Читать книгу "Я – борец 3"

– Сейчас прыгай! – прошептал он, и прежде чем я успел что-то понять, мы оба провалились в люк-невидимку.

Темнота. Тишина. Запах дерева и машинного масла. Мы лежали на каком-то мягком мате, а над нами закрылась крышка, наверху принялись ковырять пол мои преследователи.

– Ты кто такой? – спросил Попов в темноте. Его голос звучал уже без клоунской интонации.

– Зритель. Без билета, – честно признался я.

– Ну ты даёшь! Через вентиляцию, поди?

– Как понимаю, я не первый? – спросил я.

– И даже не в десятке, но ты дольше всех от ребят бегал. Ну, тебе пора спешить, значит, – сказал Попов. – Сейчас они оббегут, все знают, куда этот лаз ведёт, и сцапают тебя там.

Сверху продолжали раздаваться удары по люку. Попов нащупал мою руку в темноте и потянул за собой.

– Здесь есть второй выход, всегда сворачивай налево, – прошептал он. – Но тебе придётся проползти под всем цирком. А я должен вернуться на арену.

И я, кивнув в знак благодарности, пополз по узкому туннелю. В сыром полумраке, различая лишь очертания туннеля, слышал сзади, как Попова вытаскивают на свет софитов.

– Клоуна Саши тут нету! Не верите – обыщите меня! – продекларировал он под аплодисменты и смех зрителей.

А я полз дальше, глубже, дольше. Думая, для каких целей предназначен этот тайный люк? Возможно, для фокусов с исчезновением?

– Он где-то здесь! Осмотрите всё! – лютовали где-то сзади и сверху.

А я уже выбрался на свежий воздух (если воздух в цирке может быть свежим) и, прижавшись к стене здания, двинулся в противоположную сторону к забору, перемахнув через который очутился в переулке, откуда виднелась закрытая касса и вход в цирк. Этот переулок и вывел меня к знакомой набережной. Волга тихо плескалась у причала – для неё моё проникновение со взломом не было чем-то криминальным.

И я продолжил свою прогулку, как ни в чём не бывало, видя, как смотрят на меня и улыбаются встречные девушки. Я улыбался им в ответ, пока не увидел мороженщицу у холодильников под зонтиком и, попросив у неё продать мне пломбир, получил в качестве ответа вопрос:

– А что, клоунов в цирке не кормят?

Откуда она знает, что я был в цирке?..

Глава 3. Электрический пёс

– Любезная, что можно у вас купить из мороженого? – уточнил я.

– А если тебя за нос потрогать – слёзы потекут? – спросила меня с виду приличная советская женщина.

За нос? При чём тут он? И в этот самый миг я осознал, что стою перед ней в накладном носе, протягивая двадцать копеек.

– Так… – выдохнул я, снимая нос и пряча его в карман. – На арене я клоун, а за пределами цирка – советский студент, комсомолец и спортсмен. Вы мороженое по внешнему виду продаёте или для всех?

– Для всех, – недовольно буркнула она, забирая деньги и открывая холодильник, откуда повалил белый пар – горячий летний воздух столкнулся с ледяным.

– Держи! – сунула она мне пломбир.

– Смешить тоже надо учиться! – парировал я, принимая вафельный стаканчик и направляясь дальше по набережной.

В будущем любой может взять и начать карьеру комика: выйти к микрофону в городском стендап-клубе и зачитать свои шутки. А в этом времени… такое поведение – это девяносто процентов так называемого обслуживающего персонала. Точнее, его можно смело назвать токсичным. Ох уж эти странные слова из моего времени: «душный», «душнить» – придираться к мелочам; «токсичный» – человек, нарочно вызывающий негатив; «абьюзер» – тот, кто использует других сверх всяких норм. Пример последнего: если кто-то попросит вскопать огород под предлогом: «Ты всё равно без дела шатаешься».

А так называемые софт-скиллы – деловая любезность, вежливость – здесь, кажется, вне закона. Эх, Союз, Союз… в тебе так много профессионалов и так мало простого человеческого тепла. Не к близким – а просто так. Вот, например: подошёл бы я к женщине, поздоровался – она бы в ответ: «Добрый день, молодой человек! Что хотите купить?»

