Читать книгу "Восхождение царицы"

– Довольно о мертвых, – остановила я рассказчика. – Лучше поведай, что случилось по прибытии Цезаря.

– Только с чужих слов, царица, ибо меня там уже не было. Мне хватило того, что я видел. Я твердо решил дезертировать при первой возможности. Поэтому встретить Цезаря мне уже не довелось, я лишь слышал, что он прибыл в Александрию. Феодот решил подольститься к нему, преподнеся голову и кольцо, но Цезарь пришел в ярость. Я слышал, что Феодот сетовал на неблагодарность римлянина, перед тем как сбежать.

– А где сейчас Ахилла? И Птолемей?

– Ахилла по-прежнему в Пелузии, напротив твоей армии. Птолемей мечется между армией и Александрией. Цезарь живет во дворце. Последнее, что я узнал перед побегом, – он высадился как римский магистрат, со всеми знаками отличия и власти, словно ожидал признания и повиновения. А Феодот бормотал, будто Цезарь претендует на право быть третейским судьей между тобой и Птолемеем.

Неужели это правда?

– Какова, по твоему мнению, обстановка в городе? Хорошо ли он защищен?

– Очень хорошо. Ахилла позаботился об обороне. У ворот караулы, на башнях стража, гавани перекрыты.

– Получается, Цезарь в ловушке?

– Да. Но сам он, похоже, видит ситуацию иначе. Кажется, это положение его не беспокоит.

Итак, Цезарь блокирован внутри. А я – снаружи.

Прошла неделя, потом две. Ничего не происходило. Наши армии продолжали стоять одна напротив другой, разделенные полоской пустыни, и ни та ни другая не двигалась с места. Потом появился еще один дезертир и принес новое известие: Птолемей перебрался к Цезарю, и теперь они вместе живут во дворце. (Интересно, что рассказывали Ахилле наши дезертиры? Что мы пребываем в нерешительности? Устали ждать, но не находим сил для того, чтобы навязать противнику сражение?)

День за днем мы сидели у стен под тенью пальм и ждали. Верблюды дремали, прикрыв веки с длинными ресницами, а от скал под прямыми лучами солнца исходил характерный запах перегретого камня. Нас охватила своего рода апатия: казалось, мы провели здесь уже целую вечность и останемся навсегда.

Однажды дневной свет начал меркнуть. Начальник стражи, уроженец Газы, явился ко мне и объявил:

– Готовьтесь! Надвигается песчаная буря!

Нам пришлось наглухо, в несколько слоев, закрепить пологи шатров, плотно обвязать материей все сундуки и короба, а главное – закрыть плотными повязками лица. Когда ветер принесет взвесь мельчайших песчинок, дышать можно будет только через марлю.

– Поторопись, Ирас! – велела я. – Поставь сундуки с деньгами и шкатулки с драгоценностями на расстеленный плащ, чтобы они не ушли в песок. Да, и кувшины с водой тоже. Потом закутай все это сверху, а сама иди ко мне. Накроемся вместе еще одним плащом, а поверх него набросим одеяло. Получится палатка в палатке.

Ирас сделала все это, и мы стали ждать. Ветер усилился, и вместе с его завыванием стенки шатра прогибались внутрь. Песок проникал сквозь самые крохотные щели в ткани, просачивался, почти как вода. Воздух из-за него подернулся туманной дымкой.

Песчаная буря бушевала несколько часов. Наконец к ночи она стала стихать, но мы еще некоторое время не осмеливались пошевелиться. Нам повезло, что она началась днем, когда заметны признаки ее приближения, и людям удалось подготовиться. Я уже собиралась поднять полог, но тут стенка палатки вновь вспучилась внутрь: ветер все еще оставался сильным, хотя, кажется, больше не нес с собой столько пыли. Неожиданно полог приподнялся, в проеме показались руки. Я увидела, как кто-то заползает внутрь.

– Здесь, господин, – послышался голос одного из моих стражей.

За первой фигурой проследовала вторая, тоже на четвереньках. Обе были полностью закутаны в плащи.

– Царица, – позвал страж. – Ваше величество, вы здесь?

Я откинула плащ, но оставила на лице вуаль.

