Текст книги "Шанс (Коммуналка)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shans-kommunalka-81104.jpg)
Автор книги: Марина Болдова
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 3
– Боря, подожди! – Милочка догнала его уже на повороте коридора, – Ты все неправильно понял, ты же его знаешь! Остынет – простит!
– А я – нет! – отрезал тот, направляясь к курилке.
– Ты пойми, материал хороший, только сыровато. Подредактируешь, отлачишь – примет, никуда не денется. Ну, характерец у него сложный, да и настроение с утра не лучше.
– А мне на его настроение – на. ть! – Борис достал пачку сигарет и протянул Милочке.
– Не, я свои, – она щелкнула замком маленькой сумочки. У Милочки все было как-то утрированно маленьким: ножка тридцать третьего размера, росточек ему под локоть, нос, на котором едва удерживалась дужка очков. И эта женщина любила его, Бориса, уже без малого двадцать пять лет. А он, вот, ну, никак!
– Ты успокойся, Боренька. Идея твоя замечательная. И сценарий почти хорош, – в голосе Милочки ему послышалась неуверенность.
– Дура! Ты не понимаешь, что он под меня копает! Я ему – кость в горле! – взорвался он, уловив ее колебания. Он смотрел, как наполняются слезами зеленые глаза верной подруги, и это заводило его еще больше, – Ты видишь, он место готовит для сынка этого, как его, Васьки Голода! Спонсор, мать его! Больше некому его с. ю телекомпанию спонсировать. А я не с пустыми руками пришел! Я деньги несу. И не малые, заметь. Так он слышать не хочет! И что ему этот Голод? Родня?
– Не Голод ему нужен, Боренька. Его телекомпания нужна Голоду, – тихо сказала Милочка и испуганно на него посмотрела.
«Проговорилась…» – понял вдруг все Борис разом. И на душе стало еще муторней. Вот это уже был конец их многолетней дружбы с Леней Мазуром. Леня продал его, Бориса, продав свою телекомпанию братку Голоду. Продал в самый трудный момент жизни Бориса Ракова, оставшегося после развода с женой без угла и денег. Сценарий, который Борис принес сегодня Мазуру, должен был стать пропуском в будущее.
Милочка еще горестно хлюпала носом, но Борис мыслями был уже далеко. Наступал срок выплаты алиментов на дочь, срок очередного взноса за квартиру, срок по выплате кредита на машину. Теоретически он мог просить в долг у тех, кто спонсировал его будущую передачу. Теоретически они могли даже ему дать необходимую сумму. Но, отдавать ему будет нечем.
– Борь, возьми у меня в долг, – как всегда чуткая Милочка угадала, о чем он сейчас думает.
– Я и так тебе должен немерено.
– Так отдашь ведь когда-нибудь! А завтра на Танюшку перечислишь. Ребенок-то от твоей гордости страдать не должен!
И, как всегда, она была права. И, как всегда, он взял у нее эти три тысячи. Именно в эту сумму суд определил размер его отцовского долга. Бывшая жена Бориса Ирина каждый месяц брала эти деньги, смеясь в голос. Ее отец, генеральный директор компании «ЗаволжскГАЗ» давал внучке столько же на дневные карманные расходы.
– Спасибо, Кнопка, – он чмокнул Милочку в покрасневший носик.
– Ладно уж, не на чем. Домой меня подбросишь? – Милочка с надеждой посмотрела ему в глаза.
Отказывать было бы совсем подло. Но, отвозить Милочку на другой конец города, потом, по традиции, пить на кухне чай с ее матушкой, потом… Нет, сегодня он на такой подвиг не способен.
– Прости, – он отвернулся, чтобы не видеть ее враз потухших глаз.
«А ведь она тоже автоматически теряет работу, как только Ленька передаст компанию Голоду», – пришла ему вдруг в голову неутешительная мысль про Милочку, – «И где ей, в тридцать пять с ее филологическим образованием место искать?»