Но нет. Вместо этого – троллинг по принципу: «Ты чё тут с клоунским носом расхаживаешь? Клоун, что ли?»

Кстати, троллинг, троллить, тролль – это когда человек издевается, пытаясь за счёт чужих недостатков возвыситься. Хорошо хоть, что в этом времени нет камер, и за борзоту можно дать в зубы. Но что делать с женщинами? С теми, что стоят у прилавков и для которых парень с клоунским носом – единственная радость за день? Или с теми, кто не может крикнуть в очередь у цирка: «Товарищи, билетов осталось десять – не занимайте!»

Мороженое растекалось по моему внутреннему миру, сахар поступал в кровь, и я понемногу добрел. Завтра переоденусь в повседневку и снова пойду в цирк – теперь как зритель.

Ну и зачем мне этот цирк? Где животных заставляют прыгать через кольца, а судя по вони за кулисами – о них ещё и не особо заботятся… Сука.

Я откусил пломбир и понял: я просто голоден и негативлю. Даже пальцы чуть тряслись. Живот сжался болезненной пустотой, соки взыграли при одном лишь запахе жареного, плывущего вдоль реки. Ноги сами понесли меня к голубоватой вывеске «Волна», откуда доносилась песня, в которой новый поворот что-то нёс автору и ещё не иностранцу Макаревичу, а в этой реальности – даст бог – и не будет. Некоторых людей не изменить, некоторым людям лучше просто петь хорошие песни и не лезть в политику. Вот я, к примеру, занимаюсь борьбой и о международных отношениях ни сном ни духом. Но тут же на ум мне пришёл тот же Сидоров, ненавидящий Родину, учащийся в МГИМО и занимающийся спортом.

И чтобы не стать заложником голодного парадокса, я вошёл в светлое помещение кафе, где за стойкой стояла она – высокая, дородная женщина лет пятидесяти, с лицом, которое запоминалось сразу. Широкие скулы, будто вырубленные топором, нос картошкой и живые, невероятно живые глаза – карие, с золотистыми искорками, как у кота на солнце. Волосы, тронутые сединой, были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались упрямые прядки. На ней был ситцевый халат с выцветшими ромашками, а на груди значок «Ударник коммунистического труда», поблёкший от времени, но тщательно начищенный до блеска.

– Добрый день, беляши ещё остались? – спросил я, сдерживая нетерпение.

Лицо продавщицы сразу оживилось сеточкой морщинок у глаз – таких, что появляются только у тех, кто много и искренне смеётся.

– Последние два, милок, – ответила она голосом, в котором угадывались и хрипловатые нотки от постоянных разговоров через шум воды, и какая-то удивительная мягкость. – Что к беляшам: чай, газировку, квас?

– Лимонад есть?

– «Буратино» холодный.

– Давайте «Буратино», – согласился я.

– Шестьдесят шесть копеек, – выдала она цену, и я, кивнув, молча отсчитал эту сумму.

Её руки – крупные, с короткими пальцами и слегка распухшими суставами – двигались удивительно ловко. Она словно танцевала: одним движением достала выпечку, положив в бумажный пакет, другим – бутылку, третьим – подала мне всё это на подносе. Настоящий профессионал от торговли – приятно посмотреть.

Кафе не пустовало, и, пройдя к свободному столику, я наконец-то сел и сделал свой первый укус беляша в этой жизни – и мир сузился до хруста теста, взрывающегося горячим соком. Пускай жир – не самое полезное, но молодость всё прощает, даже злоупотребление жирами. И я глубже впивался зубами в эту благодать. Каждая складка фарша, каждая хрустящая прожилка теста казались даром небес. Голод отступал волнами – сначала дрожь в пальцах утихла, потом разжались сведённые мышцы живота, наконец тепло разлилось по всему телу, как глоток коньяка.

– Спасибо вам большое, – выдохнул я, возвращая пустой поднос, – словно заново родился.

Она рассмеялась – звонко, по-молодому, и я вдруг заметил, как преображается её лицо, когда она смеётся: глаза превращаются в узкие щёлочки, а морщинки становятся лучиками.

– Видать, правда с голоду помирал, – сказала она.