– Да, здесь. Кого ты ко мне привел? Назови его имя.

– Это Руф Корнелий, посланец Цезаря.

Посланец Цезаря! Я застыла.

– Мы примем его. Встаньте и откройте свои лица.

Оба человека поднялись на ноги и откинули капюшоны. На голове Корнелия я увидела римский шлем с декоративным гребнем.

– Добро пожаловать, – промолвила я. – Что император Цезарь хочет передать царице Клеопатре?

Сердце мое стучало.

– Мой командир Цезарь говорит, что прибыл в Египет, дабы исполнить волю покойного царя Птолемея. В своем завещании царь просил Рим проследить за тем, чтобы его дети Птолемей и Клеопатра правили совместно. Поскольку воля царя нарушена, а брат и сестра воюют друг с другом, Цезарь выражает свою обеспокоенность и огорчение.

«Интересно, – подумалось мне, – что он намерен предпринять, чтобы исправить дело?»

Однако я тщательно и осторожно подбирала слова, ощущая во рту вкус висевших в воздухе песчинок, и вслух сказала совсем другое:

– Меня это тоже огорчает. Увы, предательство нередко препятствует торжеству справедливости. Например, Помпея предали, как и меня. Причем те же самые люди.

– Цезарь выслушает это дело и примет решение.

– А Цезарь его еще не принял? Мой братец наверняка нашептывает ему на ухо сладкие слова.

– Он желает услышать и твои слова. И предполагает, что они будут слаще.

Я застыла. Что это значит? Намек на взятки? На уступку Риму части нашей территории?

– Он хочет, чтобы мы поторговались? Как купцы на базаре?

Мои слова, однако, по-настоящему задели Корнелия.

– Цезарь не так глуп. Кроме того, чтобы торговаться, нужно для начала иметь товар на продажу. Между тобой и Цезарем дело обстоит иначе.

«Да как он смеет!» – с ходу подумала я, но потом сообразила, что римлянин говорит чистую правду.

Цезарь был хозяином положения, он мог забрать все, что угодно, по своему усмотрению. Торговать с ним мне и на самом деле нечем, но вот попробовать убедить его… это другое дело, совсем другое.

– Цезарь просит, чтобы ты приехала в Александрию и встретилась с ним и Птолемеем лицом к лицу.

– А даст он мне сопровождение, чтобы обеспечить безопасность? – спросила я. – Мне придется пройти через войска Ахиллы.

– Очень жаль, – промолвил Корнелий с виноватым видом, – но такой возможности у него нет. Мы не располагаем лишними солдатами.

– Они меня не пропустят.

– Но я могу поговорить с ними…

– Ты можешь поговорить, но они ответят отказом. Или согласятся, но нарушат обещание, едва я окажусь на их территории.

Римлянин смутился. Очевидно, о такой возможности он просто не думал.

– Это Египет, – сказала я, – родина предательства. Однако не расстраивайся: возвращайся к Цезарю и передай, что я попытаюсь устроить нашу встречу.

Следующие два дня ушли на ликвидацию последствий песчаной бури. Несмотря на все усилия, полностью уберечь от песка припасы и сосуды с водой и вином не удалось. Одежду и белье мы вытряхнули и проветрили, а вот выбить матрасы до вечера не успели, и пришлось ложиться на скрипучие от песка постели.

Но главной проблемой было другое: необходимо придумать способ пробраться в Александрию. Ехать открыто невозможно – надо замаскироваться. С учетом того, что мне нужно не просто попасть в город, но проникнуть в тщательно охраняемый дворец, задача казалась невыполнимой.

Я сопоставляла различные возможности. Пролезть через систему канализации? Это отвратительно и опасно. Притвориться служанкой? Слишком ненадежно. Надеть медвежью шкуру, чтобы меня привел «бродячий дрессировщик»? А если они спустят на «зверя» собак? Спрятаться в клеть со съестными припасами? В город попасть, может быть, и удастся, но не к Цезарю. В его покои еду ящиками не носят.

Я лежала на постели и тупо смотрела на устилавший пол шатра узорчатый ковер. И тут меня осенило.

– Слишком опасно, – сказала Ирас. – И не подобает царице.

