Текст книги "Сто жизней Сузуки Хаято"

Они смеялись над Хаято, держали за идиота, наверняка снимали на камеру, какое испуганное лицо у него было, когда он думал, что видит призрак. И гадальную дощечку с дурным предзнаменованием тоже наверняка кто-то из них вытащил – Рюно мог, а вот идея… Идея точно этого расфуфыренного. Хаято видел насмешку в его широко распахнутых неестественно серых глазах.

Они околдовывали. Проникали туда, куда Хаято никого не собирался пускать.

И если до этого он просто хотел поговорить и понять, то сейчас кулаки буквально чесались добавить визажистам работы…

Беловолосый дернул дверь и обернулся на пороге, в шаге от того, чтобы сбежать. Они смотрели друг на друга, и что-то между ними – и в них – неуловимо менялось.

– Ишинори, – проскрежетал Хаято. Имя само всплыло в памяти и оставило во рту горький привкус дыма.

– Хаято? – неуверенно пробормотал тот. – Откуда…

– …я тебя знаю? – одновременно с ним закончил Хаято.

А, неважно! Этот человек – причина всех бед. Он зло. Он враг.

Хаято рванул к нему, однако успел преодолеть только половину разделяющего их расстояния, как в недрах клуба что-то оглушительно взорвалось, и стало нестерпимо ярко и горячо. Волна огня на мгновение обрамила красным белую фигуру Ишинори и вырвалась наружу. Хаято протянул руку, будто и правда мог схватить Ишинори раньше всепоглощающего жара, а потом взрывная волна ударила в грудь, в лицо, скомкала, как фантик от конфеты, и так же легко смела с пути.

Последнее, о чем успел подумать Сузуки Хаято перед смертью: «Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя, Ишинори!..»

Глава 1. Туда, откуда все началось

Хаято в ужасе распахнул глаза. Вместе с неярким, но все равно таким ослепительным после окутывающей его темноты светом он увидел склонившееся над ним лицо. Пока не мог разглядеть отдельных черт – все сливалось в белое сияющее пятно с медленно двигающимися губами. В ушах стоял звон, а откуда, от чего – этого Хаято уже не помнил. А, может, вообще никогда не знал.

Он часто заморгал, прогоняя сонливость, и лицо над ним приобрело свой законченный вид.

Вид Ишинори.

Тело действовало раньше, чем мозг успел обработать эту информацию, и Хаято сомкнул пальцы на беззащитном горле. Ишинори издал полустон-полухрип, дернулся и вцепился в его запястье в тщетной попытке ослабить смертельную хватку. Глаза, такие необычно серые, как пасмурное небо, выпучились, и Хаято не сдержал торжествующей ухмылки.

Так тебе и надо, тварь!

Хаято усилил нажим, ощущая, как продавливается под ним плоть, но тут что-то тяжелое будто рухнуло на грудь, и Хаято вжало в матрас – затылок, плечи, локти… Он отчаянно задергался, зарычал, не понимая, что происходит, а Ишинори вне пределов его видимости тяжело и часто дышал, приходя в себя.

Еще бы чуть-чуть! Еще бы совсем немного!

– Что на него нашло? – услышал он незнакомый голос. Здесь был кто-то третий. Наверное, это он помешал. – Что? Рю-кун, я тебя не понимаю.

Рю? Неужели Рюноске? Что происходит? Хаято замер, напряженно прислушиваясь. Кто-то был совсем рядом, но не получалось не то что повернуть голову, но даже глаз скосить – его будто парализовало.

– Убе…ри, – прохрипел Ишинори, – талис… ман.

Тень склонилась над Хаято, скользнула по лицу широким рукавом, а после наступила долгожданная легкость. Хаято сел, стараясь не делать резких движений. Догадывался – должно быть очень больно, но боли не было. Он встряхнулся и обнаружил еще одну странность.

Голове тяжелее, чем обычно.

Он провел ладонью по волосам, от макушки до затылка, где зацепился за узел, сдерживающий сильно отросшие кудри в хвосте.

Что за чертовщина творится?!

