Читать книгу "Скитальцы"

Руал смотрел в землю. Расправа, подумал он, одна большая расправа всех над всеми. Я расправился, надо мной расправились…

Вспомнились крутые бока глиняных горшков, расписанных цветами и пчелами. Ровные ряды ульев…

Он опомнился, уже стоя на бочке. К нему разом повернулось две сотни голов, настороженно нахмурились брови, презрительно оттопырились губы.

– Опомнитесь, – сказал Руал, – какие они колдуны. Я странник, я был там и видел. Они не виноваты, вы же сами знаете!

– Вон! – крикнул кто-то один, и сразу его крик подхватили десяток голосов:

– Вон! Пошел вон, приблуда!

– Остановитесь! – крикнул Руал. Его схватили за ноги сразу несколько человек. Бочка пошатнулась.

– Оста… – кричал Руал, уже видя, как в дом вдовы врываются громилы с железными пиками и белыми от ненависти глазами. Как разлетаются ульи, падают в пыль расписные черепки…

– Люди! – закричал Ильмарранен, осененный внезапной мыслью. – Бойтесь знамения! Я гадальщик и ясновидец, бойтесь знамения!

Его уже стащили с бочки за ноги, опрокинули на землю.

– Я вижу! – кричал он что есть силы. – Я гадальщик и ясновидец! Бойтесь знамения, ибо оно знаменует смерть!

Его дважды ударили ногами, связали чьим-то поясом и заперли в сарае – «чтобы не донес пчелятникам».

Весь вечер в кузне, стоявшей в стороне от поселка, кипела работа. Весь вечер Руал Ильмарранен пытался освободиться.

Сгустилась темнота, притомившиеся вояки собрались в трактире, и Руалу из его сарая была слышна их пьяная похвальба.

Ночь была темная, безлунная, по небу бешено неслись стаи туч, то обнажая, то прикрывая редкие холодные звезды. Крики в трактире утихли прежде, чем Руал ухитрился-таки стянуть с запястий чужой цепкий пояс. На его счастье, дверь сарая неплотно прилегала к проему, а петля, на которую снаружи был наброшен железный крючок, шаталась, как гнилой зуб. Изрядно ободрав руки, Ильмарранен выдернул ее и покинул узилище.

Из трактира доносился мощный, многоголосый храп. Ни огонька, ни свечки не мерцало в тусклых окнах осевших в землю домов. Руалу предстояло найти кузню.

Он видел ее, входя в поселок, он знал, что она стоит на отшибе, но несколько раз отчаялся, блуждая впотьмах чужими улицами. В последний момент судьба сжалилась над ним, покосившиеся дома расступились, и, взойдя на небольшой пригорок, он увидел впереди, во впадине, темное строение. У подножия пригорка была свалка, на куче хлама белел лошадиный череп и выгибались дугой обнаженные ребра. Руал вздрогнул.

Кузню специально построили в отдалении, чтобы звон и лязг не тревожили соседей. Сейчас это было как нельзя кстати.

У кузни было пусто – воинствующие сельчане, кузнец и подмастерья спали сейчас тяжелым пьяным сном и видели во сне победу. На всякий случай Руал прислушался, постучал тихонько, потом вошел внутрь. На ощупь, пачкая руки пылью и паутиной, нашел лампу и огниво. Затеплившийся огонек осветил гору оружия, сложенного у стены.

В странствиях Ильмарранену не раз приходилось помогать кузнецам. Он знал, как раздуть горн. Ему приходилось спешить.

Неслись тучи по черному небу. В рваные дыры между ними равнодушно смотрели звезды. Пот заливал лицо Ильмарранена.

Спал поселок. Спали некрасивые, издерганные нищетой и придирками мужей женщины. Спали бледные, вечно испуганные дети. Храпели их отцы, встречающие утро битвы в трактире…

Когда первые признаки приближающегося восхода пробились сквозь тучи, Руал уже снова лежал в своем сарае, успокаивая дыхание после отчаянного бега. Оставалось надеяться, что никто его не видел.

Он снова намотал чужой пояс себе на запястья. Железный крюк, запирающий дверь, был на месте, в расхлябанной петле. Руал лежал, кусая губы, прислушивался, напряженно ждал.