…К Мазуру ее пристроил он, вырвав из привычного учительского коллектива средней школы на рабочей окраине города. Милочку всерьез не воспринимали ни учителя – коллеги, ни ученики. Она каждый день плакалась в телефонную трубку ему, сытому тогдашней семейной жизнью зятю Яшина. Он не утешал, ругал за бесхребетность, в сотый раз уговаривал бросить этих дегенератов, как неласково он окрестил деток, и искать работу по сердцу. По сердцу Милочке было сидеть дома, ухаживая за мужем. Но, вот мужа-то и не было. И он, Борис, чувствовал себя в этом виновным. Он обрадовался, как только узнал, что Мазуру нужна секретарша. Милочка виделась ему на этом месте как нельзя более подходящей, с ее-то неумной тягой заботиться хоть о ком. Милочка уволилась из школы: слушаться Бориса она привыкла еще с детских лет. Новая работа не требовала от нее напряжения душевных сил, только сноровки у кофеварки и знания компьютера. Ленька Мазур по первости даже пытался приударить за ней, склоняя к быстрому сексу в рабочее время, но очень скоро натолкнулся на твердое «нет». Так же быстро он понял, что не готов терять Милочку из-за своих сексуальных потребностей, нагрузил ее еще и работой референта, наслаждаясь экономией средств на зарплату: о жадности Лени еще со студенчества ходили байки. Милочка с улыбкой подносила кофе, по ходу давала ценные советы там, где у Лени застопоривалось, задерживалась с шефом допоздна, не требуя для себя за это отдельных привилегий и повышения денежного довольствия. Только уже потом, когда Борис развелся, она в дни их редких свиданий стала уходить с работы ровно в шесть, как было прописано в трудовом договоре. И ничто, даже ревниво нахмуренные брови и грозно сопящий нос Мазура, не могли ее остановить.
А Борис, передав свою подругу детства с рук на руки Леньке, продолжал пописывать статейки в газеты, готовя себя морально к «большому» делу. Он был уверен, его идея, его сценарий не могут не понравиться Мазуру.
Жена Бориса, верившая в него поначалу свято, терпеливо ждала материального проявления его гениальности. Тем более, что нужды ни в чем она не испытывала. Яшин жалел свою бестолковую дочку Иришку, которую охомутал этот, с его слов, бездарь Борька Раков. Он молча давал деньги на икру к столу и бензин для «копейки» Ракова, совсем не молча страдая за свое дитя. Выговаривая Борису сполна, он пытался хотя бы угрозами и тычками подтолкнуть того на мужские, как он говорил, поступки. Борис должен был, по его желанию, бросить свою писанину и идти работать к нему. Даже просто менеджером, но – с перспективой. Борис сопротивлялся, доводя своего тестя до состояния бешенства. Даже, когда пошли первые гонорары, Яшин только презрительно усмехался. Борис тоже, но с подтекстом: мол, вы еще меня узнаете.
Как-то удалось Яшину отворотить свою дочь от Бориса. Где-то упустил Борис момент, когда Ирина начала поглядывать на него без прежнего восторга. Однажды, молча поедая приготовленной ею ужин, он оторвал глаза от тарелки с картошкой и натолкнулся на взгляд жены. «А глаза-то папины», – мелькнуло у него. Он не стал дожидаться, пока ему укажут на дверь. Он собрал свои пожитки, положил ключ от квартиры, подарка тестя к свадьбе, на стол и ушел. Их разводил суд, на этом настоял Яшин. Дочь Танюшка, с которой у Бориса контакта почти не было (ну, не знал он, что делают с пятилетними девочками!), осталась с мамой. Борис сам предложил выплачивать алименты размером в три тысячи рублей, хотя суд, исходя из его заработков, не смог насчитать и такую сумму. Ирина и ее отец только отмахнулись от него, но он настоял, и теперь каждый месяц относил оговоренную сумму бывшей жене. Так ему было спокойней.
– Боря, я вот что подумала. Тебе нужно в Москву, на канал к Серову. Это его тематика. Он же с тобой и Мазуром на курсе учился? Должен помочь.
– Ничего он не должен. На кой я ему сдался? Нет, не поеду.
– И что ты делать собираешься? – она испуганно на него посмотрела.
Он понял этот ее испуг. Он сам боялся, что сорвется. Как тогда, когда убили его брата, журналиста Николая Ракова. Он месяц жрал коньяк, еще месяц – водку. Он оклемался только перед судом. Он смотрел на этого сморчка, похожего на засушенное насекомое, и не мог поверить, что у его брата – спортсмена не хватило сил придушить это недоразумение, напавшее на него в подъезде. Это свое неверие он бы заливал водкой еще долго, но тут с подачи жены вмешался тесть.
