Читать книгу "Колесо Судьбы"

Сов я создавала постоянно – вернее не сов, а как бы фантомы-чучела. И буквально за месяц так отточила мастерство, что миракли не распадались неделю, а то и две. Фальшивые совы стояли недвижно на полках, но с их помощью я узнала немало интересных фактов. Например, что дядя Эдуард и магистр Крон собираются приехать в Элизеру, чтобы здесь вдали от любопытных глаз обсудить какие-то давние семейные дела, это я узнала заранее тоже с помощью своих псевдо-чучел. Как я поняла из подслушанного – секретные разговоры были связаны с дядей Кенриком и со смертью моего отца.

* * *

В семье нашей полно тайн. Например, сколько я ни старалась выпытать, мне так никто и не рассказал, как погиб мой отец. Его я помню весьма смутно, помню, как он склонялся надо мной, и каштановые его кудри с золотым отблеском касались белого виссона над моей колыбелью. Когда я рассказывала об этом видении моей матушке, она всякий раз говорила, что это всего лишь миракли, которых присылал мой дядя Кенрик, а не подлинно мой отец. Однако этот смутный образ я хранила до тех пор, пока меня не отвели в семейный склеп королей Ниена. И здесь, глядя на мраморное надгробие, я уже навсегда окончательно поместила в память мраморного принца Лиама – сжимающего тонкими полупрозрачными пальцами рукоять двуручного меча, его белое с голубыми мраморными прожилками лицо с выпуклыми закрытыми веками, завитки волос, украшенные тонким венцом Второго наследника. Под большим секретом наша старая кухарка Марта поведала мне, что принца Лиама убили в Златограде, столице империи Игера, во время принятия Лживого договора, убили вместе с придворными из Ниенской свиты. И чуть не убили самого Эдуарда, а Кенрика тогда изувечили. Но кто именно убил Лиама, так и осталось тайной.

Тайну можно хранить долго и весьма успешно, но только до той поры, пока вся семья не соберется за пиршественным столом – на свадьбу или на похороны. На свадьбе дяди Эдуарда я не присутствовала из-за малости лет, а вот на похоронах короля Эддара сподобилась. Старый король был не так уж и стар, и мог бы прожить еще лет десять или даже двадцать – ибо за день до смерти еще ездил на охоту, а вечером устроил пирушку в большом зале Ниена. Веселье внезапно перешло в ссору между королем и его братом магистром Кроном, великими магиком и Великим Хранителем королевства Ниен. Ссора была страшной, Эддар грозил Крону изгнанием и смертью, потом уже на рассвете вскочил на коня и умчался. Что случилось дальше, никто не ведал – королевского жеребца нашли павшим на дороге недалеко от Элизеры, а тело короля, уже остывшее, – в придорожных зарослях крапивы, все в засохшей крови и черных ранах – но то были не следы мечей и кинжалов, это были укусы змеиных фантомов черной магии. Придворный медикус насчитал как минимум семь ран. Самой страшной была черная дыра на голове – удар пронзил череп насквозь от виска до виска, забрызгав лицо кровью и мозговой жидкостью.

Тело короля, в одной белой рубахе, лежало на леднике в подвале, дверь не закрывали, и вся замковая челядь бегала смотреть на убиенного. И я вместе с ними.

Эддар был уже сам на себя не похож, и я никак не могла соединить тело на деревянных носилках, установленных на леднике, с моим таким веселым и сильным дедом Эддаром, что держал меня когда-то на коленях или поднимал высоко-высоко чуть ли не к самому потолку, и я притворно повизгивала от страха. Я смотрела на убитого, и у меня клацали зубы – то ли от холода, то ли уже от ужаса смерти. Но я смотрела и не уходила – неведомая сила как будто приковывала меня к полу. Внезапно дверь распахнулась, и в ледник пошел Великий Хранитель Крон. Вместе с ним – мой дядя Эдуард, которого отныне до коронации надлежало именовать «наш будущий король».

Крон молча посмотрел на меня и слегка мотнул головой в сторону двери. Я проскользнула в коридор, съежившись, пытаясь сделаться незаметной.