– Тебе нельзя резко вставать, – раздался голос Ишинори. Хаято нашел парня расфокусированным еще взглядом и постарался сосредоточиться. – Ты можешь снова потерять сознание.

– Ты слишком о нем заботишься, – фыркнул кто-то невидимый, и Хаято с трудом повернул голову. На него свысока смотрел незнакомый прыщавый парень с пухлыми губами, наряженный почти как Хаято во время работы в семейном салоне: голубое кимоно с рисунком, поверх безрукавка-катагину и серые хакама. Хотя, подумалось вдруг, «рабочий» костюм предсказателя относился к эпохе Хэйан, этот же человек, можно сказать, был одет лет на двести современнее.

– Как же мне о нем не заботиться? – улыбнулся Ишинори и поправил лежащие на плече волосы. – Учитель доверил мне его здоровье.

Учитель? Хаято окончательно перестал что-либо понимать. Опустил взгляд на себя и увидел, что и сам одет не в толстовку с джинсами, а в белое нижнее кимоно.

– С ума сойти можно, – сказал он, и две пары глаз уставились на него с немым вопросом. Хаято похлопал себя по груди, бедрам, сжал и разжал пальцы. Внутри все теснее скручивалась пружина, и в какой-то момент Хаято сквозь шум в ушах услышал:

– Похоже, он не в себе.

«Я не сумасшедший!» – всплыло в памяти, и пружина разжалась.

Оттолкнув Ишинори с пути, Хаято выскочил из комнаты, ориентируясь на свет, проникающий с улицы, и оказался на веранде. С нее открывался вид на двор с дорожками, выложенными крупными плоскими камнями с проросшей между ними травой. За свободным участком перед домом вольготно раскинулись зеленые и цветущие кустарники, из них то тут, то там выглядывали молодые деревца. А еще дальше Хаято с удивлением разглядел самый настоящий лес. Поднял голову – и пронзительная синева неба ослепила его. Стало дурно. Хаято пошатнулся, сделал шаг назад, хватаясь за виски.

«Я же не в тупой компьютерной игре».

«Ну ты чего, глупая?»

«Эй, друг! Ты потерялся, что ли?»

«Не, я домой. Давайте без меня».

«Хаято, дорогой, что-то случилось?»

Голоса разрывали на части, и Хаято все сильнее сжимал голову, пока наваждение не схлынуло. Он стоял на веранде дома для учеников и смотрел, как колышутся верхушки деревьев, укрывавших Канашияму плотным зеленым одеялом. Сердце еще заполошно билось, когда со спины подкрался Ишинори и озабоченно спросил:

– Хаято, с тобой все хорошо? Ты нас пугаешь.

Его тихий голос дробился на множество других, будто он говорил сразу отовсюду – из разных времен и пространств, и Хаято не мог этого выносить. Он круто развернулся, но даже не увидел его лица. Перед глазами потемнело, и Хаято начал медленно оседать.

– …ято? Хая… Хаято?..

Прежний Сузуки Хаято сказал бы, что у него перегрелся процессор от обилия информации. Но Сузуки больше не было. Хаято покачивался на волнах, и каждый их всплеск погружал его все глубже и глубже в темноту.

Туда, откуда все началось.

* * *

Вечер опускался на вершину Канашиямы, священной горы духа, всегда так стремительно, будто кто-то накидывал темное полотно на древесные кроны, и свет мерк в одночасье. Хаято не нравилась ночь, но в лиловых сумерках все вокруг становилось особенным, оживали звуки, которых не услышишь днем, и яркость красок – зеленых летом и весной и пылающих багрянцем и золотом осенью – не отвлекала глаза. Дорога плавно, обтекая препятствия, сбегала в долину, окруженная каменными фонарями, в тесных клетках которых вот-вот сами собой вспыхнут огоньки.

Хаято спускался не один, с ним рядом шел его лучший друг.

Ишинори скользил бледной тенью, края светлых одежд касались Хаято, и он не мог отвести взгляда.

– Ты похож на юрэй, – сказал со смешком.

– Называть человека призраком плохая примета, – укорил Ишинори и улыбнулся. Когда он улыбался, на его щеках появлялись ямочки, как у ребенка. Казалось, с их первой встречи он так и не повзрослел.