Сейчас, случись с ним такое, он останется один. Милочка не в счет, ей его не остановить. И тогда он пропадет…
Глава 4
Она продрогла в своей юбчонке – поясе и псевдокожаной куртке. До того промозгло и ветрено было этим вечером после сильного ливня. «Градусов десять тепла, не больше», – подумала Юлька, всматриваясь в моросящую мглу. Сумка на тонкой цепочке то и дело сползала с плеча и падала в грязь, а у нее не хватало сноровки, чтобы вовремя ее подхватить – до того непослушными стали замерзшие пальцы. Спасали сапоги – ботфорты выше колен. Ноги в тепле, и это было главное. Изредка проезжали машины, Юлька вроде бы начинала радоваться, что, наконец-то ее заметили, но очень скоро поняла, что притормаживают они не ради нее, а просто перед глубокой лужей. «Ничего не заработаю, хозяйка завтра же выставит меня на улицу. У Тамарки просить больше не буду, ей за садик Минькин платить на днях. Блин, как холодно!» – клацнула она зубами и замерла. Серебристая иномарка плавно подкатила прямо к тому месту, где она стояла. Юлька боялась пошевельнуться, чтобы не спугнуть удачу. «Тьфу, тьфу, тьфу!» – мысленно сплюнула она и улыбнулась тонированным стеклам. Окно со стороны пассажирского сиденья медленно опустилось, и оттуда высунулась мужская рука с бумажной купюрой между указательным и средним пальцами. «Стольник!» – ахнула Юлька, а сердце вдруг тревожно застучало. Ей не понравилась эта рука. Свете фонаря она хорошо рассмотрела ухоженные ногти и стильный перстень. И все же рука пугала. Своими аристократично тонкими пальцами и длинной кистью. Белоснежной манжетой с золотой запонкой, выглядывающей из-под рукава пиджака. «Такие» ее еще не снимали ни разу. Ей бы что попроще, командировочного или владельца точки на рынке. А тут…
Рука нетерпеливо колыхнулась, и Юлька решилась. Подошла к задней дверце машины и потянула на себя ручку. Дверца мягко щелкнула. Юлька села на сиденье и втянула ноги внутрь салонного тепла.
– Здрасти, – пролепетала она кому-то в затылок.
– Ну, привет, – ответил насмешливый голос.
Юлька напряглась. Голос был знаком, только…Вот эти спокойно-уверенные нотки…Он не могли принадлежать тому, про которого она подумала!
…Этот тщедушный мальчик в круглых очках пришел в их восьмой класс в середине второй четверти. Классу его представил сам директор, что было уже удивительно. Еще удивительнее было то, с каким почтением он произнес его имя и фамилию – Марк Голод. Юлька, отец которой был не последним в городе чиновником, как, впрочем, и отцы почти всех Юлькиных одноклассников, равнодушно кивнула головой, когда новенький вдруг сел за парту рядом с ней. Хотя, мест свободных было предостаточно: пятнадцать человек лицейского класса комфортно располагались там, где теснились тридцать учеников обычного. Оставшиеся три урока Юлька просидела в нетерпении: учеба ее интересовала мало, она любила танцы. Всерьез занимаясь в ансамбле «Задумка», Юля не мыслила для себя другой карьеры, кроме, как танцевальной. Каждый день после школы шофер отца отвозил ее в ДК на занятия.
И в этот раз она ждала машину, нетерпеливо притоптывая у школьных ворот. Но, вместо отцовской «Волги» первой подкатила к школе большая иномарка. Таких джипов в городе Юлька еще не видела. Только в журнале. Тут к машине подошел ее новый сосед по парте, и шофер открыл перед ним заднюю дверцу. – Тебя подвезти? – спросил Марк у нее вежливо. – Спасибо, нет, – ответила она и отвернулась.
