Текст книги "Все имена птиц. Хроники неизвестных времен"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vse-imena-ptic-hroniki-neizvestnyh-vremen-243076.jpg)
Автор книги: Мария Галина
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 13 (всего у книги 69 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
– Баба Зина, вы Романюка не видели? Ну, вселился такой…
– Видела, – поджала губы баба Зина. – Он, между прочим, женщину привел. Я говорю «нельзя!», а он говорит «можно!». Я – «не положено», а он, как-то так получилось, ее под ручку, ключ взял – и до свиданья! – Она растерянно развела руками, удивляясь своей покладистости. – И долго уже, между прочим, Васенька. А ведь не положено.
– Скоро конец света, баба Зина, – сказал Вася. – Плюньте.
– Вести себя надо прилично, – сказала баба Зина. – Тогда и конца света не будет.
Вася вздохнул и уселся в продранном кресле рядом с конторкой и плакатом с планом эвакуации. Голова была пустой, как воздушный шарик.
– Распустились все. И молодежь распустилась. И ты, Васенька, распустился, – продолжала ворчать баба Зина.
Романюк спускался по лестнице под руку с Петрищенко, и та, увидев Васю, вроде даже попыталась выдернуть руку, но передумала и заметно покраснела.
Вася поднялся на ноги.
– Ах, Вася, – нелогично сказала Петрищенко, – не ожидала тебя тут увидеть.
Я вас тоже, Лена Сергеевна, чуть не сказал Вася, но вместо этого сказал:
– Здрассьте.
– Виделись уже, – нелюбезно заметил Романюк.
– А почему ты не на полигоне? – спросила Петрищенко, перейдя на начальственный тон и тем самым отметая личные разговоры.
– А все на сегодня, – сказал Вася.
– Ну и как? – Петрищенко, похоже, было все равно, спрашивала она больше для порядка, похоже было, что все связанное с работой ее не особо волновало. – Получилось?
– Хреново получилось, Лена Сергеевна, – честно сказал Вася. – Но вы идите, идите. Я тут подожду. Стефан Михайлович вас проводит, а я тут подожду. Его.
Мальфар неопределенно хмыкнул, но, по-прежнему держа Петрищенко за локоть твердыми пальцами, прошел к двери, пропуская ее впереди себя. Вася опять уселся в кресло и даже задремал. Во сне он видел разверзающееся небо и страшную пухнущую тушу, вываливающуюся из пролома.
– Так я тебя слушаю, – сказал Романюк. Он возвышался над сидящим в кресле Васей и оттого казался очень большим.
– Он растет, – сказал Вася.
– А ты чего, ото, ждал?
Мальфар придвинул к креслу не менее потертый стул и сел. Все равно он казался выше.
– А я думал, вдруг москвичи справятся. Деловые ребята. Фартовые. Этот их спец надел перья, татуировка на груди, ё-моё. Ну вот…
– Он что, плясал перед ним? – удивился Романюк.
– Плясал. И столб кровью мазал.
– Кровью? – тихо переспросил мальфар.
– Ну, все путем, на станции переливания, вы не думайте…
– Он кормил эту тварь кровью? Он что, ото… идиот?
– Это утвержденная методика, – печально сказал Вася. – Вы вообще на улицу выходили, Стефан Михайлович?
– Сейчас, ото, выходил.
– Ну?
– Ну вырос. Давит. Еще будет расти.
– Что будем делать, Стефан Михайлович?
Вася покосился на бабу Зину. Баба Зина закуталась в платок и включила электроплитку, тем самым пренебрегая нормами противопожарной безопасности.
– А ничего, – сказал мальфар. – Уезжаю я. И Лену увезу.
– А остальные?
– А что – остальные? – холодно спросил мальфар. – Это, ото, их дело. С этой землей такое вытворяли, она и не такую тварь прокормит. Ты ж сам чуешь, больное тут все, дышать трудно. Я бы на твоем месте, Вася, вещички собрал, да и в поезд. Домой, в Сибирь. Туда он не пойдет. Там своих хватает.
– Угу, – сказал Вася и посмотрел на свои руки. Руки почему-то были в жирной саже. – А только не уедет Лена с вами, Стефан Михайлович. Вы ж мальфар, серьезный человек, а сами себя обманываете. Куда она денется? У нее дочка тут, мама параличная… Это морок, Стефан Михайлович, и у вас морок. И у нее. Пройдет. Не уедет она.
– Не твое, ото, дело.
– Снимут ее, это козлу понятно. С должности снимут. Но уехать – не уедет, нет.
– Так оцепят тут все, – сказал мальфар неуверенно. – Такое начнется… оцепят и не выпустят, и нехай тут все друг другу глотки поперегрызают.
– А вам и дела нет?
– Ну как нет? Все ж люди. Только они его сами позвали. Громко позвали. Уже поколение сменилось, а эхо все длится. Ты думаешь, почему он сюда пришел? Ото. Это люди все забывают быстро, земля забывает долго. Или не забывает никогда. Земля, Вася, тоже может с ума сойти.
– Ладно, – сказал Вася. – Хрен с вами. Пойду.
Он поднялся и запнулся о собственные ноги.
– Вот черт, две ночи не спал…
– Это ты зря, – скучно сказал мальфар. Ему было неловко от собственной правоты, и он сгорбился на стуле, и как-то не верилось даже, что он только что собирался увезти женщину. – Нет на него управы. Здесь – нету.
– А и плевать, – сказал Вася.