– Боишься, что тебя унесут духи?

Ишинори промолчал. По краям тропы вспыхнули теплым светом каменные фонари, и вскоре за деревьями стало видно наливающееся темной синевой небо и крыши домов, раскиданные недалеко от подножия горы. Хаято замедлил шаг и вскоре остановился, глядя вдаль. Там, внизу, жили люди, которых они с Ишинори однажды назвали своей семьей.

– Вот старики удивятся, что учитель разрешил нам навестить их, – сказал Хаято и повернулся к другу. Ишинори стоял в тени, а когда шагнул вперед, Хаято вздрогнул – его лицо потеряло всякий цвет, и с белого полотна смотрели две черные бездны.

Одновременно с этим он уловил едкий запах дыма, а обернувшись назад, увидел, что небо покраснело от огненных всполохов, охвативших деревню. Огня было много, так много! Его жар добирался даже сюда. Хаято настолько растерялся, что не мог сдвинуться с места.

– Правда, красиво? – спросил Ишинори мертвым голосом. – Тебе тоже нравится? Тебе нравится, Хаято-кун? Это все для тебя…

* * *

Запах дыма просочился из кошмара в реальность, и Хаято подскочил, озираясь по сторонам.

Он был в домике для учеников. Их трое – Рюичи, Ишинори и сам Хаято.

Он знал, какой Император правит.

Он помнил, что сны, полные огня и крика, не просто кошмары.

– Куда ты опять, неугомонный? – воскликнул парень в безрукавке, но Хаято легко оттолкнул его с пути, как будто тот ничего не весил. Начало смеркаться, пока едва заметно, но до настоящей темноты оставалось совсем немного, и она застанет Хаято в дороге, как уже бывало не раз. Он миновал знакомый дворик, по камням выскочил на площадку перед главным строением («дом учителя», – подсказала память), оттуда прямиком на дорожку, ведущую вниз с горы. Хаято знал этот нехитрый маршрут, как свои пять пальцев, но вместе с ним в голове выстраивался и другой – от дома до станции, на метро линии Карасума, до школы, от школы до компьютерного клуба и снова до станции. Одно накладывалось на другое, и Хаято распирало от всего, что бурлило и кипело в мозгу.

Он спешил домой, но даже не до конца понимал – его ли это дом на самом деле.

Кто он сам такой, раз уж на то пошло.

Хаято остановился на том же месте, где и в своем недавнем дурном сне. Было светлее, но небо над Канашиямой уже тронула легкая сиреневая дымка, сквозь которую проглядывали розоватые перья облаков. Сумерки над горой духа – красиво. Хаято замер, застигнутый врасплох этой волшебной картиной, любуясь ею и невольно узнавая. Может, хотя бы сейчас все наконец встанет на свои места. Свежий ветер коснулся лица, будто кто-то легонько дохнул в него.

– Я знал, что застану тебя здесь, – сказал Ишинори.

Хаято повернулся к нему не сразу, хотел как можно дольше не отрывать взгляда от раскинувшейся под горой долины и темных крыш в ней. Именно с этого места в прорехе между деревьев можно было увидеть так много. Откуда-то пришло воспоминание, как несколько лет назад, когда, несмотря ни на что, тянуло все бросить и вернуться, Хаято приходил сюда – и Ишинори приходил следом за ним.

Все эти чертовы воспоминания так или иначе вертелись вокруг Ишинори, но глядя на него сейчас, Хаято будто видел чужака – «призрака», оказавшегося реальным человеком. Хотя насчет реальности Хаято бы еще поспорил.

Да, он все же обернулся и встретил жалостливый сероглазый взгляд. Ишинори был удивительным, в этом Хаято не сомневался даже в том странном состоянии, в каком находился. Ниже Хаято на полголовы, он и в плечах был едва не вдвое уже, и казалось, слишком сильный порыв ветра однажды сдует его с горы. Он носил одежду нежных оттенков – мякоти персика, лепестков сакуры, отцветающей глицинии. Его волосы рано поседели, и он низко собирал их лентой и перекидывал на левое плечо, и хвост спадал почти до самого пояса. А его глаза… Хаято смотрел в них, и внутри все сжималось, и хотелось кричать. Он даже не понимал – от ярости или от боли. Их было поровну.