– …не понимаю, куда исчез королевский оберег, – долетел до меня голос Крона, пока дверь закрывалась.

На другой день допрашивали слуг – они клялись магическими клятвами, что никто из них не сопровождал короля, поскольку тот никого не кликнул с собой в ранний час, когда ускакал из замка. Королевская охрана тоже на допросе показала, что никто Эддара не сопровождал по причине внезапности его отъезда. Заговоренную куртку он не надел. Но королевский оберег у него, как всегда, имелся на шее. Король Ниена носит его, не снимая, от коронации до смерти. Теперь этот амулет исчез. А жеребец Эддара, его быстроногий Бешеный был убит ударом кинжала в шею. Значит, убийца подобрался к всаднику вплотную.

Расспросы эти были непоследовательны и суетливы, слуги передавали друг другу вопросы, каковые задавал им начальник королевской стражи Бернардо. Перепуганные сервы опасались, что кого-то из них обвинят в пособничестве сознательном или случайном. Однако Бернардо ни на кого так и не указал после допросов. Крон пребывал в мрачном настроении, Эдуард, так внезапно ставший королем, – в растерянности. Овдовевшая королева заперлась в своей комнате и никого не желала видеть.

* * *

Эддара хоронили на пятый день после его смерти – как положено по обряду, чтобы нечаянно не замуровать в саркофаге обездвиженного с помощью магии. Хотя какое обездвиживание, если у короля голова пробита насквозь?

Похоронная процессия трижды обошла вокруг города. Ожидалось, что все жители Ниена явятся проводить Эддара Счастливого в последний путь – ведь именно Эддар одолел имперское войско в битве у Драконьего камня. Так, во всяком случае, уверяли менестрели, прибывшие на похороны со всех уголков Ниена. Но горожане отсиживались по домам – лишь несколько десятков члена Городского совета да их домашние сопровождали процессию. Да еще следом за придворными и гвардией тащились мальчишки и подростки из Черных рядов – ожидалось, что Эдуард Добрый по вступлении на трон будет разбрасывать мелочь, а на Ратушной площади накроют столы для народного угощения. И монетный дождь, и угощение – все было устроено по обычаям Ниена, чин по чину, и на пир люди, наконец, выползли из своих домов, мужчины, повязав на руки черные ленты, женщины – накинув черные шали. Они не то что бы не желали проститься с правителем, или выпить чару вина на поминальной трапезе, – но сама его кончина вызывала кривотолки и страх перед неведомой силой, с такой легкостью убившей правителя королевства, где во всем полагались на силу магии. Если одним ударом удалось сломать самого Эддара, которого всегда и везде оберегали чары Хранителей и королевский оберег, созданный самим Кроном, то, что станется с обычными смертными? Вся защита бедняков – дешевые амулеты, купленные на лотке уличного магика первого круга, который торгует своими заговоренными побрякушками по три грошика за пару.

По городу черными призраками бродили слухи.

И от одного человека к другому тек шепоток: короля убил Кенрик, третий, отмеченный Злой Судьбой сын Эддара. Сильнее Кенрика нет и не было магика, и черную магию он пользовал с раннего детства – еще с легендарной осады Элизеры. Да вот только Кенрик уже несколько лет как покинул Ниен и обратно не возвращался. Но никакие доводы убедить перепуганных людей не могли.

«Вернулся, сам видел, как крался в ночи, притворившись черной собакой», – шептал какой-то старик с красным носом и слюнявыми губами.

«Миракля подослал, своего двойника, только ростом в два раза выше», – уверял торговец корзинами на базаре.

«Он теперь вокруг замка ходит, ищет, кого следующего убить, – поддакивала краснощекая молочница с закатанными до локтей рукавами белой рубахи. – А из пасти у него зуб торчит, один-единственный, и весь в крови».

Чепуха стопудовая, но если взрослые какую-нибудь ерунду себе придумают, будут держаться за нее когтями и зубами, потому что никак не могут признаться, что ошибались. По их разумению, это дети всегда ошибаются, а как только волосы начнут расти в тех местах, где прежде не росли, так соображение тоже сразу перейдет на новый уровень.