Он слышал, как проснулись пьяницы, как, несколько поостывшие за ночь, они подбадривали друг друга ругательствами в адрес «пчелятников», как ворчали собравшиеся женщины, как все отправились в кузню, за оружием. Некоторое время после этого он ничего не слышал, потом раздались быстрые шаги и дыхание запыхавшихся людей. Отлетел крючок, распахнулась дверь.

– Эй, ты, провидец… А ну иди-ка, люди на тебя посмотреть хотят…

На пороге стояли двое – один, по-видимому, подмастерье кузнеца, другой – долговязый парень, которого Руал видел накануне в толпе. Оба казались растерянными и напуганными.

– А что? – спросил Ильмарранен, потягиваясь, будто со сна.

Его подняли за плечи, развязали руки:

– Что это ты молол вчера про знамение, а?

Руал перевел взгляд с одного на другого, нахмурился:

– Что? Случилось?!

Долговязый мотнул головой в сторону кузни:

– Иди посмотри…

Люди кольцом стояли вокруг кузни, не решаясь подойти ближе. Говорили шепотом, вздрагивали, оглядывались.

– Расступитесь! – крикнул Руал. От него испуганно шарахнулись.

Он сделал несколько неуверенных шагов и остановился.

Со двора кузни выезжала кузнецова телега, маленькая, поломанная, о трех колесах. Выезжала, да не могла выехать, потому что в нее был впряжен белый лошадиный скелет. Выгибались дугой, вонзались в землю голые ребра, пустыми глазницами пялился тяжелый череп. Жутко торчали оглобли, болтались на ветру вожжи, заброшенные на передок. В рассохшееся дно телеги воткнуты были мечи и пики – покореженные, погнутые, изувеченные, они торчали густой, уродливой порослью.

Руал, как стоял, рухнул наземь и протянул руки к небу.

– Знамение… О, ужасное знамение! – бормотал он в неподдельном отчаянии.

Толпой все больше овладевал страх. Запричитали женщины, нервно закричали на них мужчины. К Руалу подошел бледный кузнец, поднял его за шиворот, грозно нахмурился, но голос выдал его смятение:

– Ну, ты… Накаркал… Что это, а?

Руал обвел взглядом испуганные лица. Ни следа не осталось от прежней отваги и решимости, только ненависть и страх. Ильмарранен горько покачал головой, обошел страшную упряжку, прочертил линию по направлению ее движения, прошептал потрясенно: «На запад!» – и схватился за голову:

– Люди, это знамение… Вы прогневили небо, отсюда град… Вы не вразумились, и вот новое, грозное предупреждение… Это знак смерти! Это худшее из возможных знамений… Вы должны оставить неправедные, жестокие планы, вы должны помириться с соседями. Смиритесь, подумайте о творимых вами несправедливостях, откажитесь от ненависти, иначе мор, голод и безумие овладеют вашим поселком!

Они переглядывались, пожимали плечами, перешептывались, огрызались друг на друга, косились на Руала, плевались, бранились, тяжело раздумывали, заламывали руки, разглядывали пустое небо и, наконец, бочком, бочком стали расходиться. Разошлись все, потупившись, воротя глаза, бормоча себе под нос. Пригорок опустел, только переминался с ноги на ногу кузнец да тряслись в сторонке подмастерья.

– Что… теперь? – спросил кузнец с суеверным ужасом, показывая на телегу с оружием.

– В огонь, – твердо сказал Руал. – И сохрани тебя, кузнец, хоть раз в жизни выковать еще что-нибудь подобное!

Тот хмурился, сглатывал слюну, ходуном ходила жилистая шея.

Скрипели кости на ветру, будто пытаясь сдвинуть телегу с места.

Он уходил победителем. Его не венчали венками и не бросали ему цветов. Ему даже не дали корки на дорогу, но он уходил победителем. Никогда не узнает об этом дне вдова из поселка с рядами ульев, забудут путника мальчишки-рыбаки, в неведении вырастут голенастые девчонки. Пускай. Он уходит победителем.

Пылал высокий костер у кузни. Захлопнулись двери и ставни, из каждой щели за ним наблюдали настороженные, недобрые глаза. Он уходил. И, только выйдя за околицу, в поле, он закинул голову и рассмеялся победным смехом.

Высыхала под солнцем трава. Он чувствовал себя как никогда легко и уверенно и почти не удивился, когда его явственно позвали: «Марран!»