– Ну так, набегал аппетит.

И пока она говорила, я разглядел, как аккуратно подведены её брови – тонко, почти незаметно, но с явным старанием. И как на шее болтается тоненькая цепочка с крохотным кулончиком – возможно, единственная роскошь, которую она могла себе позволить.

Зеленоватая бутылка «Буратино» сверкала в косых лучах солнца. Я взял её с собой, чтобы пить в пути, ощущая, как еда превращается в энергию, в ясность мысли. Где-то там, за стёклами кафе, через пару дней меня ждало дело «Кобры», но сейчас, с полным желудком, под добродушный взгляд профессионала от торговли, мир казался… исправимым.

Я свернул с набережной, оставив за спиной блеск речной воды, и углубился в городские переулки. Солнце клонилось к закату, окрашивая кирпичные стены домов в медовые тона. Тени удлинялись, сливаясь в узоры на асфальте. Где-то вдалеке за спиной кричали чайки, их голоса смешивались с далёким постукиванием трамвайных колёс (видимо, идущим из Саратова в Энгельс по мосту через Волгу) и смехом детей, игравших во дворах.

А я тем временем набрел на что-то интересное – на огороженную территорию парка «Липки». Он встретил меня кованым забором, видать, ещё дореволюционным, распахнутыми воротами с такой же кованой аркой. С правой стороны было написано: «Парк культуры и отдыха «Липки». Режим работы: с 7:30 до 22:00». Люди входили и выходили из этих самых ворот: парочками, семьями с детьми. И я решил, что одиночки, вроде меня, тоже должны иметь шанс прикоснуться к культуре Саратова. Отпив из бутылки, я направился к воротам.

Я неспешно гулял по тропинкам парка. Были тут и «главные» улицы, вдоль которых размещались торговые лоточки: сахарная вата, мороженое, лимонад, выпечка. Мне после беляшей ничего не хотелось, но, глазея по сторонам, я заметил, что из деревьев тут не только обозначенные в названии липки, но и другие представители флоры. Встретились мне и два фонтана, а также кусты, подстриженные в виде Кремля с тремя башнями у юго-восточного выхода – напротив пожарной части и Дома офицеров. В главной башне зелёного Кремля показывали время часы, очень похожие на куранты. Возле других двух башен стояли памятники вождям социализма: слева – Ленину, справа – Сталину. Под вождями красовались большие буквы «СССР», а между второй и третьей башнями располагался цветущий герб Союза. Ничего не имею против, и, отхлебнув «Буратино», я продолжил свою прогулку.

Всю дорогу меня сопровождал шелест листвы и слабый, но различимый звук гитары. Мелодия была простой, даже бренчащей, но в ней чувствовалась искренность – кто-то перебирал струны куда лучше, чем это делаю я. Оторвавшись от очередного монумента (на этот раз камня с надписью «Сад "Липки" основан в 1924 году»), я пошёл на звук. И вскоре увидел их.

Под раскидистым дубом, на потёртом пледе, сидели пятеро: трое парней и две девушки. Их одежда кричала о бунте против окружающей серости: потёртые джинсы с заплатками, кожаные куртки с заклёпками, яркие банданы на головах. Один из парней – худой и длинноволосый, с острым подбородком и хищным профилем – наигрывал на гитаре что-то блюзовое. Его пальцы скользили по грифу небрежно, но точно – видно было, что играет он давно. Рядом с ним сидела девушка с короткими, выкрашенными в рыжий цвет волосами. Она курила самокрутку, выпуская кольца дыма, и подпевала хрипловатым голосом:

«А за окном дождь стучит по крыше, и кто-то снова твердит про “должен”…»

Её сосед – коренастый парень в тельняшке и голубом берете – отбивал ритм на коленях, а второй, с кудрявой шевелюрой и бородкой, лениво раскачивался в такт. Последняя девушка – хрупкая, почти прозрачная, с огромными серыми глазами – сидела, обхватив колени, и смотрела куда-то вдаль, будто видела то, что остальным было не дано. Странная компания. Ниферы, вроде, а десантура с ними сидит…

Я остановился в тени, облокотившись на дерево, но гитарист поднял голову и кивнул:

– Привет, друг! Чего встал? Подходи, садись!