* * *

Похороны Эддара обставили с изрядной пышностью – насколько эту пышность мог позволить себе Ниен, после Драконовой схватки еще не сумевший вернуть прежние доходы с маноров и пошлины с порта. У нас с матушкой платья были из черного бархата, расшитые мелким черным жемчугом по вороту, но многие придворные дамы изображали скромниц в балахонах из тафты и сукна, надеясь еще долго их донашивать как обычную домашнюю или рабочую одежду. Эдуард сидел во главе стола, черный его колет, расшитый серебром и золотом, украшала массивная золотая цепь с тремя крупными изумрудами – символ королевской власти Ниена, хотя Эдуард еще не было коронован – торжества назначены были на пятнадцатый день после смерти деда. Мой дядя Кенрик на похороны не прибыл, его кресло пустовало. Зато приехала Тана – супруга императора Игера-Гиера. Ее усадили за стол рядом с пустующим креслом Кенрика. По другую руку от нее уселся магистр Крон, как будто собирался стеречь строптивую гостью. Лицо Таны, покрытое дорогими гармскими белилами, выглядело моложаво, насурмленные брови изображали легкое удивление, а вот сама она безобразно располнела, будто обжористая торговка пышками, отчего казалось, что в ее кресло кто-то напихал с десяток пуховых подушек.

– Отчего же наш обожаемый Кенрик не приехал на похороны отца? – Тана указала серебряным ножичком в сторону пустующего кресла. – Или за ним не посылали? Или его не нашли? – Тана едва заметно улыбнулась. – А может… – Тана слизнула с ножика каплю соуса с укропом и каперсами, – Кенрик ко всему этому причастен? Почему иначе его нет среди нас?

– Что ты такое говоришь, Тана? – Некоронованный король отложил тонкую льняную салфетку, которой только что промокнул губы. – Всем известно, что мой брат уехал из Ниена более одиннадцати лет тому назад.

– Никто не знает, что может прийти на ум Кенрику, ты сам, мой добрый Эдуард, признал лично, что Кенрик был виновен в смерти Лиама и твоей свиты. Неизвестно, что поделывал Кенрик, пока скитался в изгнании. Так что разузнай о нем все в подробностях хорошенько.

Эдуард поднял руку, виночерпий тут же наполнил его золотой, украшенный рубинами и жемчугом кубок до краев.

– Во-первых, ты сама знаешь, что мое признание о вине Кенрика – чистейшая ложь, – король сделал большой глоток.

– Нет, не знаю. Если ты признал вину Кенрика, выходит, он виновен…

– Во-вторых, – перебил ее Эдуард, – никто не изгонял Кенрика из королевства. Он уехал сам, и вернется, когда пожелает.

– Так, может, он уже и вернулся, как раз накануне смерти короля Эддара? – со значительным видом округлила глаза Тана.

– Мне точно известно, что Кенрик не возвращался, – заявил Эдуард.

Лара хотела что-то сказать, но Крон протянул в ее сторону руку, несколько синих огоньков сорвались с его пальцев и окутали губы моей матери.

Тана же как будто не замечала растущего напряжения за столом, намеренно добиваясь скандала. Демонстративно она сняла с блюда зажаренную перепелку и принялась обгладывать крошечную тушку, вонзая в коричневую кожу ослепительно белые зубки.

– А мне известно, что Кенрик способен на любое зверство, лишь бы добиться своего. Он убил собственного сына, чтобы досадить императору Игеру и сокрушить магистра Брина. Но вот самое смешное! Его жертва оказалась напрасной. Империя Игера осталась несокрушимой, мы под властью моего супруга Игера-Гиера теперь втрое сильнее прежнего.

Про убийство ребенка я услышала впервые. Но по тому, как помертвело лицо моей матушки, я поняла, что Тана сказала правду. Или часть правды.

Король Эдуард поднялся.