Он оглянулся и, конечно, никого не увидел. Тянулись поля, маячили рощицы, колыхались несжатые колосья. И кто-то засмеялся тихо, вкрадчиво, где-то там, в нем, внутри, кто-то другой, посторонний, засмеялся и сказал: «Ловко, ловко, Марран!»

* * *

Позолоченная карета громыхала на ухабах, резво бежала шестерка вороных, стойко переносящая все тяготы пути. Как заговоренные, сказал бы я, если б не знал, что кони действительно заговорены Лартом от случайностей и болезней. Да и карета – сколько уже проскакали по колдобинам ее тяжелые колеса, а что ей сделается!

Я, однако, ни заговоренным, ни железным не был. Путешествие вытягивало из меня последние силы, а все эти прорицающие девчонки и сами собой вспыхивающие книги, конечно, здоровья не прибавляли.

Ларт был угнетен неудачей и не мог простить мне купчихиных помыканий. Наши отношения вконец испортились, я знать не знал, как загладить свою вину.

Так миновала неделя, и мы прибыли в замок барона Химециуса. Барон принял нас вежливо, но прохладно. Втайне он считал всех магов дармоедами, столь же бесполезными, как пуговицы на шляпе, однако вслух высказывался помягче.

– Господин э-э-э… Дайнир, не соблаговолите ли вы объяснить мне и домочадцам, так сказать, смысл так называемого магического дара? – спросил он за первым же обедом в зале, где за длинным столом восседали сам барон, его бледная жена, огненно-рыжий сын, две маленькие дочки, старушка-приживалка и я, сопровождаемый стоящим за спинкой стула Легиаром.

Не успел барон завершить свою ехидную тираду, как крылышко индюшки вспорхнуло с моей тарелки, сделало круг почета вокруг стола, капнуло соусом на приживалку и впихнулось в мой разинутый рот. Ларт, по-видимому, во что бы то ни стало решил поддержать репутацию магов.

– Ах! – сказали в один голос маленькие дочери барона. Сынишка фыркнул, жена вздохнула, а старушка-приживалка достала платок и принялась чистить испачканное платье.

– Ну-у… – насмешливо протянул барон. – Будучи, с позволения сказать, в балагане, я наблюдал не раз, как фокусник доставал кроликов из пустой шляпы, однако никому бы не пришло в голову оказывать таковому фокуснику особенный, так сказать, почет, в то время как маги…

Шелковый бант у него на шее задергался и превратился в зеленого длиннохвостого попугая, который, слетев с бароновой рубашки, уселся на канделябр в центре стола и запел сладкую серенаду. Девчонки снова ахнули, баронесса вздохнула, мальчишка захохотал, а приживалка поперхнулась.

– Ах, господин Довнир, – удрученно покачал головой барон, – я знавал одного птицелова, заточавшего в клетки дроздов и синиц с тем, чтобы обучить их песенке и продать на базаре…

Мальчишка запустил в попугая костью. Тот рассыпался стаей бабочек, которые мгновенно вылетели в окно. Барон проводил их сокрушенным взглядом.

– И все же я не могу понять, господин Дранир…

– Меня зовут Дамир, – сказал я мрачно.

Сразу после обеда я устроил Ларту истерику. Я сказал, что не вижу смысла в нашем маскараде, что мне надоело попадать в смешные и нелепые ситуации, что я устал, что я боюсь, что с меня хватит. В порыве чувств я даже принялся отстегивать шпагу и стаскивать с себя камзол чародея. Ларт смотрел на меня холодными, сузившимися глазами:

– Это бунт?

Его вопрос несколько меня отрезвил. Я раздевался все менее и менее решительно, пока не застыл, поникший, комкая в руках кружевное жабо. Ларт сидел в углу и смотрел на меня не отрываясь – смотрел отстраненно, изучающе.

– Хозяин, – сказал я жалобно, – хозяин, простите… Разрешите мне по-прежнему служить вам, просто служить, не разыгрывая представлений. Я не могу быть магом. У меня не выходит. Впрягите меня в карету вместо лошадей, но, умоляю, не заставляйте прикидываться вашим господином. Пожалуйста!