Так вот как вы служивого к себе приманили – добротой и гитарой. Ну, эти качества и мне не чужды.

– Привет, ребят, да я так – послушать, – улыбнулся я.

– Подходи, только если не будешь молчать, как рыба, – усмехнулась рыжая. – Мы тут не концерт даём, а делимся.

Ниферы… Девушки совершенно не следят за словами. Ну, конечно, если бить начнут, то не с вас. А надо бы с вас. Но это вам однажды быдло объяснит лучше меня. Я же на стороне глобального добра. Саша, включай своё обаяние, софты, как ты говоришь…

– Кайфово получается делиться, – я присел на край пледа. – А что за песня?

– Это «Пикник», – ответил гитарист. – Ленинградские музыканты. Песня про то, как все вокруг знают, как тебе жить, а ты сам – нет.

Кудрявый фыркнул:

– То есть про обычный вторник.

Рыжая затянулась и протянула самокрутку мне:

– Держи, раз уж ты с нами.

Я улыбнулся широко и добродушно. Дым казался крепким, терпким, с привкусом мяты. Не тот вкус, который должны курить хиппари. И я, конечно же, отказался:

– Мама говорит: «Кто не курит и не пьёт, ровно дышит – сильно бьёт».

– Крутая мама, – перехватил сигаретку десант и затянулся, видя мой значок разрядника.

– Это ещё цветочки, – засмеялась она. – Вот вечером у Театральной можно что помощнее достать, будет вообще отрыв башки, если деньги есть…

– На фиг парня раззадориваешь, – выдал коренастый. – Не видишь – на спорте чел.

Гитарист снова заиграл другую песню другой группы, и на этот раз запела хрупкая девушка. Её голос был тихим, но пронзительным, будто тонкое лезвие:

Долгая память хуже, чем сифилис,

Особенно в узком кругу.

Такой вакханалии воспоминаний

Не пожелать и врагу.

И стареющий юноша в поисках кайфа

Лелеет в зрачках своих вечный вопрос,

И поливает вином, и откуда-то сбоку

С прицельным вниманьем глядит электрический пёс.

И мы несём свою вахту в прокуренной кухне,

В шляпах из перьев и трусах из свинца.

И если кто-то издох от удушья,

То отряд не заметил потери бойца.

И сплочённость рядов есть свидетельство дружбы

Или страха сделать свой собственный шаг.

И над кухней-замком возвышенно реет

Похожий на плавки и пахнущий плесенью флаг.

– Ребят, – оборвал я музыкантов. – Давайте без политических, а?

– А что, боишься, что комсомольский билет отберут? – спросила у меня рыжая девушка.

– Боюсь, что автор этой песни не ценит то, что ему дал флаг нашей страны. И на вашем месте я бы задумался, прежде чем петь песни тех, у кого «трусы пахнут плесенью». Потому что он, видимо, не только яйца не моет, но и рот не полощет. Или полощет, но теми же руками и той же водой.

– Ты чё, гопарь? Тебя сюда так-то никто не приглашал! – вступился за рыжую гитарист.

– Привет, друг, чего встал – подходи, садись. Твои слова? – спросил я, поднимаясь и вставая напротив компании.

– Слышь, тебя нормально, по-человечески пригласили, а ты бычишь! – первым встал десант и шагнул ко мне, чтобы быть напротив максимально близко.

Вот так оно и бывает: Девушка хрень всякую поёт, а драться будут пацаны – альфа-мэн и сигма-бой.

– У тебя слева на берете что – флаг красный или «трусы, пахнущие плесенью»?! – повысил я тон.

– Чё ты про флаг знаешь, салага?! Ты знаешь, что я в армии с такими, как ты, делал?! – спросил он, нависая надо мной.

– Надеюсь, по обоюдному согласию и все получали удовольствие? – спросил я.

И я ударил первым – коротким правым в горло. Сильно, но не смертельно. Минус один любитель неуставных отношений и минус один – по воле случая – защитник песен, оскорбляющих государственный флаг.

– Встать! – скомандовал я рыком. – Второго предупреждения не будет! Тебе, хипарь, я твою гитару на голову надену. А тебе, рыжая, твои сигареты в ухо запихаю, чтобы за словами следила, когда с незнакомыми людьми разговариваешь.