– Дорогая сестрица, – обратился он к Тане. – Передай своему супругу императору Игеру-Гиеру, что условия для прохождения Гадючьего перевала остаются прежними. Я не намерен менять ни слова в договоре моего отца.

– Я передам, – Тана тоже поднялась. – Но я не уверена, что мой супруг император Игер-Гиер захочет сохранить договор в прежнем виде. Обстоятельства изменились. Ты – не Эддар. И твои магики слабы.

Едва Эдуард вышел из залы, как Лара кинулась за ним. Вдовствующая королева тоже поднялась и попыталась заступить дорогу Тане, она что-то сказала своей дочери, но что именно, я не расслышала. Зато отчетливо услышала ответ Таны:

– Орден палачей не имеет власти в наших землях.

И в сопровождении своей свиты – восьми тощих и старых теток, облаченных в черное сукно, с обмотанными черными вуалями головами, супруга императора покинула залу.

* * *

А я помчалась вслед за матушкой, меня распирало от любопытства. Озверина выпить и не встать! Очуметь, обвинения! Надо ж столько говна насрать, и все за один обед! Обвинения, которыми плевалась Тана, касались не только смерти моего деда, но и гибели моего отца. Когда я влетела в королевский кабинет, где совсем недавно выслушивал членов королевского совета покойный Эддар, я застала матушку мою в страшном гневе. Некоронованный король расхаживал взад и вперед по кабинету, а Лара выкрикивала яростные проклятия:

– …чтобы ее волки сожрали! Чтоб ее хвороба выдушила! Зачем вообще эту толстую суку допустили в наш дом?

– Она – дочь Эддара, – напомнил Эдуард, – я не мог не пригласить сестру на похороны родного отца.

– Она – женка Гиера, и кто знает, может быть, лично она вонзила клинок в тело Лиама. Я ничему не удивлюсь. Ни-че-му.

– Хватит! – повысил голос Эдуард. – Не приписывай Тане свои грехи. Сразить Лиама мог только сильный магик, а Тана магической силой не обладает. Я знаю, что ты пыталась прикончить Кенрика, но, на счастье, твой удар не достиг цели.

Лара хотела возразить, но в этот момент в комнату вошел Крон. Он плотно прикрыл за собой дверь, огляделся, увидел меня.

– Принцесса должны присутствовать? – обратился он к Эдуарду с таким видом, будто я оглохла и не могла его слышать.

– Если не будет задавать лишних вопросов.

– Я спрашиваю, зачем эту тварь пустили в Ниен? – вновь принялась бушевать Лара.

– Чтобы услышать послание Игера-Гиера.

– Там были только оскорбления и подлые выпады.

– Там было четкое заявление: император не сбирается возобновлять договор по Гадючьему перевалу. Так ведь? – Король повернулся к Крону и глянул на того вопросительно.

– Именно так.

– Но ты клялся, что новое поколение магиков сможет дать бой любой имперской армии. Та-а-к? – Лара повернулась к Крону, в ее голосе отчетливо звучала издевка.

– Да. Надеюсь, что так.

– Император никогда не простит Ниену победу на Гадючьем перевале… – Эдуард вздохнул. – Отца они боялись. Опасались его Счастливой Судьбы. Но он погиб как последний неудачник, и его смерть ослабляет нас вдвойне. И теперь это все свалилось на меня.

– Армию Игера уничтожил Кенрик, – напомнила Лара, усмехнувшись весьма язвительно.

По лицам присутствующих было видно, что это факт в королевском замке не любят вспоминать.

– А кстати, кто знает, где Кенрик? Он не хочет вернуться? Нас ждут непростые времена, – внезапно спохватился Эдуард.

Я давно заметила: все называли Эдуарда Добрым, и он бывал добр ко многим. Но о человеке вспоминал только тогда, когда тот ему зачем-то надобился.

– Он сидит в тюрьме в Гарме, на самом нижнем уровне, – отозвался Крон. – Так ведь, Лара?

– Как будто Эдуард этого не знает! – огрызнулась Лара.

При этом она отвернулась, чтобы другие не видели ее лица.