Он протянул ко мне узкую жилистую руку и вдруг резко сжал пальцы в кулак. Я, стоящий в другом конце просторной комнаты, был цепко схвачен за ворот. Между нами было десять широких шагов, но он подтащил меня прямо к своему лицу, к ледяным, безжалостным глазам.

– Мне НУЖНО, чтобы ты был магом. Мне НУЖНО, чтобы ни одна крыса в этом не усомнилась. И, клянусь канарейкой, ты будешь играть эту роль до конца. До конца, что бы там ни было! Посмей только струсить…

Он разжал руку, и я отлетел к стене. Запрыгала по полу костяная пуговица от моей батистовой рубашки.

На следующее утро мы вместе с бароном, ловчими и доезжачими отправились на охоту. День был ясный, но не жаркий, лошади были великолепны, и даже я, всегда с опаской садившийся в седло, чувствовал себя сносно. Возможно, я чувствовал бы себя еще лучше, если бы не цепкий, пристальный взгляд Ларта, не отстававшего от меня ни на шаг. Вчерашняя его угроза висела надо мной темной тенью: «Посмей только струсить!»

Я ехал по левую руку от барона, вооруженного длинной заостренной пикой; по правую его руку ехал старший егерь. Как мне объяснили, бароновы угодья просто кишели пригодным для охоты зверьем.

Сам барон был в прекрасном настроении и громогласно рассуждал о благородном обычае охоты, о лошадях, собаках, кулинарии, погоде и – мимоходом – о непригодности магии в серьезных делах.

– Вот, с позволения сказать, господин волшебник всякие штуки показывает… Бабочки, попугайчики и прочее. А если, к примеру, господин волшебник берется за мужское дело – охоту, скажем, или там войну? Что ж, выскакивает на господина волшебника дикий вепрь, к примеру, или вражеский отряд? Неужто его попугайчиками проймешь? И опять же, пока господин волшебник, с позволения сказать, колдует, этот самый вепрь дожидаться не станет, вмиг господина волшебника – рраз!

Барон ткнул своей пикой в воображаемого господина волшебника и громогласно рассмеялся, довольный своей шуткой.

Я тоскливо ждал, что предпримет Ларт в попытке восстановить уязвленное магическое достоинство, но он бездействовал. Я покосился через плечо – и увидел, что Легиара у меня за спиной нет.

Не могу сказать, чтобы я очень огорчился. Все утро меня тяготило его близкое присутствие, и теперь я впервые вздохнул свободнее, чувствуя, как темная тень у меня над головой понемногу рассеивается.

Мы ехали опушкой леса, справа тянулись нетоптаные луга, заросшие травой в человеческий рост, слева высились дубы, древние, дуплистые, и в их кронах неистовствовали птицы. Егеря спускали со сворок разгоряченных заветными запахами собак.

Барон был разгорячен не меньше – он привставал в седле, возбужденно мне подмигивал, потирал руки, предвкушая любимейшую, по-видимому, радость.

Где-то впереди собаки подняли отчаянный лай. Барон пришпорил лошадь и с радостным криком ринулся вперед, не разбирая дороги. Я поотстал. Передо мной уже маячили спины егерей, я шлепнул лошадь по крупу, боясь отстать окончательно и заблудиться.

Вдруг собачий лай почему-то сменился воем и визгом, егеря натянули поводья, и я, не в силах сдержать лошадь, пролетел мимо них и снова оказался рядом с бароном. Собаки с поднятой на загривках шерстью жались к ногам его лошади. Барон держал свою пику наперевес, будто защищаясь. Я проследил за его взглядом – и обомлел.

Под пышным кустом малины лежал, свернув калачиком чешуйчатый хвост, некий фантастический, огромных размеров зверь, снабженный костяным гребешком вдоль спины и острыми, как иглы, когтями. Зверь поводил красным раздвоенным языком внутри полуоткрытой клыкастой пасти. Глаза его, круглые и желтые, как плошки, бесцеремонно изучали нашу кавалькаду.

Собаки, бравые охотничьи псы, прятали хвосты меж задних ног. Егеря пятились. Барон протянул хрипло:

– На тебе… Не ждали, не видали, и на тебе!

Он обернулся ко мне, и во взгляде его не было былого добродушия.

– Ну вот что, господин Данир или как вас там… Сроду в наших местах ничего подобного не водилось, а вы явились – и вот, пожалуйста! Я не знаю, вы его приманили или он сам прилез, но только уж будьте добры! – И он ткнул мне в руки свою пику.