То, что Марик Голод в нее влюбился, ей сказала Нелли, вторая жена отца. Разница в возрасте с Юлькой у них была небольшая, отношения по принципу невмешательства, а глаз у Нелли был точен. Однажды проходя мимо школы, Нелли притормозила возле стоящей поодаль от одноклассников Юльке, и весело ткнула пальцем в Голода. – Эт, хто? – насмешливо пропела она со своим хохлятским акцентом. – А! Новенький. Марик Голод, – небрежно кивнула головой в его сторону Юлька. – Голод? Он тебя просто глазами ест! – засмеялась Нелли. – Больно нужно! – буркнула Юлька в ответ. И забыла. А на дискотеке он пригласил ее танцевать. Ей стало вдруг стыдно: Марик был на голову ниже ее, с узкими плечиками, да и приглашение прозвучало как-то неуверенно, писклявым, как показалось Юльке, голосом. Она отказала…
И, похоже, именно Марик Голод снял ее сейчас на обочине шоссе за сотню баксов.
– Домой, – скомандовал голос так и не повернувшегося к ней мужчины.
«А! Какая, блин, разница – Марик или не Марик!» – подумала Юлька, расслабившись в тепле салона автомобиля, – «Главное, деньги уплачены».
Машина въехала в плавно открывшиеся перед ней ворота и остановилась у дома.
– Рашид, свободен до утра. Юля, выходи, – Марик, а это уже точно был он, протянул ей руку.
– Спасибо.
– Пойдем, – он взял ее ладонь и потянул за собой к подъезду.
Он начал целовать ее прямо в лифте. Поминутно отодвигая ее от себя и заглядывая в глаза. Она не помнила ни его цвет глаз, ни форму носа и губ. Она ничего о нем не помнила. Кроме одного. Ей пришлось уйти из школы из-за его отца. Это отец Марка сделал так, что Юлькиного отца поймали на взятке. И осудили. С конфискацией. Мачеха Нелли исчезла из города еще до суда, наверное, вернулась к себе на Дон, в родную станицу, прихватив часть барахла своего гражданского мужа. Юлька переехала к бабушке в райцентр, а после ее смерти отцовская сестра отправила ее обратно в город, в швейное училище, где преподавала ее подруга. Портниха из Юльки не получилась, она нашла свое призвание в другом. В свои двадцать три года Юлька уже считалась «старослужащей» и ее сутенер Каша определил ей место у дороги…
Лифт остановился, и Марк буквально вытолкнул ее наружу. Юлька обессилено прислонилась к стене.
– Пойдем, – выдохнул он, обнимая ее за плечи и вталкивая в квартиру.
Она не помнила, чтобы раздевалась. Она не хотела раздеваться при нем, вдруг застеснявшись своего копеечного белья. Она вообще думала только о том, как бы сбежать. Но, он раздел ее, кажется, сам, поймав почти у двери. Раздел и уронил, как ей показалось, на пол. Но это была широкая кровать – подиум. Она вслушивалась в его шепот, пытаясь разобрать отдельные слова, но очень скоро поняла, что это бессмысленно. С ней так не обращался никто. Били, мяли, теребили, заламывали руки. Но, никто не ласкал. Она не успевала о чем-то подумать, как мысль ускользала из затуманившегося от его поцелуев сознания. В один момент ей удалось все же заглянуть в его глаза, и она вдруг отметила их густую зелень. А он вдруг смутился, отвернулся, но не отпустил ее. Юлька дотронулась до его темного затылка кончиками пальцев, наклонилась и прикоснулась губами к его загорелому плечу.
– Не надо, – он отодвинулся, отпуская.
– Что? – растерялась Юлька.
– Больше ничего не надо. Ванная – там, – он махнул рукой в сторону белой двери.
Ее словно ударили. Конечно, что еще можно ждать? Ее просто купил бывший одноклассник. Кстати, заплатив больше, чем другие. Юлька, уже не смущаясь, слезла с кровати и пошла в сторону ванной комнаты. «Ну, и черт с тобой!» – всколыхнула в ней здоровая злость.
Потом, оказавшись в мягкой пене джакузи, ощутив блаженное тепло, она неожиданно расплакалась. «Я не Золушка. И это не сказка. Это – мои трудовые будни», – подумала она, глотая слезы и ревя уже в голос. Ей вдруг стало так тошно, так противно, так страшно за саму себя, что она на миг забыла, где она. Тут ее взгляд остановился на кожаном футляре на полочке у зеркала. «Бритва. У отца была такая же», – отметил воспаленный мозг.