– Сто дохлых свиней! – вырвалось у меня.

Это было любимое ругательство грузчиков в порту, и мне оно нравилось.

Потом я сообразила, что должна молчать, и спешно прикрыла рот ладонями. Но недостаточно быстро. Крон нахмурился и погрозил мне пальцем.

– Кенрику сидеть еще три с половиной, – сообщил Крон. И добавил: – Таков приговор Ордена.

Глава 2. Совещание. Год назад

Я не надеялась, что меня пригласят на тайное совещание Крона и только что коронованного короля Эдуарда в Элизере. Я даже не надеялась, что мне удастся подслушать их разговор. Когда Крон с королем заперлись в библиотеке, дверь плотно закрыли, и Крон наложил охранное заклинание. Мою фантомную сову Крон тут же распылил. Но он позабыл поначалу, что в библиотеке с давних времен проложены слуховые трубы и две мои фантомные совы в соседней комнатке слышат, что происходит в библиотеке.

– Ответь мне на один вопрос. Только честно. Мне кажется, в этом и кроется причина смерти короля Эддара, – расслышала я с помощью моей совушки голос молодого короля.

– Всего один вопрос? У меня их десятки.

– Из-за чего вы поссорились?

Крон ответил не сразу, но все же ответил:

– Из-за Кенрика. Эддар заявил, что мы должны вызволить твоего брата из тюрьмы в Гарме, а я ответил, что он должен отбыть весь срок, назначенный Орденом.

– И мы можем его вызволить?

– Через полгода – да. После того как ему останется находиться в каземате три года, разрешается внести выкуп. Десять тысяч золотых солидов.

– Так в чем дело? Мы обязаны его выкупить.

– После войны Ниен слишком беден, чтобы разбрасываться подобными суммами.

– Но он вступился за честь Лары… за честь вдовы Лиама.

– Если он хотел вступиться за честь дамы, то мог бы вызвать гвардейцев на поединок, хоть по одному, хоть всех разом укокошить, и никто бы не сказал ему ни слова. Вместо этого он устроил гнусную расправу.

– А я… Я… я бы сделал то же самое! – объявил Эдуард.

– Вот поэтому я буду оберегать тебя, мой король, от безумных поступков.

– Мы должны выкупить Кенрика.

– Может быть, и должны. Но не можем. Казна пуста, мы едва сводим концы с концами, и эти десять тысяч пустят ко дну нашу перегруженную галеру. Золото – слишком тяжелый для нас металл.

– Мы можем взять в долг… под залог … Элизеры.

– Нет, ни за что. Не позволю.

– Именно это ты сказал моему отцу?

– Да…

– К нему обратилась Лара?

– Да…

– Я бросил в беде своих младших братьев. Сначала Лиама, потом – Кенрика. Магик пожертвовал своим счастьем, чтобы спасти Ниен, и потерял Лару после смерти их не рожденного дитя. А мы его предали.

– Твоя задача – думать о королевстве.

Наступила тишина. Я даже решила, что Крон прибил моих фантомных совушек, так сделалось тихо, но потом король вновь заговорил, правда, очень тихо.

– Мы можем узнать, кто убил моего отца? – Эти слова Эдуарда я едва смогла различить.

– Думаю, что нет.

– Это мог быть ты.

– Мог бы. Если бы посчитал, что ты будешь править лучше, нежели твой отец. Но это не так.

Что произошло дальше – я не поняла, послышалась какая-то возня, и обе мои совы в гостевой спальне развеялись облачками едкого дыма. Так что дальнейшее, происходящее в библиотеке, осталось для меня тайной.

Но это было и неважно. Десять тысяч золотом! Или сто тысяч флоринов серебром. Подумаешь, невидаль! Если Великий Хранитель Крон не хочет марать руки, я сделаю все сама. Я освобожу дядю Кенрика, и он найдет убийцу Эддара. А потом он научит меня магичить. План получался просто замечательный. Оставалось одно – создать с помощью магии десять тысяч золотых монет.