– Что? – спросил я с бесхитростным недоумением.

– Что?! – подпрыгнул в седле барон. – А продырявьте его, вот что! Мне неинтересно, чтобы он возле моего дома малинку жрал!

Зверь тем временем действительно жрал малинку – вытягивал слюнявые губы и слизывал ягоды целыми пригоршнями.

– Так он травоядный, – сказал я убежденно. – Уверяю вас, господин барон, что он вовсе не опасен.

Как бы в подтверждение моим словам, зверь свирепо ударил хвостом – затрещали ломаемые ветви, в земле образовалась изрядная вмятина. Собаки бросились наутек, за ними последовали наиболее трусливые егеря. Барон стал красен, как спелый томат.

– Нечего ломаться, господин колдун! Или вы продырявите его с помощью ваших чар, или я продырявлю вас, и совершенно самостоятельно!

Его пика уперлась мне в грудь. Зверь снова ударил хвостом, увеличив вмятину втрое.

– Конечно-конечно, – сказал я примирительно, руками отводя острие и одновременно вертя головой в поисках Ларта. Хозяина не было, а я между тем нуждался в нем острее, чем когда-либо.

Барон снова сунул пику мне в руки – на этот раз ее пришлось взять. Зверь, видя это, воодушевился – вытянул шею, поднял стоймя костистый гребень на холке и неприятно зашипел, подергивая красным языком. Меня передернуло.

– Отойдите подальше, – попросил я барона, – подальше, на безопасное расстояние… Я могу ранить его, и тогда, разъяренный…

– Не вздумайте бежать! – отрезал барон. Небо, он читал мои мысли.

Зверь оставил свою малину и нетерпеливо переводил взгляд с меня на барона, а с барона на меня. Я тянул время.

– Однако, господин барон, учитывая неоднозначность ситуации…

Мы могли бы долго так препираться, но зверь решил за нас. Тяжелый и изящный одновременно, он расправил крылья – ибо у него были крылья! – поднялся на когтистые лапы и двинулся на меня. Я отпрянул.

Даже десяток баронов не удержали бы меня от позорного бегства, если бы в этот самый момент в голове моей не прозвучал явственно голос Ларта: «Ты будешь играть эту роль до конца! Только попробуй струсить!» Ладони, судорожно сжимающие баронову пику, взмокли, как хребет каменотеса. Путь к отступлению был закрыт.

Зверь тем временем подходил все ближе, лошадь подо мною дрожала, как осиновый лист, но стояла на удивление смирно. Я поднял руку с пикой и сразу понял, что промахнусь.

Чудовище выбросило раздвоенный язык из клыкастой пасти и замолотило им по воздуху, будто дразня меня. Я решил, что если бить, то только в эту самую пасть.

Зверь был уже прямо передо мной. Я неуклюже размахнулся и ткнул пикой, стараясь попасть в язык.

Вслед за этим неотразимым ударом я ожидал мгновенной смерти, но чудовище, к моему удивлению, отпрянуло и вроде бы смутилось. Ободренный первой удачей, я пришпорил лошадку и ткнул пикой еще раз, норовя задеть круглый желтый глаз.

Чудовище заморгало, застучало по земле чешуйчатым хвостом и снова отступило. За моей спиной послышались ликующие крики.

Теперь чудовище пятилось, а я наступал, размахивая своим оружием и тоже выкрикивая что-то грозное и удалое. Быть героем оказалось проще, чем каждый день колоть дрова.

Ликующие крики отдалились – я, по-видимому, здорово увлекся преследованием своего страшного с виду, но робкого врага. Пора было подумать о победном возвращении.

И в этот момент зверь взлетел. Примолкнув было, свидетели нашего поединка разразились воплями ужаса.

Крылья зверя были небольшими, перепончатыми, он летал тяжело, но уверенно. Секунда – и красный раздвоенный язык полоснул меня по щеке, как лезвие. Я закрыл лицо рукой и выронил пику, а лошадь взвилась на дыбы и сбросила меня с седла.

Я лежал в высокой траве, дрожа, корчась, а надо мной нависало покрытое чешуей брюхо. Вот брюхо отодвинулось, и на его месте очутилась морда с глазами, как плошки, и клыкастой пастью. Я застонал от ужаса и закрыл глаза ладонями.