– Ничего мы… – начала рыжая, но я взял гитариста за волосы и просто поднял на ноги. Вслед за ним поднялись и его друзья.

– Слушайте сюда. Мы с вами – один народ, вы и я. Я тоже люблю музыку и посиделки под деревьями. Но зарубите себе на носу (пока вам для этого их не переломали): никто и никогда не имеет права так говорить о флаге! Даже если он служил и кого-то тут «трахнуть» хочет. – Я выдохнул, подопнув бывшего служивого. – Это понятно?

– А, сука… да. Больно, – проскрипел гитарист.

– Не больнее, чем мне это всё слушать. Сейчас забрали этого полосатого и учесали отсюда! – отдал я последнюю команду, в глубине души надеясь, что не придётся подпинывать дуралеев. Они, возможно, ребята и неплохие (один, вон, вообще служил), но отсутствие у них базовых ценностей в будущем повлечёт много-много бед.

Они собирались организованно, быстро, запуганно, поднимая и утаскивая своего друга в тельняшке. А я строго смотрел на них и поймал себя на мысли, что эти ничего не поймут из моего монолога. Я для них не патриот, а обычное быдло, выбравшее повод, чтобы почесать кулаки. Ну что ж, меня их характеристика вполне устраивает. Если такие, как я, будут сдерживать таких, как они, от подобных песен (пусть и бездумно повторяемых), пусть хоть «электрическими псами» кличут, хоть «ватой кровавой». Я такой, какой есть, и в их цвета не перекрашусь.

Медленные хлопки донеслись сзади. Я обернулся: ко направлялись трое. Я узнал их – уже видел на фотокарточках в папке о «Кобре»: Семпай, Боец и Тула. Шли ко мне вальяжно, зная, что я тут гость. Хлопал, кстати, Тула, широко улыбаясь – видимо, узнал меня.

– Дарова, Саш! А я думаю – ты не ты, говнорей щемишь?!

– Дарова. Только не говори, что эти чудики – твои друганы, – улыбнулся я, широко показывая на убегающих неформалов.

– Да не, ты чё. Семпай, вот это – Саша, он мне с фрунзенскими помог чутка, – представил меня Тула парню (один в один, как на фото).

– Ты в следующий раз говори, чтоб не помогал – чтоб полноценный подвиг случился, – отшутился я, думая, какова вероятность, что ребята просто гуляли по парку в то же время, что и я.

Слишком уж много в моей жизни случайностей. Опять же, с неформами получилось антуражно, а со стороны вообще смотрелось, словно я и, правда, гопарь. Хотя отдельно и гитары, и творческих, и особенно служивших я очень уважаю. Просто сегодня так совпало. Или нет? Или мироздание подталкивает меня в нужные места к нужным людям и решениям?

Глава 4. Экзамен

Они приблизились ко мне. Первым шагнул широкоплечий парень в чёрной кожаной куртке-косухе – его ладонь сжала мою руку в крепком рукопожатии.

– Виктор, – отрывисто представился он, прищурив карие глаза. – Но все зовут Бойцом.

Его хватка была сильной, на грани болезненной – явная демонстрация силы. Но в ГБ, бывало, жали руки и покрепче.

Следующим протянул руку Тула, дружелюбно тряхнув мою ладонь. Его рукопожатие было крепким, но не вызывающим – точный расчёт, как у карточного игрока.

Последним подошёл Сэмпай. Он был высок и, как и на фото, в тёмной рубашке. Его движения были плавными и экономичными. Он протянул руку – ладонь сухая, пальцы длинные, с аккуратно подстриженными ногтями.

– Андрей, – представился он, слегка сжав кисть. Его рукопожатие было холодным и точным, как хирургический инструмент. – Но в наших кругах зовут Сэмпаем.

Он держал мою руку на секунду дольше необходимого, изучая мою реакцию. Его серо-голубые глаза не моргали.

– Саша, – ответил я, чувствуя, как его взгляд словно сканирует меня. – А вы, пацаны, чё, гуляете, типа? Я к вам в зал хотел в понедельник вечером зайти…

– А чё ещё делать? – пожал плечами Тула.