* * *

Вечером, запалив магический огонек в фонаре, я пробралась в библиотеку. Все книги по магии были переставлены в беспорядке. Одна из них валялась на полу. На старом дубовом столе был разостлан большой лист желтоватой плотной бумаги, и на нем нарисованы два концентрических круга. В трех местах на бумаге образовались подпалины. Было очень похоже на то, что магистр Крон попытался поджечь бумагу, но она наотрез отказалась гореть. Я принюхалось, пахло паленым и еще какими-то едкими травами – тимьяном, базиликом, мятой. Я разгладила ладонями лист бумаги – он был на ощупь теплый, горячий даже, и в центре было намечено четыре точки – будто кто-то-то этими точками обозначил прямоугольник, по форме похожий на книгу. Наверняка на этот лист бумаги Великий Хранитель помещал какой-то фолиант. Крон задал начало магического действа. Отлично! Значит, я могу продолжить.

Я положила в центр прямоугольника золотой солид, сделала призывающий жест и затем создала фантом – все точь-в-точь по конспекту дяди Кенрика.

В следующий миг рядом с настоящим золотым лежал солид-дубликат. Я взяла его и принялась разглядывать. На вид он был почти как настоящий, только весил явно намного меньше. Надо исправить. Я принялась исправлять. Золотой расползся как кусок теста в тепле и сделался размером с ладонь. Весил он теперь, сколько нужно, но мало походил на настоящий – профиль короля Эддара превратился в клоунскую маску, а сама монета в центре сдулась. Пришлось ее распылить и создать новый. Этот вышел по весу почти как настоящий, но почему-то вытянутый как огурец и ярко-красного цвета, будто не из золота, а из меди. Когда я попыталась его распылить, он скатился со стола под шкаф, и там затаился. Тогда я сообразила, что создавала солид как живое существо.

Только третий золотой получился похожим, но от неловких пассов загорелась бумага и клочки пепла поднялись в воздух. Лист бумаги горел медленно, скукоживаясь, заворачивая серые лохмотья пухлого пепла по краям. К моему изумлению, пламя не касалось стола, хотя столешница была из мореного дуба. Когда вся бумага вокруг монеты обгорела, дверь распахнулась, в библиотеку влетел Крон.

– Что ты тут делаешь? – Крон шагнул к столу.

– Освобождаю дядю Кенрика. Нужно десять тысяч золотых. Вот я и…

Крон распылил мой фальшивый солид и схватил меня за шиворот так, что ткань блузы затрещала. Он поднял меня воздух и встряхнул, у меня зубы невольно выбили дробь. После чего Великий Хранитель поставил меня на пол.

– Диана, для магиков есть три запрета! – проговорил он сухо, разделяя слова, будто вбивал гвозди. – Три главных! Неважно, входишь ли ты в Орден Дивных земель, в Дом Хранителей Ниена или Златограда, или магичишь на свой страх или риск – на всех землях – действуют три запрета. И самый первый пункт гласит, что запрещено создавать фальшивые монеты – хоть золотые, хоть серебряные, хоть медные. И фальшивые векселя тоже создавать запрещено. Фальшивомонетчиков сажают на кол – и магиков тоже. Магиков с особым удовольствием. Всех. Женщин и мужчин независимо от возраста.

Я растерянно моргала, глядя на Великого Хранителя. Понимание, что ужасная беда пронеслась мимо, просвистев отравленной стрелой над моей головой, проступало, как буквы магического текста в заговоренной книге. Но это понимание было как бы вне меня. Внутри – странное спокойствие, смешливое даже. Смяться хотелось.

– Второй запрет – применять черную магию против беззащитных, то есть против немагиков, в мирной жизни. Можно лишь на войне или для самообороны при угрозе жизни.

– Тоже смерть? – у меня клацали зубы.

– Нет, тут по-разному. Выясняют, что за вина и почему магичил.

– А как же Брин, лишивший дядю Кенрика Дара?

– Персты Судьбы – не черная магия.

– А моего отца убили – это можно?

Мой дерзкий вопрос Крон проигнорировал.