Ужасная когтистая лапа отодрала от моего лица сначала одну руку, потом другую. Плошки вперились в меня пристально, будто ожидая ответа на важный, только что заданный вопрос. Взгляд этот все больше наполняло раздражение, и тут я заметил, что одна надбровная дуга у чудовища выше другой и как бы изогнута. Приподнявшись на локтях, я жадно высматривал другие, не замеченные раньше детали, делавшие ужасную морду зверя неуловимо похожей на знакомое мне до мелочей лицо. И, наконец, со всхлипом облегчения рухнул назад в траву:

– Хозя… ин…

Одновременно с облегчением пришла обида, горькая обида за пережитый страх ожидания смерти. Я лежал в траве и плакал.

Чудовище отпрянуло, поднялось над землей и описало круг. Потом, снова нависнув надо мной, не терпящим возражений взглядом указало на валявшуюся рядом пику.

Всхлипывая, я встал и подобрал оружие. Зверь поднялся повыше и с оглушительным воем ринулся на меня. Обливаясь слезами, я механически выставил пику перед собой. Немного не долетев до нее, чудовище имитировало смертельный удар, отскочило, сотрясаясь от гребня до хвоста, несколько раз метнулось – нарочито театрально – и, сотрясая воздух предсмертным ревом, улетело прочь.

Зрители, наблюдавшие эту сцену издалека, вторили ему победными криками.

После чествования, после публичного баронового признания, что магия, мол, есть величайшее сокровище живущих, после поздравлений, восхвалений моему мужеству и волшебному мастерству я остался наконец с Лартом наедине.

Топился камин. Я смотрел в огонь, а Ларт расхаживал по комнате у меня за спиной. Слушая его шаги, я бессознательно водил пальцами по длинной жгучей царапине у себя на щеке – там, где коснулся кожи раздвоенный красный язык.

– Это было необходимо, – сказал Легиар из темноты.

Я не ответил.

– Ты вел себя хорошо, – повысил голос Ларт.

Я смотрел в огонь. Тогда он подошел и уселся рядом – на пол.

– Послушай, – сказал он напряженно. – Это ОЧЕНЬ важно. Над миром нависла угроза… Теперь я почти уверен в этом. Ты помнишь Орвина? «Огонь, загляни мне в глаза»? Он первый понял, в чем дело, когда заржавел золотой амулет… Я слишком долго не верил… Теперь она на пороге. Она, эта проклятая Третья Сила. Она ищет своего Привратника. А знаешь, кто годится в Привратники? Маг, который не маг. А кто это?

Он перешел на шепот. Я пока не понимал, к чему он клонит.

– Ну подумай, что значит – маг, который не маг? Я вот думал…

Он вскочил и опять принялся расхаживать, нервно потирая руки и смятенно бормоча. До меня долетали обрывки фраз:

– Если это не… Он подходит, конечно. Но – нет. Там все кончено, он вышел из игры… Вышел, сметен с доски, его мы во внимание брать не будем… Все! – Он тряхнул головой, будто выбрасывая из нее ненужную мысль. Потом подошел и снова уселся рядом. – Маг, который не маг… Возможно, сейчас это – ты.

Я поднял на него расширившиеся глаза.

– Возможно, я сказал… Есть вероятность… Откуда мне знать, как она отбирает этого своего Привратника? Может, она интересуется всеми магами, которые не маги? Я устроил ей это… как мог. Пусть она заинтересуется тобой, пусть она себя проявит… Мы ловим Третью Силу на живца, а что остается делать?

Он перевел дух и увидел наконец выражение моего лица. Вздохнул в сердцах, сказал другим тоном:

– Послушай, неужели ты на самом деле думаешь, что какая-то тварь способна навредить человеку, который находится под защитой у Легиара? Будь она Третьей Силой или даже Четвертой, ты меня просто оскорбляешь своим страхом! Твое дело – держаться роли… Теперь ты понимаешь, НАСКОЛЬКО это важно?

В этот момент в дверь быстро, смятенно заколотили:

– Господин волшебник! Вас хозяин зовет!

Барон, окруженный домочадцами, стоял посреди обеденного зала в мятом халате. Он поднял нам навстречу смятенные, полные страха глаза:

– Господин волшебник… Что это?