– Раз такая встреча, можно и к нам в зал рвануть. Раз ты Тулу от троих отбил, значит, ты нам теперь друг, – предложил Сэмпай.

– Да там, и правда, он бы и сам справился. А по залу… сегодня же суббота, – осторожно заметил я. – Разве зал работает?

– Ага-ага, справился бы. Вот ключи от зала, тренер мне доверяет, – Сэмпай вытащил из кармана брюк связку ключей, демонстрируя их мне.

Тула дружелюбно подтолкнул меня вперёд:

– Погнали!

Его рука на моей спине мягко, но настойчиво направляла меня к выходу из парка. Боец шёл с другой стороны, его массивное плечо периодически задевало моё – ненавязчивое напоминание о его габаритах.

Сэмпай шёл чуть впереди, обернулся:

– Кстати, – сказал он, снова демонстрируя свою хищную полуулыбку, – после тренировки можем чайку попить.

Его интонация заставила меня внутренне напрячься. Но всё складывалось как нельзя лучше. Они рассматривают меня как потенциального бойца группы – это хорошо. Интересно, как они запоют, когда узнают, что я ещё и владею доступом к секретам Балаковского института техники?

И мы пошли через парк к остановке. Боец шёл слева, его тень на асфальте периодически накрывала мою. Тула болтал о чём-то незначительном справа, но его пальцы нервно постукивали по швам джинсов. Сэмпай шагал впереди, изредка оборачиваясь.

На троллейбусной остановке «Бабушкин взвоз» толпился народ. Мы втиснулись в троллейбус №4. Изнутри он пах вспененной резиной, что находилась на ручках поверх сидений. Чёрная губка была выщерблена «рукастыми» детьми и починена водителем с помощью синей изоленты. Мест на удивление хватило, и мы заняли кресла напротив заднего входа.

– Двери закрываются, следующая остановка – Чернышевского, – пробурчал водитель в микрофон.

За окном мелькали жёлтые хрущёвки, красные двухэтажные дореволюционные дома, детская поликлиника, павильон «Союзпечати» с афишами.

Минут через десять мы вышли из троллейбуса, так и не заплатив, проехали хорошее расстояние, но всё ещё оставаясь на Чернышевского. Дальше шли пешком мимо гастронома «Рассвет», где у подъезда толпились местные – суббота всё-таки.

– Отсюда ещё минут пять, – сказал Сэмпай, сверяясь с часами. Его голос звучал ровно, но в углу рта дёрнулась едва заметная мышца.

Мы свернули за угол пятиэтажки, и перед нами возникло кирпичное здание техникума с облупившейся вывеской. Спортивный зал находился в пристройке – низкое сооружение из силикатного кирпича с решётками на окнах. Над дверью висел самодельный деревянный щит с выточенной надписью «ДЗЮДО», где буква «О» была чуть перекошена.

Сэмпай достал ключи. Металлическая дверь скрипнула, открывая тёмный коридор, пахнущий затхлым воздухом – таким, какой появляется, когда мокрый от схваток ковёр высыхает. Ну а у дзюдоистов высыхает татами. Сэмпай первым переступил порог, щёлкнул выключателем. Люминесцентные лампы замигали, освещая татами и стены с плакатами о полезности советского спорта.

– Ну вот, добро пожаловать в наш второй дом, – улыбнулся Сэмпай, пропуская меня вперёд.

Зал «Спартака» совсем не был похож на зал того же Кузьмича: тут было чисто и ухоженно, светло, работала вытяжка. Раздевалка была отдельная и даже с душевыми и туалетами. В самом зале квадратура была примерно двести пятьдесят метров, а татами зеленоватого цвета, состоящее из листов метр на два, застилало всю площадь. С потолка свисали канаты. Точно надо будет «цифрам» посоветовать и их повесить – незаменимые вещицы для развития хвата.

У парней дзюдоги хранились тут, в специальной комнате-сушилке, где, конечно же, непривычному носу оставаться надолго не стоило – настолько, что даже слезились глаза.

– В понедельник тренер орать будет, – выдал Сэмпай. – Опять проворонили стирку.