– Вот поэтому никто и не заподозрит, – настаивала я.

– Ты можешь задохнуться, – предостерег Мардиан.

– Или тебя искусают блохи, – пошутил Олимпий. – На данный момент это самая большая опасность. И как, скажи на милость, отреагирует Цезарь на царицу, вылезающую из пыльного ковра и покрытую блошиными укусами?

– Может быть, он покроет следы укусов поцелуями? – пошутила Ирас, подняв бровь.

Я попыталась улыбнуться, хотя, по правде говоря, эта часть плана представлялась мне самой пугающей.

– Тебе придется снабдить меня мазью от блох, – сказала я Олимпию.

– А если Цезарь поднимет крик и его охранники заколют тебя? – спросил Мардиан.

– Нет, это невозможно. По всем отзывам, Цезарь никогда не теряет самообладания. Вряд ли человек с такой репутацией закричит от неожиданности.

– Ты обманываешь себя. Скорее всего, он подумает, что к нему явился наемный убийца. В конце концов, это куда более вероятно, чем доставленная в ковре царица.

– Значит, придется положиться на богов, – решительно заявила я. – Все в их власти.

Действительно, ничего другого не оставалось. Иного способа попасть к Цезарю не нашлось, а предугадать его реакцию или повлиять на нее у меня не было никакой возможности, хоть от этого и зависела моя судьба.

Именно тогда, Исида, я поняла, что должна довериться тебе. Когда решается вопрос жизни и смерти, когда судьба человека висит на волоске, ему приходится принимать отчаянные решения и ставить на кон свое будущее.

Я вручила его тебе, о богиня, и ты отнеслась ко мне благосклонно. Хвала тебе!

Найти отважных людей, добровольно согласившихся переправить меня в Александрию, оказалось нетрудно. Один у нас имелся – Аполлодор, купец из Сицилии, что поставлял нам ковры и палатки. Куда большие трудности ждали меня по достижении цели. Мне могли потребоваться знания и опыт, которые у меня полностью отсутствовали.

Но боги, по доброте своей, не даруют одним смертным абсолютного превосходства над другими. Поэтому у Цезаря, по многим своим качествам казавшегося сверхчеловеком, оставалась одна вполне человеческая слабость. Он был склонен к любовным утехам – или, говоря совсем откровенно, к плотским утехам.

Однако доброта богов не беспредельна: как раз в этой области мне не приходилось надеяться на превосходство. Будь то искусство верховой езды (Цезарь, по слухам, способен скакать галопом с руками за спиной), я могла бы заслужить его восхищение. Будь то языки, я могла бы поразить его знанием восьми наречий, тогда как он владел всего двумя – греческим и латынью. Будь то богатства, мое личное состояние и сокровища дворца лишили бы его дара речи. Будь то знатность – я происходила из старейшего царского рода в мире, а он хоть и принадлежал к древней патрицианской семье, но был всего лишь гражданином Рима. Но любовь! Соитие! Он имел дело с мужчинами и женщинами всех возрастов и народов, он приобрел знания и опыт, выделявшие его даже среди ровесников. А я оставалась девственницей, совершенно не искушенной в любовных делах и даже понаслышке знавшей о них очень мало – лишь то, что вычитала в книгах. Моим ближайшим другом был евнух! При мысли о возможности интимной встречи с Цезарем я чувствовала себя беспомощной.

И как смогу я отдаться ему, если до сих пор никто меня не касался? Неужели я подарю свою девственность римлянину?

С другой стороны, на кону стоит Александрия и весь Египет. Я представила себе широкую ленту Нила, неспешно текущего меж окаймленных пальмами берегов. Тянущиеся к солнцу гранитные обелиски, яркие подвижные пески под голубым небом, темные статуи древних фараонов. Да. Ради Египта я готова на все. Даже отдаться Цезарю.

Решение было принято. Значит, надо подготовиться, потому что ни за какое важное дело нельзя браться без подготовки. Я чуть не сказала «подготовить мое тело», но инстинктивно поняла: телу тут предстоит сыграть не последнюю роль, однако главное сейчас – подготовиться внутренне.

Стояли сумерки. После визита посланца Цезаря прошло три дня. Больше медлить нельзя.