– Все-таки ты рано встал на ноги, – по-своему понял его молчание Ишинори и провел ладонью по волосам, от ленты вниз, привычным жестом приглаживая и без того идеально лежащие пряди.

– Что со мной было? – хрипло спросил Хаято, а сам продолжал искать в чистом прозрачном воздухе отголоски дыма.

Не находил.

– Ты слег с лихорадкой, – напомнил Ишинори, подходя ближе. – Забыл? Неудивительно. Ты не приходил в себя много дней. Я боялся… что ты не проснешься.

Он сделал последний шаг, и вот между ними уже расстояние в вытянутую руку.

– Наш дом все еще стоит, – пробормотал Хаято в растерянности.

– Ну да. Куда же ему подеваться?

– Ты не понимаешь. – Хаято прижал пальцы к виску, где нервно билась жилка. – Ничего не осталось. Никого не осталось. Это было… Было?

Он снова видел Ишинори тут, среди деревьев Канашиямы, и того Ишинори, который что-то кричал в пустом вагоне метро. Это ведь он был там. Теперь Хаято знал наверняка.

– Ты еще нездоров. – Ишинори потянулся к его лбу, но Хаято перехватил такое тонкое и хрупкое в его пальцах запястье и толкнул Ишинори к дереву.

– Я. Здоров, – раздельно произнес он. – Не лезь ко мне. Ясно?

Ишинори растерянно моргал, и Хаято до шума в ушах захотелось заставить его исчезнуть. Свернуть тонкую шею, скинуть со скалы, уничтожить его. Сейчас он действительно мог это сделать и чувствовал, что это будет правильно. Справедливо. Ишинори продолжал бесстрашно смотреть, запрокинув голову, и Хаято зарычал, разрываясь между двух огней. Он никогда не испытывал подобной ненависти, но при этом она казалась ему чуждой. Он сам боялся ее.

– Хаято…

Яростный жар достиг апогея, и Хаято отпрянул, боясь и вправду совершить непоправимое. Ишинори пробуждал в нем обиду, горечь и бессильный гнев. Почему? Почему Хаято все это чувствует?

Он снова схватился за голову и нащупал гладкие пластинки сережек – подарок Ишинори. Сорвав их и зашвырнув в кусты, Хаято почувствовал облегчение. Бросил последний взгляд на тонущую в тени деревню, подмигивающую редкими огоньками-окнами, и быстро зашагал обратно на вершину. Его одолевали сомнения, и было от чего: очнувшись во второй раз, он ясно вспомнил одну важную вещь, о которой каким-то образом умудрился забыть. Деревня под горой – место, что когда-то приютило двух сирот, – сгорела дотла, осталась только черная зола да осколки костей. И все это случилось по вине одного-единственного человека – Ишинори.

Хаято, не сбавляя шага, прямо на ходу ударил кулаком в древесный ствол, и из густой кроны выпорхнула и с криком унеслась прочь испуганная птица. То, что тогда случилось, было на самом деле. Хаято до сих пор не мог отделаться от ужаса, от запаха гари, пропитавшего его будто бы насквозь, от жирных черных пятен на ладонях, которыми он в бессилии упирался в землю. Он посмотрел на свои руки – чистые, со следами заживающих мозолей. Ни пятнышка. Хаято вдруг понял – он не знает, какой сегодня день. Ведь не может же быть, что ничего еще не произошло?

Не выдержав, он сорвался на бег. В одном исподнем становилось прохладно, но нетерпение подогревало кровь. Хаято пробежал под перекладиной торий, за которыми начиналась территория оммёдзи, выбравшего эту гору своей обителью. Уже зажглись садовые фонари под раскидистыми ветвями карликовых деревьев, их посадил учитель – он многое здесь сделал своими руками. С каждым шагом, с каждый вдохом Хаято понимал и вспоминал все больше о том, что его окружало сейчас, и все равно не мог почувствовать себя на своем месте. Что-то упорно ускользало от него.