Это оказалось не так легко, резать себя по живому. Она, кажется, закричала, потом еще раз…
Очнулась она от жара во всем теле. Она лежала на кровати Марка, укрытая до подбородка теплым одеялом. Губы пересохли, а в глаза словно кто-то насыпал песок.
– Ты же меня сама оттолкнула, помнишь? Ты виновата, ты! И ушла ты сама. И сейчас опять хотела уйти? Да, а как иначе?! – говорил он, сидя на краю кровати и закрыв лицо руками, – Ты и сейчас мне, как кость голодной собаке бросила, думаешь, не понимаю? Хотя я поверил сначала. В лифте. Ты такая была, словно моя вся. Только моя. Ты сама удивлена была, что такое с тобой. А потом я понял – показалось. Когда взгляд твой поймал. Мол, как я могла? С этим? Ведь я для тебя всегда был «этим». И сейчас…
Юлька ничего не понимала. Ни смысла того, что он там бормотал, ни того, что с ней творится. Ей хотелось дотронуться до его напряженной спины, до завитков черных волос за ушами, хотелось погладить матовую кожу плеч. И еще хотелось плакать. Облегченно, как в конце трудной дороги. Когда уже понимаешь, что дошла, ноги в кровь, но дошла. Она тихонько вытащила руку из-под одеяла.
– Марк! – голос показался ей чужим, хриплым. Она почувствовала, что он напрягся, – Не прогоняй меня. Пожалуйста.
Он посмотрел на нее испуганно и недоверчиво.
Она протянула ему забинтованную руку. Ей вдруг стало холодно от одной только мысли, что сейчас он может сказать «нет».
– Марик, пожалуйста, – повторила она.
Ей было немного больно, когда он с силой прижал ее руку к своим губам. Ей было больно, когда он резко обхватил ее плечи и притянул к себе. Ей было сладко больно от его жадных поцелуев, от которых она даже не пыталась увернуться. И с этой болью пришла любовь.
Глава 5
Он стоял в центре круга и смотрел на склоненные головы сквозь прищур глаз. Теперь он был удовлетворен. Сегодня был подписан очередной договор на квартиру, тринадцатый по счету и самый крупный. Можно готовиться к отъезду. Хотя, что уж тут готовить? Самолет через два дня, эту хибару, в которой он жил и работал последний год, продавать он не собирался, да и как продашь? В ней прописано народу столько, что хватит заселить подъезд пятиэтажки.
Он монотонно читал молитвы, это совсем не мешало ему думать. Жалости к этим людям не было. Он с детства не терпел идиотов, не способных жить вне стада. Пионерского, комсомольского, церковного, без разницы. Стада управляемого, молитвой ли, лозунгами, опять не важно. Учась на психолога, он думал уже о том, как создаст свое, контролируемое только им, сообщество тупых и послушных людишек, которые положат к его ногам все, что ему нужно. Это оказалось легко. Так легко, что от первых же успехов закружилась голова. И тотчас возрос аппетит. То, что задумывалось: минимум благ в виде квартиры, машины и счета в российском банке, показалось смешным. Поработав в нескольких городах, он понял, что на родине ему тесно. И начал готовиться к отъезду.
Свечи догорали. Пора было заканчивать. Слова благодарности каждому члену стада были заключительным аккордом всех его проповедей. Он действительно благодарил. Вслух – за то, что пришли в Веру, закулисно – за то имущество, которое положили на алтарь этой веры. То есть ему, проповеднику.
Взгляд его остановился на темно-русых волосах молодой женщины. Он вздохнул. Печально и всепрощающе. Прощал не ее, себя. Прощал заранее, зная, что причинит ей, именно ей, невыносимую боль, которая, возможно убьет ее. Честно, он колебался. Взять, не взять ее с собой. Если бы не ребенок! Да, он любил ее. Но, через себя. Она любила так, что он не смог не принять ее любовь. Не было бы у нее сына…
Она подняла на него взгляд. И опять что-то екнуло у него в груди. Он в который раз подумал, что она уже все про него догадалась.
Люди, со светлыми улыбками на лицах, подходили к нему для прощания. Он считывал это мнимое счастье с их лиц и думал только о том, что видит их в последний раз. Глупые, глупые овцы!