Я послала за Олимпием.

Когда он прибыл, я пригласила его сесть на подушки и поужинать со мной. Благодаря Аполлодору обстановка царской палатки не ограничивалась обычной походной койкой в спартанском духе, складным столом и жаровней. У меня имелось множество расшитых или покрытых тисненой кожей подушек, узорчатых шерстяных ковров и занавесок, а украшенная серебряными нитями ширма делила шатер на помещение для приемов и спальню. Над головой висел передвижной балдахин с сеткой, служивший и для прохлады, и для защиты от насекомых.

– Превосходные фиги, – сказал Олимпий, рассматривая плод.

– Я вспомнила, что ты неравнодушен к фигам.

Он поднял бровь.

– Чувствую, что ты хочешь попросить меня об услуге!

– Тебя невозможно одурачить, Олимпий, – сказала я, используя одну из безотказных уловок – лесть. Никто никогда не признается в том, что не имеет чувства юмора, и в том, что падок на лесть. – Что ж, по правде говоря, мне нужен медицинский совет. Ты ведь мой личный врач, не так ли?

– Да, и это честь для меня.

Он ждал продолжения.

– Если бы я стала возлюбленной Цезаря, – невозмутимо спросила я, – что бы это значило с медицинской точки зрения?

Он чуть не выплюнул фигу, которую жевал с таким удовольствием. Я даже удивилась: обычно Олимпия невозможно ни поразить, ни смутить.

– Ну, это значило бы… хм, что ты родишь от него ребенка.

– Но почему? От других любовниц у него нет детей. Ни от Сервилии, ни от Муции, ни от Постумии, ни от Лоллии. И у его нынешней жены тоже нет детей. Ни одна из его жен не родила ему детей, кроме первой. Может быть, он не способен стать отцом?

– А может быть, он проявлял осторожность и не допускал этого, поскольку все названные женщины замужем? – Олимпий покачал головой. – Ты хочешь сказать, что ляжешь в постель этого отвратительного старого распутника? Какой ужас!

Он смотрел на меня, как строгий дядюшка-опекун на беспутную племянницу.

– Что тут ужасного? Будь он так отвратителен, он спал бы один. Судя по слухам, это бывает не часто.

– Власть делает привлекательными даже уродов, – гнул свое Олимпий.

– Женщины ложились с ним в постель задолго до того, как он обрел власть, – настаивала я.

– Он старый!

– Ему пятьдесят два.

– Разве мало?

– Он способен проплыть милю в полном вооружении. Это, по-твоему, старость? Много ты знаешь молодых людей, способных на такое? Сам-то ты сможешь?

– Нет, – нехотя признал он. – Значит, ты твердо решила сделать это?

– Я готова сделать это, если будет необходимо. Улавливаешь разницу?

Он сидел, надувшись, как ревнивый любовник.

– Так вот, мне нужен твой совет. Желания зачать бастарда у меня нет. И я слышала, что существуют травы… снадобья…

– Да, – пробормотал он. – Есть одно растение из Кирены – сильфион. Его сок используют как раз для этого. А на крайний случай – мята болотная, действует безотказно и растет повсюду. Ты, как я понимаю, хочешь, чтобы я дал тебе снадобье?

– Да, и не только это. Мне нужно кое-что еще. У нас тут армейский лагерь, а где армия, там и проститутки. Я хочу поговорить с самой искушенной из них. В общем, с царицей блудниц.

– Одна царица с другой? – решился пошутить он.

– Да. Мне необходимо кое-что узнать.

– Ну что ж, – сказал он, поразмыслив. – Думаю, я знаю, кто сумеет тебе помочь.

– Похоже, Олимпий, – заметила я, – ты знаешь ее так хорошо, что дашь личную рекомендацию!

– Я пришлю ее к тебе сегодня ночью, – хмуро буркнул мой врач.

– За что Цезарь будет тебе бесконечно признателен, – беззаботно обронила я.

Олимпий фыркнул. В тот момент он был опасно близок к тому, чтобы утратить чувство юмора.