Перед ним лежала на столе груда золотой фамильной посуды сплошь в бурых пятнах ржавчины.

Замок был парализован ужасом. Заржавело обручальное колечко баронессы, золотой колокольчик у входа, все драгоценности в шкатулках, все золотые монеты в кошельках. Парадные гобелены, вышитые золотом, роняли на пол крупинки ржавчины.

– Знамение, – шептал Легиар бледными губами, – это – знамение.

* * *

Он тяготился, если приходилось переночевать дважды под одной крышей. Дорога стала ему родным существом, она грела ему пятки, шутила, петляя и неожиданно сворачивая, развлекала и хранила. Попутчики делились с ним хлебом, он делился с ними всем, что успевал заработать, останавливаясь ненадолго в деревнях и местечках. Если оставалось в котомке немного еды, он мог и не проситься на ночлег, а просто шел всю ночь, не уставая, ничего не боясь. Дорога помогала ему.

Однако случилось так, что на закате солнца в котомке не осталось ни крошки, а впереди, чуть в стороне от дороги, показалось людское поселение. Руал подумал, подумал и свернул.

Бродили куры по пустынным улицам, рылись в земле, разлетались с кудахтаньем из-под Руаловых ног. Плотно закрыты были резные ставни больших бревенчатых домов. Пустовали скамейки у заборов, ни души не было у колодца, а между тем цепь на вороте была еще влажной, и примята была трава там, куда ставили ведро. Руал оглянулся – где-то стукнул ставень.

Он поежился, пытаясь понять, почему так странно и тягостно на душе. И понял – тишина. Невероятная для сельской улицы тишь.

Не лаяли на чужака собаки, не мычали во дворах коровы, не орали петухи, не тюкал топор. Ветер, ворота поскрипывают – будто кладбище.

Он побрел дальше, не решаясь постучать в какую-нибудь калитку, чувствуя настороженные взгляды из-под закрытых ставней, напрасно пытаясь поймать хоть один такой взгляд. Поспешный стук закрываемой задвижки – и снова тишина. Руал был голоден – и все же ему захотелось немедленно уйти.

– Эй, парень!

Руал присел, как от пушечного выстрела, хотя к нему обратились почти шепотом. Немолодой уже крестьянин выглядывал в чуть приоткрывшуюся калитку, манил Ильмарранена пальцем:

– Поди сюда… Ты чей? Что надо?

– Я странник, – отозвался Руал, и тоже шепотом.

Крестьянин плюнул:

– Так что ж ты улицами шатаешься?! Иди сюда, быстро!

Он схватил Руала за рукав и попросту втянул во двор, тут же заперев калитку. На пороге дома стояла встревоженная женщина:

– Скорее в дом… В дом, Гаран, и парня сюда…

Она не успокоилась, пока за Руалом и его проводником не закрылась дверь.

Ильмарранен неуверенно огляделся – кроме приведшего его крестьянина и встревоженной женщины, в прихожей переминались с ноги на ногу двое молодых, похожих друг на друга парней, да застенчиво выглядывала из комнаты смуглая девочка лет десяти.

– Ты кто? – тихо спросила женщина.

– Странник, – сказал Ильмарранен и улыбнулся. Она не ответила на улыбку, внимательно вглядываясь в его лицо.

– Он нездешний, – объяснил шепотом мужчина. – Он ничего не знает.

Женщина подумала и кивнула, приглашая гостя войти в дом.

Вслед за женщиной Руал прошел узким коридором в просторную кухню с бревенчатыми стенами, где мерно, уютно поскрипывал забившийся в щель сверчок. За ним вошли приведший Руала крестьянин, оба парня и девочка.

– Ты голоден? – спросила женщина.

И, не дожидаясь ответа, кивнула дочери. Та ловко достала из печи чугунок с остатками каши и с полки – хлеб, завернутый в тряпицу, доверчиво улыбаясь Руалу, поставила на стол.

– Мы уже поужинали, – сказала женщина. – Ешь.

Благодарный Руал, ни слова не говоря, взялся за кашу. Ему стоило труда сдержаться и не проглотить ее сразу, всю. Парни, сопя, топтались в дверях, женщина присела напротив на скамейку, девочка, широко открыв глаза, смотрела, как Руал ест. Приведший Руала мужчина, видимо, хозяин, хмурился и потирал подбородок, покрытый редкой седеющей бородой. Сверчок, примолкший было на минуту, выдал длинную нежную руладу.