Прыщавый сидел на камне возле порожков одноэтажного строения в традиционном стиле, сёдзи были задвинуты, и на их фоне внутри двигалась фигура в просторной одежде.

– Явился! – воскликнул прыщавый. – Стыд-то какой! А если бы кто увидел, как ученик Куматани-сэнсэя носится по горе голышом? Имей в виду, мы бы притворились, что знать тебя не знаем.

И гордо скрестил руки на груди.

Хаято пытался отдышаться после бега с препятствиями, поэтому ответил не сразу. Собственно, все, что он мог сказать, это:

– А ты кто еще такой?

Лицо прыщавого пошло красными пятнами.

– Я? Я?! Я кто такой?! – он едва не захлебывался этим громогласным «я». – Ты что, совсем ум потерял? Не узнаешь своего сэмпая?

– У меня только один сэмпай, и его зовут Рюичи. Где он? Я лучше с ним поговорю.

– Ну ты и шутник. Поговорит он с ним, как же…

Хаято не собирался слушать не пойми кого и попытался пройти мимо него в дом, да не тут-то было. Наглец бросился наперерез, и тут сёдзи разъехались, и на улицу вышел Куматани Акира, таинственный оммёдзи с горы Канашияма.

Даже в простом кимоно цвета свежей зелени, с распущенными волосами, он приковывал к себе внимание. Было в нем что-то, что заставляло слушать его, верить ему, доверяться. Хаято чувствовал его силу, но она не казалась подавляющей, напротив, дарила ощущение безопасности. И Хаято отпихнул назойливого пацана в сторону и смело предстал перед учителем.

– Какой сегодня день? – спросил он первым делом.

– Десятый день месяца сливы[15]15
  Март – яёй — месяц произрастания, месяц сливы.


[Закрыть], – спокойно ответил учитель и едва заметно улыбнулся. – Я вижу, тебе уже гораздо лучше, раз отдыху ты предпочел прогулку по окрестностям.

– Месяц сливы… – пробормотал Хаято. Память подсказала, что речь о марте. – Значит, ничего еще не случилось.

И не было всепожирающего пламени, не было криков агонии и смрада сгорающей заживо плоти. Не было и родного лица, застывшего в равнодушной, жестокой маске. «Это все для тебя…»

– Но кое-что все же случилось, – заметил учитель, и прыщавый воспользовался случаем наябедничать.

– Сэнсэй! У него совсем с головой плохо стало, еще хуже, чем было, – противным тоном отличника и подхалима затараторил он. – Он даже смеет делать вид, будто не знает меня. Меня! Согу Киёхико, потомка императора Когэн.

– Впервые слышу, – бросил Хаято, не оглядываясь. – Куматани-сэнсэй, что со мной случилось на самом деле?

Куматани Акира вздохнул, покачал головой и махнул рукой кому-то в глубине дома.

– Рю-кун, налей нам с Хаято твоего особенного чая, – велел он. – У кое-кого накопились вопросы.

Договорив, он скрылся в доме, и Хаято, бросив на обиженно надувшего щеки (еще бы, его же не пригласили пить чай с учителем) Киёхико победоносный взгляд, отказался и, разувшись и войдя под крышу, прикрыл за собой сёдзи.

Кажется, прежде Хаято не доводилось здесь бывать, что странно – разве он не один из учеников оммёдзи с Канашиямы? Но, похоже, в святая святых был вхож только старший из них, Рюичи. Он встретил кохая спокойным взглядом и отстраненным кивком и занялся приготовлением травяного чая. Почти сразу по комнате поплыли дивные, немного терпкие ароматы. Жилище сэнсэя не отличалось богатством или особым изяществом убранства, напротив, от него веяло сдержанной скромностью. Одного напольного фонаря как раз хватало, чтобы залить теплым светом низкий стол в центре, заваленный свитками и деревянными табличками. Куматани-сэнсэй, не особо церемонясь, сдвинул их на край, и часть рукописей упала на татами.

Хаято обратил внимание на домашний алтарь с бронзовой курильницей, от которой поднимался лёгкий сладковатый дымок, и на развешанную на одной из стен каллиграфию – стихи и изречения, написанные самим учителем.