И, как я понял из дальнейшего разговора, раз в неделю люди брали куртки домой стирать. И я заметил, что переодеваемся только Боец и я.

– А чё, пацаны, вы? – спросил я у Тулы и Сэмпай.

– У меня всё болит со вчера, – выдал Тула.

– А я что-то не в настроении. Так, может, советы подаю вам, – ответил Сэнсэй.

– Вдвоём же скучно? – спросил я.

– Да не боись, мы так, чисто на технику, – улыбнулся Боец.

Это какая-то форма знакомства по-саратовски? Нельзя узнать человека, пока с ним не поборешься?.. И форма речи «не боись» подразумевает, что Боец в разы сильнее меня или так себя ощущает. Ну что ж, буду удивлять… Причём удивлять так, чтобы это не было шибко оскорбительно для членов банды. Если уж так всё сошлось, что мы с ними встретились раньше понедельника, то ковать железо надо, пока горячо. Тренировки с «цифрами» сделали меня жёстче – теперь меня в мои семнадцать не сломать и не согнуть, особенно юниорам, коими функционеры «Кобры» являются. Профспортсмена, типа того же Сидорова, победить будет весьма непросто, а вот ребят, которые тренируются для себя всего пять-шесть раз в неделю – запросто.

И я кивнул Бойцу, мол, не боюсь и верю, что «на технику». На самом деле, после таких фраз на коврах и рингах льётся больше крови, чем обычно. Ещё никто никогда не сказал: «Братух, давай зарубимся как в последний раз, чтоб до тошноты и потери пульса, чтоб носы вбок и под глазами синяки, как у крошки-енота – на пол-лица».

Мне выделили белую куртку с драным воротником и такие же уставшие от жизни штаны. В комплекте шёл белый, посеревший от многочисленных стирок, замызганный пояс. Куртка была слегка маловата и сковывала движения, и я решил не затягивать пояс, повязав его, что называется, по-дембельски – едва-едва. Одежда Бойца же была несказанно качественней – видимо, он знал, откуда из сушилки брать. Пояс потолще и подлиннее, не то что мой – два торчащих из узла огрызка. Ну да ладно, не в поясах счастье…

И мы направились на ковёр, точнее, на татами – холодное в сравнении с уличной теплынью. А там я просто побежал по кругу, легко, не ускоряясь. Целей было две: продышаться и чтобы кожа на стопах привыкла к «полу». Как-то ещё в прошлой жизни я купил на «Озоне» книжку доктора Бубновского под интригующим названием «Болят колени – что делать?» и, прочитав её по вертикали, понял главную мысль: разогревайтесь перед тренировками. Книжку можно было дополнить мемом из соцсетей с карикатурным мужиком, грозящим кулаком в пространство, с надписью: «Разогревайся, бл***ь!» И с тех пор я разогреваюсь. Из обязательного – пять минут бега, пять минут растяжки и пять минут накатки шеи и плеч, дабы убрать вероятность травм шейно-ключичного отдела.

Разогревался ли Боец? Нет, он тупо вернулся к своим друзьям по банде, лицом даже не смотря на то, что я делаю. Ох, дружочек, если у тебя нет в запасе ещё одних лёгких, то готовься сегодня удивляться. А первичный разогрев – он же не просто разогрев, это же запуск всех процессов в организме. К слову, в теле Медведева Саши всё запускается быстро, и вот ты уже взрывной и выносливый. А вот в моём старом теле приходилось разогреваться более часа, пока тело давало сигнал, что готово. Вообще, я где-то встречал формулу, что разминаться надо десять минут плюс возраст. По этой концепции Саша должен разминаться двадцать семь минут, но у моих новых «друзей» нет столько времени – им надо показать себя быстро и качественно. И я поднялся с ковра и пошёл к троице.

– Ну что, Боец, начнём? – спросил я.

– Давайте без ударов, чисто борьба – до болевого или удушающего? – предложил Сэмпай.

Тогда у меня для вас плохие новости.

И я сократил дистанцию, стоя в своей левосторонней стойке, глаза на уровне глаз соперника, кисти перед грудью, чуть выставленные вперёд.