Наевшись наконец, Руал поблагодарил. Потом оглядел обращенные к нему лица – тревожное у женщины, хмурые у парней, усталое у пожилого и любопытное девочкино – и спросил осторожно:

– Что за несчастье у вас, люди?

Громче засопели парни, переглянулись женщина и пожилой. Потом женщина поднялась и бросила девочке:

– Давай-ка собирайся спать.

Та, хоть ей было любопытно, послушалась и тихонько выскользнула, бросив на прощание взгляд в сторону сверчкова убежища.

– Расскажи, Гаран, – сказала женщина пожилому.

Тот помялся, теребя подбородок, и сказал наконец:

– Несчастье, да. Сколько живу, такого не помню. Нам-то еще ничего, повезло вроде…

– Покаркай, – одернула его женщина.

– Да, – со вздохом продолжал Гаран, – кто знает, что еще ему в голову взбредет… Сейчас он сватается – то каждый вечер ходит, а то по неделям не бывает… И все к новым.

Женщина вздохнула:

– Ему лет сто, наверное, он при прадеде моем был уже… А туда же – свататься…

– Свататься? – переспросил Руал.

Гаран покивал:

– И все к новым… А в подарок невесте приносит… Букет из дохлых гадюк. Подарочек…

– Кто он такой? – вздрогнув, спросил Ильмарранен.

Мужчина и женщина опять переглянулись.

– Колдун он, – сказали от двери.

Руал обернулся – говорил младший из парней, лет шестнадцати, невысокий, тонкогубый:

– Колдун он. Страшный колдун. Ты про таких и не слышал, какой страшный!

Брат толкнул его в бок.

– Он в пещере живет, – сказала после паузы женщина. – Лет сто живет, а может, и двести. Отец, бывало, рассказывал, что он смирный был, спокойный, помогал даже, если нужда была… Потом его лет двадцать никто не видел. Он в своей пещере затворился.

– Мы еще пацанами к этой пещере бегали, – нервно сказал старший парень, на вид крепче и здоровее брата. – Там внутри тихо, тихо, а потом как зашипит – будто водой на горячую сковородку…

– И вот он вышел, – продолжала женщина, – да какой… Будто что-то в него вселилось. Половину леса сжег просто так, походя… Потом хуже. Обернется плугом старым и водит борозды по улице… Без лошади плуг идет, виляет, камни из земли выворачивает и хихикает тонко… Люди седели, когда этот плуг на улице встречали.

– А потом он неделю из земли вырастал, – вступил в разговор Гаран, вздрагивая и оглядываясь. – Будто бы дерево… На площади посреди села сначала земля зашевелилась, потом руки показались, потом голова… Люди, что по соседству жили, дома свои бросили и попрятались кто куда!

– А потом, – снова вступила женщина, – запустил в озеро чудовище, пьявку такую величиной с бревно, а на пьявке – вымя коровье и рога… С тех пор рыбу никто не ловит и не купается…

– Близко подойти страшно! – выдохнул старший парень.

– Потом он в пещере колдовал, – шептала женщина, – а теперь вот…

– Теперь свататься надумал, – перебил Гаран. – У кого девки на выданье – вот кому беда, вот кто дрожит сейчас. Приходит, стучит в ворота – и попробуй не открыть. Гадюк приносит целый клубок. Не приведи небо его на улице встретить, оттого прячутся все… Тебе повезло. Ему ведь наплевать, свой или пришлый.

– Спасибо, – медленно сказал Руал. – Вы меня спасли, оказывается…

Помолчали. Тихонько, как бы вполсилы, поскрипывал сверчок.

– А что бывает с девушками? – хрипло спросил Ильмарранен.

– С девушками?

– К которым он сватается.

– Да ничего пока… Выбирает он вроде. Посватается, да и уходит, девки только страху набираются. Невесту, говорит, в дом свой введу… Да пока не увел никого.

– У нас, слава небу, невесты-то нет, – сказал Гаран со скрытым торжеством. – Сыновья у меня во какие, видишь? А Гарра пока что мала, к счастью. Потому нам везет еще…