Она подошла последней. Вопросительно и требовательно заглянула ему в глаза. Он кивнул на дверь, дождался, пока она закроется за щуплым стариком, и только тогда притянул ее к себе. Нежно и спокойно.
– Ты сегодня напряжена, Ольга! Что-то случилось? – он легко поглаживал ее по спине.
– Степка болеет. Высокая температура.
– Так бывает. Он же ребенок!
– Да, конечно. А я – мать.
– Ты ненормальная мать. Ты его слишком опекаешь.
– Что в этом плохого? Он растет в моей любви и под моей защитой.
– Пора тебе оторвать его от себя, Ольга! Подумай о себе. О нас, – добавил он и подумал, что все напрасно. Разговор ни к чему не приведет. Ольга давно уже сделала выбор. Просто она еще не знает, что дальше ничего не будет. Не будет его в ее жизни. Он ее оставляет.
– Это неправильно, – она вдруг вытянула руки и с силой оттолкнула его от себя.
«Опять начинается!» – раньше к ее такому быстрому перепаду настроений он относился с терпением. Теперь облегченно вздохнул, зная, что терпеть оставалось два дня. Нет, он правильно все решил. Нельзя ее брать с собой.
…Ольгу привела подруга. А сама отбыла с мужем к месту его службы. А жаль. Жаль, потому, что у нее была трехкомнатная в генеральском доме рядом с Домом офицеров…
– Оля, ты совсем меня не любишь, – немного печально произнес он.
– Нет! Ты не понимаешь! Я тебя люблю так…Ты сам учил – отдаваться чувству полностью! Мне просто страшно, страшно! Эти сны по ночам! Они меня мучат, я утром просыпаюсь больной! И всегда в них одно – я теряю. Тебя, Степку, маму и отца. То одного, то другого. А сама ощущаю сиротство. Может, ты меня бросаешь? – Ольга опять отстранилась и быстро заглянула ему в лицо.
– О чем ты? О каких снах? – насторожился вдруг он. И тут же пронзила еще одна мысль: что-то она говорит о родителях. Он был уверен, что их давно нет в живых, – Оля, твои родители живы?
– Да, – она отошла от него и отвернулась.
– Ты ничего не говорила!
– Они живут в Узбекистане. Отец военный. Мы долго не общаемся. Они даже не знают о Степке.
– Как так? – похолодел он: тринадцатая, последняя, сделка на квартиру была с Ольгой, ни о каких родственниках речь при оформлении не шла.
– Ты ничего обо мне не знаешь, Влад, – вдруг как-то очень трезво усмехнулась Ольга, – То, что отец Степки погиб – правда. Очень небольшая правда по сравнению с кучей лжи, навороченной мною для тебя. Подожди, помолчи, – она жестом остановила готовое сорваться с его губ возмущение.
– Оля! – только и успел укорить он.
– В пятнадцать лет я осталась с бабушкой один на один: отца перевели в маленький узбекский городишко. Смысла ехать туда, где даже по-русски говорили с трудом, мне, отличнице, не было. Вроде бы, когда жили все вместе: мать, отец и бабушка, я не замечала, какая она… Свое неуемное желание власти она выместила на мне. А мстила она мне за то, что долго пришлось жить с зятем. Презирая его и боясь одновременно. До меня быстро дошло, вернее, она донесла до моего сознания, что я для нее – отпрыск беспородного прапора, который охомутал генеральскую дочь, то есть мою мать. Начался ад. Запреты, наказания, пощечины. Да, бить по лицу точно и унизительно она умела! Я вмиг научилась врать, изворачиваться. Выкрала однажды ключи от квартиры и, пока старуха спала, сделала дубликаты. Деньги я таскала мастерски. Постепенно умение выжить рядом с ней превратилось в самоцель. Учиться стало некогда. Дальше по схеме: водка, наркотики. И ведь что странно: родителям она долго вещала, что у нас все хорошо. Да и я врала по телефону под одобрительный взгляд бабки. Та наивно считала, что справится с моим воспитанием сама. То, что ее внучка колется, ее старческий мозг даже не воспринимал. Хотя, как я знаю, ей говорили об этом родители моей подруги Маринки. Бабку волновало только понижение уровня успеваемости. А это, как казалось ей, педагогу с сорокалетним стажем, поправимо.
– А ты сама не понимала, куда катишься?
