляне и остановился, вновь изумленный, с мыслью не снится ли ему сон.

Под большой ветвистой белой сиренью стояла старая прогнувшаяся деревянная скамья, на ней сидела девушка, играющая на старой коричневой скрипке. Она смотрела вдаль и не видела Эрика. Несколько мгновений он стоял и смотрел на нее. Эта картина запечатлелась у него в мельчайших деталях, навсегда оставшись в книге его воспоминаний. До последнего дня Эрик Маршалл сможет вспомнить эту сцену, словно видит ее наяву – бархатный сумрак елового леса, бриллиантовая арка небес, дрожащая кипень сирени и девушка на старой скамье, играющая на скрипке.

За свои двадцать четыре года он встречал сотни симпатичных женщин, десятки красивых женщин, наверно, полдюжины действительно прекрасных женщин. А сейчас подумал, без вопросов и сомнений, что никогда не видел и не мог представить столь изысканную красоту, как у этой девушки из старого сада. Ее красота была так совершенна, что он лишился дыхания с первого взгляда на нее.

В каждой черточке ее овального лица, напоминающего камею, отражалась безупречная чистота, присущая ангелам и мадоннам на старинных картинах, чистота, не содержащая ни малейшего намека на приземленность. Она была без шляпки, ее густые черные волосы, разделенные пробором, заплетены в две тяжелые блестящие косы, лежащие на плечах. Глаза такой синевы, какой Эрик никогда не видел прежде – нота моря в штиль, спокойный свет, что следует за закатом, свет звезд, что явились над гаванью Линдси. Они были окаймлены длинными, черными как сажа ресницами и изящно очерченными темными бровями. Тонкая кожа чистого оттенка, как сердцевина белой розы. На ней было платье без воротника с бледно-голубым рисунком, открывающее гладкую, тонкую шею; рукава закатаны выше локтей, а рука, управлявшая смычком, пожалуй, самое прекрасное в ней: идеальной формы, крепкая, белая, с тонкими пальцами и розовыми ногтями. Длинный, свисающий пучок сирени слегка касался её волос, отбрасывая колышущуюся тень на лицо, похожее на цветок.