– Ожидал большего? – с хитрой улыбкой спросил сэнсэй и, расправив рукава, сел на дзабутон[16]16
  Дзабутон — традиционная подушка для сидения на полу.


[Закрыть] возле стола. – Разве обо мне не говорят люди, «этот человек воистину благороден и отринул мирские блага»?

Если это была цитата, то Хаято не слышал ее раньше – или забыл. Он не стал мяться и сел на предложенное место. Когда адреналин схлынул, он ощутил и холод, и усталость, так что чай пришелся как раз кстати. Рюичи – высокий юноша чуть постарше Хаято, с гладкими длинными волосами в хвосте, одетый в мятно-зеленое кимоно и фиолетовые, с геометрическим орнаментом, хакама, – поставил на стол поднос с чайником и сам разлил его по чашкам, после чего почтительно опустился на колени чуть поодаль. И все это, храня строгое молчание.

Хаято прокашлялся и, пригубив действительно вкусный напиток, вопросительно уставился на учителя.

– Ты вернулся без Ишинори, – заметил тот.

Хаято сильнее сцепил зубы, чтобы не ляпнуть лишнего. Не дождавшись ответа, сэнсэй соединил пальцы в «домик» у подбородка и с хитрым прищуром зеленовато-карих глаз продолжил:

– Прежде вас было не разлучить ни на мгновение. Стало быть, болезнь и впрямь оказалась серьезнее, чем я думал.

– Что за болезнь? – спросил Хаято.

– Мне это неведомо. Не знает названия и Ишинори. Странная лихорадка свалила тебя с ног во время тренировки у пруда, и повезло, что Ишинори и Рюичи вовремя вытащили тебя из воды, иначе все могло закончиться хуже. Ты весь горел, будто в огне, бормотал странные слова. Никто не мог тебя понять. Что такое «метро»?

– Это… – Хаято растерялся. – Поезда, которые курсируют по подземным тоннелям под городом.

– Поезда? – удивился учитель и подался вперед. – Это какое-то заклинание? Я о нем не слышал.

– Это транспорт, – ответил Хаято и помотал головой. – Что я несу?

– Хороший вопрос, ответ на который мы едва ли узнаем, – отозвался учитель и прикрыл глаза. – К счастью, теперь ты пришел в себя, пусть твоя ки и изменилась.

Хаято отчего-то напрягся, хотя минуту назад он и думать не думал ни о какой ки и уж тем более не соотносил ее с собой.

– Как это понимать, учитель?

– Время покажет, – уклончиво произнес тот и поднял чашку, задумчиво глядя на прозрачную поверхность чая. – Тебе не стоит перетруждаться еще хотя бы несколько дней. Ишинори проследит, чтобы ты вернулся в форму поскорее.

При упоминании ненавистного имени лицо Хаято, видимо, тоже изменилось, потому что Куматани-сэнсэй перевел взгляд на него, изучая, как диковинку.

– Даже так? – сам у себя спросил он и покачал головой. – Думается мне, тебе есть о чем поразмышлять этим вечером. Возвращайся к себе. Сегодня мне больше нечего добавить.

Хаято был не особо с ним согласен, но и поспорить с тем, что поводов для раздумий хватало, не мог. Он поднялся, поклонился сэнсэю и вышел на свежий воздух. Как-там-его-Киёхико, к счастью, не дождался его возвращения, и Хаято, обувшись, отошел от дома учителя и свернул направо по дорожке, выложенной плоскими камнями. Он помнил, что по ним можно прийти во внутренний дворик, оттуда к пруду с беседкой и на вторую тренировочную площадку с другой стороны горы. На вершине Канашиямы было не так много пространства, и то, что имелось, Куматани Акира подстроил под себя, едва появился на горе впервые. Хаято глубоко вдохнул и остановился там, откуда мог видеть свет за тонкими стенами одного из двух домиков для учеников, хотя прежде был всего один на троих, это не подвергалось сомнению, как и то, что Хаято раз за разом приходил на гору и, стоя на коленях, вымаливал себе право находиться рядом с Ишинори. И этот Киёхико… Он назвался учеником, но его никогда не было среди них. Откуда он взялся? И почему все уверены, что так и должно быть?