– Нет. Это был протест. Мне казалось, я в любой момент могу все вернуть. Если захочу…
Год прошел, как в тумане. Как мне удалось закончить его без троек, я и сейчас удивляюсь. Бабка считала это своей заслугой. Пожалуй, с этим я могу согласиться…
А летом приехали родители. Отец с ходу разобрался в ситуации, прогнал меня по врачам, психологам и … стал оформлять документы в Школу Агнессы Бауман. Продал квартиру своих родителей, как я потом узнала, чтобы оплатить учебу.
– Что за школа?
– Для таких пропащих, как я. Жесткий режим, жесткая программа обучения. Полная изоляция на два года, контакты даже с родителями запрещены. И все это за большие деньги.
– А результат?
– Отличный аттестат, три языка, разряд по теннису, плаванию. Психология, этика, домоводство, не улыбайся, этикет. Это был шанс. Я с первой попытки поступила в МГУ. Но, не закончила…
– Почему?
– Влюбилась. И все понеслось по второму кругу. Только масштабы столичные. Кабаки дорогие, коттеджи вместо однокомнатных хат, чистый героин. И он, красавчик, всегда рядом…
Он слушал и не верил. Он, грамотный психолог, просчитался во всем: и девочка не одуванчик, и подарок не подарок. Как вовремя он сматывается! Нужно только сделать одно: вернуть ей квартиру. Сегодня же вернуть!
– Оля, а отец что же? Не знал?
– Сначала нет. Ты видел, как люди седеют в один миг? Это страшно, страшно! – голос ее сорвался на крик.
Влад вздрогнул.
– Его привела в общежитие Маринка. Я думаю, она же его и вызвала. Маринка жила в Томске, с летних каникул после второго курса мы не виделись. Что ее принесло в Москву посреди учебного года?! Она сказала, что приехала на студенческую конференцию. Может быть…Столкнулись мы в крохотной кафешке у ВДНХ. Место непосвященным незнакомое, пришлых людей почти не бывает. Маринка с ее спутником в этот час оказались единственными случайными посетителями. Она потом говорила, что не сразу меня узнала. Теперь я ей верю. Джинсы, купленные прошедшим летом, в апреле я могла носить только подпоясанные ремнем… Она подошла к нашей компании и буквально выдернула меня из-за стола. Она что-то орала, трясла меня за плечи и при этом плакала. Потом ее увел тот парень, с которым она пришла.
Отец появился у меня в комнате общежития через три дня, когда я отсыпалась после веселых выходных. Он растолкал меня, сонную, заставил встать с расхристанной кровати. Я сумела сфокусировать на нем взгляд и тут увидела, как его волосы меняют цвет. Я закричала. Его жгуче-черные волосы вмиг стали белыми. А потом он ушел…
– Совсем?
– Из моей жизни – да. Мать, кажется, еще несколько раз звонила…
– Кажется?
– Ну, да…Я плохо помню…
– Ты продолжала колоться!
– Да! Да! Да! – Ольга закричала и с силой оттолкнула его, сделавшего к ней невольный шаг.
– Но, сейчас ты не?…
Она вдруг захохотала в голос.
– Да, учитель, вы спали с бывшей наркоманкой! – весело блеснула она синими глазами.
– Это совсем не смешно! – сделал он попытку придать ситуации серьезность.
– Да, уж какой тут смех! Веришь – шесть лет ни-ни. После того…,– Ольга зябко передернула плечами, – А ведь тебя тоже зовут Владом…Кстати, как твое полное имя?
– Владислав, – ответил он машинально.
– Простенько. А Степкиного отца звали Владленом. Мамаша его чокнутая помешана была на таких именах. Сестра Владика свое имечко Элизабет в шестнадцать лет поменяла на Лену. Умная девчушка была…
– Как погиб отец твоего сына?
– Догадайся! Конечно, от передоза! Да убили его, я знаю, – Ольга махнула рукой, – Сам он не мог просчитаться. Сейчас я тебе фамилию Влада скажу. Малиновский. Ты правильно подумал. Он самый.
Он ошалело смотрел на Ольгу.