Я уже потеряла надежду дождаться обещанной гостьи, переоделась в ночное платье и в тусклом свете чадящих масляных ламп читала «Комментарии» Цезаря, пытаясь понять, что он за человек. К сожалению, они написаны в нарочито обезличенном стиле, и автор даже не называл себя по имени, как сторонний наблюдатель. Неужели он настолько замкнут? Для моей затеи это не сулило ничего хорошего.

Но тут у входа в шатер что-то зашевелилось, а потом Ирас просунула голову и сказала:

– Там какая-то женщина, она назвалась Иехошебой. Говорит, что явилась по вызову к царице.

– Впусти ее, – распорядилась я, мигом сообразив, кто такая эта Иехошеба.

Я решила не переодеваться и едва успела набросить легкое покрывало, как передо мной предстала эта особа, воистину достойная титула царицы блудниц.

Прежде всего, она была красива как богиня изобилия: по сравнению с обычной женщиной она обладала всеми атрибутами красоты в избытке. Казалось, что волосы у нее вдвое гуще, цвет их вдвое более насыщенный и глубокий, локоны завиты вдвое плотнее. Черты лица поражали изысканной утонченностью, изумительно ровные зубы блестели, как жемчужины. Ее тело скрывала одежда, но по одним лишь очертаниям, равно как по великолепной коже и идеальной форме рук, я могла догадаться, что и оно безукоризненно.

– Благодарю тебя за то, что пришла, – сказала я. – Всегда приятно увидеть прекрасное произведение природы.

Она и впрямь казалась таковой.

– И мне хотелось увидеть тебя вблизи, – отозвалась она с подкупающей простотой.

«Да, подкупающая простота», – отметила я. Надо запомнить.

– Мне нужна твоя помощь, – напрямик заявила я. – У тебя немалый опыт в том, в чем я совершенно несведуща. – Я помолчала и продолжила: – Речь идет об искусстве заниматься любовью с мужчинами.

– Рада слышать, что ты признаешь это искусством, – отозвалась она. – Ведь многие полагают, что если любовью занимаются все подряд, то это и доступно любому в равной мере, и учиться тут нечему. Ничего подобного! Ходить тоже умеют все, но не на каждого приятно смотреть.

– Расскажи мне, – потребовала я. – Расскажи обо всем.

Я не могу пересказать все ее слова. Большинство их основано на здравом смысле. Не раздеваться в холодном помещении. Не допускать прерывания акта. Не заговаривать о посторонних делах. Не заводить речь о других женщинах. И никогда, никогда не спрашивать: «Ты любишь меня?» Второй наихудший вопрос: «Ты придешь ко мне снова?» Такие вопросы задают только дуры.

– У каждого мужчины есть представление об идеальной женщине, и ты должна заставить его увидеть в тебе свою мечту, – учила она. – Сложность состоит в том, что идеальный образ для конкретного мужчины найти не так-то просто. Зачастую мужчина и сам не различает его, лишь неосознанно тянется к своей мечте. Чтобы разгадать загадку, мало ума, нужна особого рода одаренность. Великие куртизанки были гениально одарены именно в этой области. Они видят нечто, сокрытое в глубине души другого человека, извлекают тайное на свет, придают ему форму. Такова магия любви. Не думай, будто секрет обольщения в мастиках, благовониях или каком-нибудь любовном зелье. Истинное волшебство – умение выманить тайное желание на поверхность и вдохнуть в него жизнь. Но помни: оживляя сокровенное, творя это чудо, ты преображаешь не только мужчину, но и себя. Значит, не исключено, что ты тоже полюбишь. Ибо и мужчина способен пробудить твою сокровенную мечту. Такая возможность есть всегда.

– А случалось ли это когда-нибудь с тобой? – спросила я вдохновенную проповедницу любви.

– Нет, – честно призналась она. – Но ведь всегда веришь, что это будет в следующий раз!

Куртизанка откинула голову и рассмеялась манящим, обманчивым, чарующим смехом, а потом указала на мои сундуки:

– Дай мне взглянуть на твои наряды. Помни: это твои инструменты!