– И вот тебе третий запрет. Запрещено подчинять себе чужой разум и чужую душу, обращать людей в рабство с помощью магии.

– А как же магическая клятва?

На миг Крон запнулся, снова смутившись.

– Клятва – это не рабство, человек клянется не предавать сюзерена или выполнять работу с тщанием, а не обещает поместить надсмотрщика в свой разум. Все запомнила?

Я несколько раз кивнула. Хотя, если честно, насчет магической клятвы было не совсем ясно.

– И все же магическая клятва – это рабство, – упрямо заявила я.

– Сегодня ты могла подписать себе смертный приговор. Ужасный приговор. И никто бы тебя не спас. Даже я.

Крон развернулся и покинул библиотеку.

Странно, но я не испытывала ужаса – просто в голове будто крутились шестеренки, как у механического льва, созданного Механическим Мастером. Если бы я создала монеты и им расплатилась, выкупая дядю Кенрика, меня бы схватили там, в Гарме, и никто бы меня не защитил. Однажды, лет восемь назад, я видела, как казнят сажанием на кол в Ниене, но тогда мне никто не объяснил – за что такой страшный приговор. Но подробности казни навсегда остались в памяти. Сейчас подключилось воображение. Меня бы раздели и вогнали кол в анальное отверстие, а потом, подняли вместе с бревном и установили на площади. Кол перед казнью смазывают маслом, чтобы он погрузился через задний проход как можно глубже в тело. Я слишком легкая, чтобы кол проткнул диафрагму и не позволил мне дышать. Я бы несколько дней умирала на площади, пока не началось бы заражение крови. Шестеренки вращались, я представляла, как вокруг меня бегают мальчишки и кидают в мое голое тело всякой дрянью. И вокруг бы роились мухи. Мухи садились бы на лицо, лезли в рот, под мышки, в промежность. От жажды у меня бы распухли губы и язык. И все бы обсуждали мое нагое тело. И смеялись над моими узкими девчоночьими бедрами и моими маленькими грудками. И все бы говорили, что для четырнадцати лет у меня слишком маленькая грудь. И мне было бы больно, так больно, что я не могу вообразить. Я представляла все это, разум мой ужасался, осознавая только что миновавшую беду, но сама я почему-то не пугалась.

Лишь сокрушалась, почему мне никто не рассказал об этих запретах, почему никому до меня нет дела. Почему никто не научил меня этим правилам. Мой отец умер. Моя мать… она просто запрещает мне что-то делать, и все.

Кто меня спас? Судьба? Каждого новорожденного на девятый день кладут к ногам Светлой Судьбы, и потом отец поднимает на руки свое дитя. Говорят, чем больше любви в сердце родителя, тем крепче охрана Светлой. Наверняка мой отец спас меня, призвав Добрую Судьбу простереть свою длань над моей головой. Лара смеется, когда ей говорят о Доброй Судьбе. Она не верит в ее силу. Может быть, в сердце деда Ранулда было мало любви? А еще говорят, что есть родители, которые тайком кладут дитя к ногам не Светлой и Доброй Судьбы, а Злой. У таких людей свой расчет: если Злая судьба возьмет ребенка под свою опеку, он будет безнаказанно творить мерзости, будет нагл, равнодушен и успешен. Ведь Злая Судьба – не значит – несчастливая. Может быть, дедушка Эддар положил Тану к ногам Злой Судьбы? А уж Гиера точно туда положили.

Когда мне было семь лет, я прокралась в часовню Судьбы в Ниене и попыталась схватиться за вращающее Колесо Судьбы. Не знаю, о чем я только думала: оно вращалось так быстро, что спиц не было видно. К счастью, я протягивала руку медленно, очень медленно, и внезапно Колесо стало останавливаться, тормозить, из-под втулки посыпались снопом искры. Я стала различать спицы. И когда оно полностью остановилось, я осмелилась сжать пальцами одну из спиц. Она была горячая. Очень. И я тут же отдернула руку, успев загадать желание: «Магичить». А колесо снова стало вращаться.