Удар левой в грудь прилетел, словно бревно, несомое водой до водопада, сорвалось в свой последний полёт. Тяжёлый захват за воротник мог бы переломать мне кости грудины, но такими фокусами меня было уже не удивить, и я ответил, выстрелив правой в грудину соперника, взяв такой же, как и у него, захват – столь же жёстко, столь же молниеносно. Далее все ожидают силовой возни в стойке, но я был не в настроении и, уперев правую стопу в бедро соперника, рухнул на задницу, затягивая Бойца на себя. Гард-пул – навязывание партерной борьбы без броска, минус два балла, если это не существующий в Союзе грэпплинг, и чудесная позиция, если твой оппонент впервые такое видит.

Моя левая нога обвила ближайшую ногу Бойца с внешней стороны. Непостижимая для этого времени техника «деларивы» подразумевала только два исхода: либо соперник выпрямляется и летит под моим давлением назад на задницу, либо уходит вперёд, в позицию высокой черепахи, на четыре «кости».

Что выберет Боец? Он покачнулся, оплетённый моей ногой, и изо всех сил попытался устоять, а я дал давление на «делариву», и Боец рухнул на задницу.

Усложнялась его ситуация тем, что он при этом не отпустил своего захвата – он-то и вытянул меня к нему на грудь. Боец лежал на спине, а я сидел у него на груди, смотря, что же он будет делать дальше. И он потянулся руками к моему корпусу, чтобы натянуть меня на себя и, очевидно, перевернуть, отыграв верхнее положение. Это пан или пропал. Всё потому, что отсюда прекрасно делается рычаг локтя – незамысловатое движение из начального курса борьбы. Хочу ли я выиграть быстро? Нет, я хочу задолбать. Заодно пусть почувствует, что такое не разминаться перед треней.

И я развернул свою правую ногу на стопу, поставив её у головы соперника, а после вообще забил её ему под плечо. S-маунт – не очень подходит, чтобы «мариновать», но зато более вариабельный в подвижности. Если грубо, то отсюда можно молниеносно переместиться в любой другой контроль. А когда на тебе вращаются восемьдесят четыре кило, силы тают на глазах. Что я и намеревался делать.

Мы же не боимся? Мы же чисто на технику работаем? Такая же была договорённость?

Силовой приём-переворот от Бойца я блокировал физикой и сразу же после совершил вращение на нём, разрушая напрочь его замок за своей спиной, перейдя на контроль коленом на животе. Сбивая дыхание нижнего, я снова перешёл в позицию на грудь, словно плюхаясь в кресло, услышав звучный выдох – верный знак того, что всё идёт по плану. И снова вращение, и снова колено на животе, и как следствие – очередное перемещение на самую мою любимую сидушку в этом спарринге, а по сути – удар тазом по лёгким и сердечной мышце.

Можно было бы на этом закончить, но я кувыркнулся в сторону, вставая в стойку.

– Хорош валяться, пойдём бороться в стойку! – позвал я Бойца.

И он вставал – медленно, зло, кряхтя, переворачиваясь на живот и уже оттуда, используя и руки, и ноги.

«Вот теперь ты готов к работе на технику».

И чтобы не заставлять человека ждать, я вонзился в его левый отворот куртки – точно так же, как он в начале этой схватки: жёстко, до выдоха с ноткой боли на грани стона. Перехватив его правую руку за рукав и не дав ей взять захват, я подкрутил таз под Бойца и, дёрнув вверх, вырвал спортсмена вверх, чтобы обрушить его перед собой на ковёр и снова взять контроль коленом на животе, повторив круг вращения в позициях верхнего.

Я не знаю, как он не сдался. Я бы уже капитулировал раза два – это как минимум неполезно для здоровья. И снова, уходя от партерной борьбы кувырком, я встал в стойку.

– Погнали, легко – на технику! – выдохнул я, ощущая, что моё дыхание тоже подсбилось.

Но на Бойца было страшно смотреть: красный, мокрый, дышащий, словно паровоз. Был бы он собакой – положил бы на своё плечо язык. И это случилось: он попробовал встать, и его согнуло пополам, а на пол изо рта хлынула концентрированная струя съеденного.

В ММА это называется «невозможность продолжать бой ввиду естественных выделений» – хотя когда тошнота была естественной?..