После ее ухода я почувствовала еще большую растерянность. Раньше я полагала, что проблема лишь в моем неведении, что я овладею искусством обольщения, когда мне расскажут о нем. Теперь же поняла: любовная наука не в пример сложнее обычных ремесел и для успеха в ней необходим особый талант. Может быть, нужные задатки во мне имеются, но до встречи с Цезарем я никак не успею их развить. Я ощущала себя жертвой, обреченной на заклание.

Глава 12

Я знала толк в изысканном убранстве и к выбору ковра отнеслась с особым вниманием – Цезарь должен был оценить мой дар. Я озаботилась сравнением достоинств пурпурной нити Каппадокии с золотой нитью Аравии и прочими, столь же весомыми вопросами. Я выбирала ковер целый день, а все потому, что в глубине души старалась подальше отодвинуть неизбежное – встречу с Цезарем. Но затягивать дело до бесконечности было невозможно.

Теперь ковер, упрятанный в чехол, лежал у моих ног, я сидела с понурым видом в рыбацкой лодке, а Аполлодор, стараясь держаться на безопасном расстоянии от берега, налегал на весла и направлял суденышко на запад. К Александрии.

Я видела огни вражеских костров и поднимавшийся над ними дым. Вскоре мы миновали неприятельский лагерь, и берег превратился сначала в линию безлюдных песков, а потом стал покрываться зеленью. Мы приближались.

Моряки, подплывающие к Александрии, в первую очередь замечают маяк. Однако я этой картины не увидела: задолго до появления маяка я забралась в ковер, и Аполлодор надежно обвязал его.

Я оказалась заключенной в темный шерстяной кокон, пахнущий сладковатой пылью. Я ничего не видела, но ощущала, как приподнимается и опадает на волнах лодка. Когда качка усилилась, я догадалась, что мы уже на входе в гавань: даже в хорошую погоду волнение там сильнее, чем в открытом море, поскольку волны разбиваются об основание маяка.

Из-за того, что нас подбрасывало на волнах, меня стало подташнивать. Я не могла сдержать слабой улыбки: целый день выбирала ковер, а теперь рискую в один миг его испортить.

– Какое впечатление это произведет на Цезаря! – сказала я себе. – Очаровательный подарочек, ничего не скажешь.

Оставалось лишь закусить губу и заставить себя забыть о качке. Неизвестно, чем бы все это кончилось, но тут мы вошли в спокойные воды. Лодка перестала дергаться и подскакивать, а до моего слуха донеслись приглушенные ковром голоса. Тем же путем плыли и другие лодки.

Разумеется, иначе и быть не могло: дворец нельзя отрезать от мира, он нуждается в постоянном подвозе провизии и топлива. И уж конечно, стража не обратит внимания на одну небольшую и ничем не примечательную лодку.

Я услышала, как Аполлодор добродушно переговаривается с лодочниками, в то время как наша посудина легко скользит по неподвижной воде. Потом дерево стукнулось о дерево, и лодку снова сильно качнуло, когда Аполлодор выбрался из нее на берег. Теперь он не греб, а тянул ее на веревке вдоль канала – скорее всего, главного. Он пересекал город с юга на север, соединяя озеро с дворцом.

Который сейчас час? Судя по оживленному движению на воде, еще день; но мне хотелось, чтобы время клонилось к закату. Чем позднее я доберусь до покоев Цезаря, тем вероятнее, что он будет один.

Мы скользили по водной глади, а потом вдруг остановились. Должно быть, это вход на территорию дворца. Зазвучали приглушенные неразборчивые голоса: Аполлодор объяснялся с дворцовой стражей. Что он им говорит?

О Исида, должно быть, ты вложила в его уста нужные слова. Я услышала, как Аполлодор рассыпался в благодарностях, и перекрывающая канал железная решетка со скрежетом поднялась, давая нам проплыть.

Я почувствовала, как привязывают лодку. Потом наступила тишина: ничего, ни голосов, ни движения. Через некоторое время мне уже казалось, что я задыхаюсь. Плотно скатанный ковер не позволял наполнить легкие, а неподвижность раздражающе дезориентировала.

Должно быть, я либо заснула, либо впала в забытье, потому что совершенно ничего не помню до того момента, как пришла в себя от тряски. Ковер (и меня внутри него) куда-то несли. Я не знала, Аполлодор это или кто-то другой, и старалась расположиться естественно, чтобы ничто – за исключением веса – не выдало моего присутствия. Что касается тяжести, мы с Аполлодором заранее придумали объяснение: будто бы в ковер завернуты золотые сосуды в дар Цезарю.