Я сидела в кресле и вспоминала все эти подробности, пытаясь разгадать, что меня ждет дальше. А напротив меня висела картина в массивной раме – бледно-зеленый цветок в серебряном кувшине и красные сочные, блестящие яблоки. В их боках, как в стекле, отражался свет из окна. Наверное, тот, кто написал эти яблоки масляными красками на холсте, тоже был магиком.

* * *

Как ни странно, Крон не стал мне больше пенять за мою провинность, и в положенное время меня позвали в столовую к ужину.

– Диана, доводилось ли тебе читать книги магистра Кенрика? – спросил Крон, едва мы уселись за стол.

Кухаренок поставил перед нами тарелки с сырным салатом, оливки и нарезанные ломтиками спелые черные помидоры. В Элизере они вырастали с кулак величиной. А тут как раз сентябрь заканчивался – помидоры приносили в замок корзинами.

– Одну или две, но я в них ничего не поняла. – Это было почти что правдой.

– Однако мираклей ты научилась создавать, – заметил Крон. – И очень ловко подслушиваешь разговоры, о которых знать тебе не положено.

– Должна же как-то бедная сирота защищать себя от опасностей, или вы хотите, чтобы я пошла гулять по лесу, да там и загинула?

– Сирота? Твоя матушка вроде как жива-здорова и на здоровье не жалуется.

– Сирота, сирота, отца не помню, а матушка проживает в Гарме и является раз в год меня проведать.

Это была сущая правда. С тех пор как Королем-капитаном Гармы стал Фрери вместо Гратина Лара (мысленно я обычно называла ее по имени, будто старшую сестру) почти все время жила в Гарме – она сдала свой особняк каким-то бойким особам, и те устроила на первом этаже торговлю пуховыми шалями. В последний раз мы виделись на мой День рождения. Приехав в наследный манор, Лара узнала, что я тайком магичила и завернула узлом две дороги, ведущие к дедушкиному замку. В ярости она вытащила из сумки приготовленные мне подарки, швырнула в меня какой-то коробкой и следом туфлями – одной за другой. Кликнула своего кучера и велела запрягать – она возвращалась в Гарму.

Туфли были красивые, но оказались мне безнадежно малы. Я попробовала один раз их надеть, так они стиснули мне ноги не хуже колодок, и я едва не свалилась в обморок. Пришлось подарить туфельки младшей дочурке управляющего – ножка у той была крошечная. Да и сама она была ростом с пятилетнего ребенка. Я прежде думала, что сказку о принцессе-маленькая-ножка сочинили именно про дочь управляющего.

– Так что же ты важного вычитала в книгах магистра Кенрика? – поинтересовался Крон.

– Что магики все сплошь мужчины, а девиц обучают исключительно лекарскому искусству. Такая несправедливость!

– Ты бы хотела лекарить, мистресса Диана?

– Я бы хотела создавать миракли.

– Вот как? – приподнял брови Крон. – И что они будут делать?

– Драться.

– Чтобы заставить даже парочку мираклей идти в бой, надо самому направлять их руки и ноги для ударов. Как ты собираешься направлять свои миракли, мистресса Ди?

– Они будут швырять камни! – объявила я.

– А можно на это будет посмотреть? – Эдуард не скрывал, что потешается надо мной. – Например, завтра.

– Да сколько угодно! Только пусть твои гвардейцы не обижаются, что у них все моськи будут в синяках!

– Она это серьезно? – повернулся Эдуард к магистру.

– Видимо, да.

– Так вы не заплатите выкуп за дядю Кенрика?

– Нет, дорогая.

– И просить бесполезно?

– У нас – бесполезно.

– Сто дохлых свиней!

Но едва приступили мы к супу, ветром распахнул плотно закрытую раму, звякнули стекла, чудом не разбившись, и порыв ветра швырнул мне в лицо ком горелой бумаги, запорошив глаза и забив рот противным скрипящим на зубах пеплом. Марта с Галой подхватили меня под руки и повели на кухню – отмывать лицо.

Напоминашка от магистра Крона прилетела.