– Влад единственным наследником остался у отца, когда Ленка умерла. Не помню, чем она заболела, рак чего-то. Быстро сгорела, за несколько месяцев. Ничего не смогли сделать, прямо в клинике в Германии скончалась. С женой отец Влада разошелся давно, определив ей содержание. Видно, немалое, раз она о детях и не вспоминала. Хоть он и не лез в жизнь Влада, не знать, что сын зависает, он не мог. Мне кажется, не любил он его. Просто не любил.
– Так Малиновского же посадили?
– Позже. На год позже, чем убили Влада. Я думаю, именно тогда под него начали копать. В тот год. Смерть сына все же выбила его из колеи, где-то Малиновский расслабился. А тут! Пресса писала "трагически погиб". Может, и трагически…. Я проснулась рядом с мертвым телом на их даче. Сама никакая. Малиновский тут же меня в частную клинику отвез, спрятал. Там я и узнала, что беременна.
– А что Малиновский?
– Стал готовиться в деды. Нет, он неплохо ко мне относился. Боялся только, что ребенок будет…ненормальным, с отклонениями. Я так не хотела Степку! Уговаривала Малиновского, чтобы разрешил аборт. Вот мой грех. Поэтому Степка так часто болеет. Господи, почему он платит за мои грехи! Я все время боюсь за него, он же постоянно на таблетках! Еще эти сны…
– А твои родители? Почему ты им не сообщила, что у тебя сын? – вдруг спохватился Влад.
– Они сами от меня отказались, – спокойно ответила Ольга, – Их право. Во мне нет злости. Просто жалко иногда Степку. Отец был бы классным дедом.
– А Малиновский?
– О! Он Степку боготворил. Недолго, правда. Степке три месяца исполнилось, как его взяли. Я тут же собрала вещи и сбежала в Самару. Квартира бабкина на меня была оформлена в наследство, вот какой подарок мне оставила старая карга! Верно, виноватой себя считала, что за внучкой не уследила.
– Как ты об этом узнала?
– Маринка сообщила. Я, когда родила, ей, вернее, ее родителям, позвонила. Маринка тут же в Москву прилетела, мешок с детским приданым, игрушек коробку приволокла. Собиралась еще коляску прикупить! А ее на входе в клинику охрана Малиновского тормознула. Как стали все барахлишко перетряхивать! Ее когда в палату ко мне допустили, она на негнущихся ногах вошла, глаза полтинниками. Думала, едет к бедной студентке…
– Так Малиновский внука законно признал?
– Да. Степан Михайлович Малиновский у меня сын.
– Почему Михайлович? А Влад?
– Потому, что официально Степка – сын самого Малиновского – старшего. А я – его жена.
– Офигеть!
– Что за слова, учитель? – упрекнула Ольга с насмешкой.
Он ее не узнавал. Он ее стал бояться. Он не мог объяснить себе, откуда этот страх, вдруг сделавший его жалким в своих собственных глазах. "Вернуть квартиру немедленно. Сейчас едем к Фире Каплан в контору, и я отказываюсь от сделки. Я мог потерять все из-за этой бабы. Вдова Малиновского! Черт! Никто не верит, что у него ничего не осталось. Интересно, она думала хоть раз, что где-то на счетах в тихой Швейцарии у нее лежат миллионы? Не может, что б не думала! Нет, скорее, она знает об этом!" – Влад вдруг почувствовал на себе взгляд Ольги.
– Что, о наследстве Малиновского размечтался? – ее спокойный тон насторожил его.
– Сейчас мы поедем к нотариусу, и я верну тебе квартиру.
– Испугался! Я правильно догадалась – ты собирался сбежать! Без меня!
– Оля, Оля! – он печально покачал головой, – Ты сама выбрала свой путь!
– Конечно! А ты помог! Ты никогда не любил меня! Ты – птица – говорун! А как же судьба? Ты и я? Я же сейчас перед тобой вся раскрылась! Думаешь, просто так? Я хотела, чтобы ты знал все обо мне. И принял меня! А ты! Ты потоптался в моей душе, и собирался тихо свалить! – у Ольги дрожали губы.
– Оля, Оля! Не забывай о выборе! Ты сама…
– Да! Как это по-мужски – заставить меня выбирать между тобой и сыном! Постой, ты собирался уехать без меня, то есть…А где я бы осталась? Я и Степка? Жить, я имею в виду? В Москву нам нельзя! Господи, какая же я дура! Ты же аферист!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?