Я пыталась вытянуться так, чтобы никакие подозрительные выпуклости не были заметны. Однако если бы я застыла слишком прямо, это выглядело бы неестественно, так что мне приходилось изгибаться в такт шагам, насколько позволял позвоночник.

Казалось, моя шея вот-вот хрустнет, а голова на каждом шагу ударялась о внутреннюю поверхность скатанного ковра. В сочетании с духотой это грозило самым настоящим обмороком; перед моими глазами уже вспыхивали звездочки.

Мы снова остановились. Я услышала тихие голоса, потом более громкие. Судя по тону, люди спорили.

Заскрипела дверь.

У меня перехватило дух. Голоса зазвучали снова. Я почувствовала, как меня положили на пол, и ощутила тянущее усилие, когда разрезали крепление. А затем внезапно кто-то дернул ковер за край, он развернулся, и я выкатилась наружу, на скользкий пол из оникса. Мне не сразу удалось опомниться и остановиться. Первое, что я увидела, – две мускулистые ноги в римских военных сапогах.

Я села, мой взгляд быстро взбежал вверх по кожаным ремням облачения, по сверкающему панцирю, и я посмотрела в лицо стоявшего надо мной человека.

Лицо Цезаря.

Я знала его по бюстам и портретам. Они прекрасно передавали черты, однако ни один художник или ваятель не сумел запечатлеть ту сдержанную, грозную мощь, которой дышал весь его облик.

– Приветствую тебя, – произнес он.

Голос его был тихим – почти шепот, однако не тот шепот, как если бы Цезарь боялся подслушивающих. Нет, то был шепот человека, не имеющего нужды повышать голос, ибо окружающие и так напрягают слух, дабы уловить каждое его слово.

И все же я заметила промелькнувшую по его лицу тень удивления, полностью скрыть которое не удалось даже ему.

Он наклонился, взял меня за руку и помог встать, поражая своей спокойной уверенностью: ведь мне ничего не стоило ударить его ножом. Но вместо того я поднялась и оказалась с ним лицом к лицу.

Все мои страхи отступили, теперь стало не до них. Следовало сориентироваться в происходящем, а я еще нетвердо держалась на ногах после путешествия в ковре и едва справлялась с головокружением. Снаружи было темно, покои освещались масляными светильниками. Сколько прошло времени? Как долго мы ждали допуска к Цезарю? По-видимому, он сейчас один. Неужели это возможно?

– Подарок от царицы Египта, – промолвил Аполлодор, указывая на развернутый ковер.

Цезарь ступил на него, пригляделся и сказал:

– Но он не египетский.

– Зато я египтянка, – прозвучал мой ответ.

Цезарь воззрился на меня. Он смотрел так, будто сдерживал насмешливую улыбку.

– Ты тоже не египтянка, – сказал римлянин совершенно бесстрастно.

Невозможно определить, о чем он думал, но эта насмешливая бесстрастность не казалась холодной. В ней явно было что-то притягательное.

– Конечно, Цезарю известно, что наш род происходит из Македонии, но я царица Египта и впитала в себя дух своей страны.

– Так ли это?

Цезарь обошел меня вокруг, словно я была деревом, укоренившимся и растущим в его – моих – покоях. Ибо я поймала себя на том, что ощущаю себя незваной гостьей в собственном дворце.

– Тебе нравятся черепаховые двери в этой комнате? – спросила я гораздо смелее, чем чувствовала себя. – Мне они всегда нравились. Кто у кого в гостях, ты у меня или я у тебя?

Тут он рассмеялся, но лицо его сохранило особую настороженную сдержанность власти.

– Наверное, то и другое. Думаю, тебе придется просветить меня насчет подобных тонкостей. Я ведь всего лишь невежественный римский варвар.

Он сел, выбрав стул с твердой спинкой.

Я предпочла не реагировать на такие слова и вместо ответа сказала:

– Я прибыла по твоей просьбе.

Цезарь поднял бровь.

– Да, и откликнулась на нее очень быстро. Признаюсь, ты сумела произвести на меня впечатление. Сильное впечатление. – Он кивнул, подтверждая сказанное.

– Мне говорили, что ты ценишь скорость.

– Выше многого другого.

– А что еще ты ценишь?

– Фортуну. И смелость, позволяющую ее ухватить.

Он откинулся назад и скрестил загорелые мускулистые руки.

– Я слышала, ты игрок. Переходя Рубикон, ты сказал: «Жребий брошен».

– Ты о многом наслышана.

– И твоя отвага была вознаграждена, – продолжила я, хотя, по правде сказать, слышала я не так уж много, и на этом мои познания о нем почти заканчивались.

– Как, надеюсь, будет вознаграждена и твоя, – сказал он.

– И я надеюсь.

Наконец-то он улыбнулся.

– Смелость – сама по себе награда. Она дается лишь немногим избранным.

Я как будто слышала собственные мысли, чудесным образом произнесенные вслух другим человеком.

– Нет, но она и приносит награды. Многие дары достаются лишь тем, кому хватает смелости их взять.

– Довольно слов, – сказал он и сделал Аполлодору знак удалиться.

Тот поклонился и покинул покои. Цезарь повернулся ко мне.

Наступил решающий момент. Сейчас он протянет руки и овладеет мною, как овладел Галлией и Римом. Я собралась с духом и приготовилась.

– Почему ты посылала припасы Помпею? – прозвучал неожиданный вопрос.

До этого я не поднимала глаз, ожидая его действий. Теперь я видела, что он смотрит на меня и прекрасно понимает, чего я жду, но не слишком этим интересуется. Наверное, моя готовность оттолкнула его или просто позабавила; невозможно определить.

– Пришлось, – сказала я. – Великий Помпей был покровителем моего отца.

– А как насчет его сына Гнея Помпея?

– Что ты имеешь в виду?

– Он твой союзник? Чем ты обязана ему?

– Ничем.

– Хорошо. Я собираюсь убить его. И не хочу, чтобы из-за него ты стала моим врагом.

«Я собираюсь убить его». Эти слова прозвучали так беззаботно, словно он сказал: «Я собираюсь на рыбалку». Мне вспомнился рассказ о том, как Цезарь пригрозил убить одного трибуна, дерзнувшего потребовать от него отчета в расходовании казенных средств. При этом он добавил: «Имей в виду, молодой человек: мне более неприятно об этом сказать, чем сделать».

Теперь я чувствовала, что такая история похожа на правду.

– Делай как тебе угодно, – услышала я собственный голос.

– О, ты даешь мне разрешение? – сказал он. – Любезно с твоей стороны.

– Я здесь не для того, чтобы обсуждать Помпея. Я здесь, потому что меня незаконно сместили с трона и потому что в твоей власти восстановить справедливость. Мой брат и его советники-злодеи…

Цезарь поморщился.

– Пожалуйста, не надо использовать затасканные и ничего не значащие слова. Признаться, мне нет дела до того, добры они или злы, но эти люди бесчестны и, хуже того, не умны. Не беспокойся, ты вернешься на трон – я за этим прослежу. – Он помолчал и добавил: – Как ты сама только что сказала, смелость приносит награды. А ты проявила немалую отвагу.

– Благодарю тебя, – кивнула я, хотя вовсе не была уверена, что ему можно доверять.

– Теперь, когда мы все обсудили, – промолвил Цезарь, – дай мне твою руку в знак дружбы и союза.

Я протянула руку, и он ухватил ее обеими своими – к моему удивлению, кисти у него были хоть и сильные, но маленькие.

– У тебя никогда не будет повода усомниться в моей верности, – пообещала я.

– Верность – редкое качество. Особенно среди Птолемеев.

Казалось, будто передо мной уже другой человек: тон и выражение лица смягчились, только в глубине глаз сохранялась настороженность. Он сидел, расслабившись, хотя правая ладонь лежала недалеко от рукояти меча.

– Я хотел бы верить тебе, – произнес Цезарь со всей искренностью. – Мое слово нерушимо, но до сих пор я еще не встречал человека, который бы так же твердо держал свое.