– Ты здесь чужой, – сказал мальфар терпеливо. – И будешь чужим. Никто не возьмет тебя в родню, не примет в семью, не отдаст свою девку. По плечу будут хлопать, а сами нос воротить. Ты ж уехать хотел. Отработать и уехать.
– Ну дык, – согласился Вася.
– Людей нельзя жалеть. Ты, Вася, не прав.
– Идиотский анекдот, никогда его не любил.
– Какой анекдот? – удивился мальфар. – Я говорю, людей чего жалеть? Все, что они делают, они делают сами. Себе. Люди. И своих богов. И своих врагов. Только люди, больше нет никого.
– Есть невинные.
– Вендиго жиреет, потому что ему приносят жертвы. Виновные – потому что есть невинные. Значит, невинные виноваты.
– Это казуистика, Стефан Михайлович.
– Слишком умный, ото, выискался. Ты понимаешь, чего просишь?
– Нет, – сказал Вася.
* * *
– Не велено, – сказал солдатик.
– Вы в списках посмотрите, – настаивал Вася.
Солдат посветил фонариком ему в лицо, и Вася зажмурился.
– Никому нельзя, – сказал солдатик, – и вообще, вы это… инструкция есть.
– Ты старшему своему позвони…
– Ни фига я звонить не буду, – сказал солдат. – Валите отсюда. Есть приказ – особо настойчивых стрелять на поражение, ясно?
– А я так скажу, на пушку берешь, малый, – усомнился Вася.
– А и ладно, – вдруг сказал солдат. – Проходи, чего там!
Вася сделал было шаг вперед, и ему показалось, что лицо солдата как-то странно изменилось, хотя разглядеть как следует мешал бьющий в глаза свет фонарика. То ли рот как-то странно вытянулся вперед, то ли лоб ушел назад и съежился. Из проходной потянуло липким холодом, словно из-за железом обитой двери морга.
Мальфар потянул Васю за рукав.
– Пошли отсюда, – сказал он шепотом.
Вася отошел, охотней, чем собирался.
– Ты на его ноги посмотрел? – спросил мальфар уже за углом.
Неоновые буквы над стадионом освещали его лицо зеленым и красным. Буквы мигали и съеживались, часть трубок погасла, и надпись над воротами сейчас была «удовые рвы»… Клен напротив ворот стоял совершенно голый, разом осыпавшиеся листья кучкой лежали на чугунной решетке.
– Нет, – шепотом отозвался Вася, – а что?
– Добре, – сказал мальфар. – Это тебе повезло. Целый взвод там, Вася, целый взвод. И все, ото, теперь такие. Выманить его как-то надо оттуда, а как его выманишь?
– Выманить? – медленно переспросил Вася. – Это можно.
* * *
Розка сидела, подобрав ноги и уютно закутавшись в плед, и пыталась учить английские глаголы. Тени облаков скользили по оконному стеклу, свет настольной лампы почему-то мигнул, голос диктора за стенкой что-то рассказывал про олимпийские рекорды.
Она так и не поняла, приходить завтра на работу или нет.
А если нет, можно будет утром поспать подольше, вот здорово.
И попробовать взять билеты на «Анжелику» на дневной сеанс. Или на «Джен Эйр». «Джен Эйр» тоже хороший фильм.
У этих героинь как-то все само собой получается, думала Розка. Анжелика же не то чтобы специально искала приключений, ее просто выдали замуж за этого Пейрака, а Джен Эйр и того хуже, просто нанялась в гувернантки, и привет – уже роман с мистером Рочестером. Почему в жизни так не бывает? Так можно со временем стать похожей на Петрищенко, с ужасом подумала Розка.
– Роза, – крикнула мама из большой комнаты, – это тебя.
Розка размотала плед, в котором сидела, как в коконе, и неохотно подошла к телефону.
– Это кто? – спросила она на всякий случай.
– Похоже, с подготовительных, – сказала мама. – Говорит, насчет домашнего задания что-то спросить хочет. Почему босиком?
– Я быстро, – сказала Розка, недоумевая. Ей еще никто не звонил по поводу домашнего задания.
– Я слушаю, – сказала она в трубку вежливо.
– Розалия? – спросил Вася почему-то шепотом. – Это ты?
– Ага, – сказала Розка, почесывая голой ступней щиколотку, – я. А чего?
– Увидеть я тебя хочу, Розалия. Очень.
– Правда? – спросила Розка. – А когда? Завтра?
– А сейчас ты выйти не можешь?
Розка оглянулась на маму. Мама готовилась смотреть «Знатоков». Она очень симпатизировала Шурику Томину.
– Ну, вообще-то, могу, – сказала она. – На пять минут.
– Никуда не пойдешь, – сказала мама, не отрываясь от телевизора, – тут поблизости маньяк бродит, имей в виду. И Валя сказала, в городе два продуктовых разнесли. Все как рехнулись сегодня, ей-богу.
– Ма-ам, на пять минут, – сказала Розка. – Только конспект отдам, ага? Прямо тут, у подъезда. И сразу домой.
– Знаю я твои пять минут.
– Но у подъезда же… Чего? – спросила она в трубку, прикрыв ее рукой.
– Да ничего, – сказал Вася. – Просто поговорить надо, ну… очень надо.
– Ладно, – шепотом сказала Розка, – я выйду сейчас.
– Как там Анжелика поживает?
– Что? – удивилась Розка.
– Ну, ты же читаешь сейчас про Анжелику. Как она там? Чем занимается?
– Продукты на зиму запасает, – пояснила Розка. – Оленину коптят. И медвежатину. И еще…
– Роза, ты что, опять есть хочешь? – удивилась мама.
– Нет, это я рассказываю. Нет, это я не тебе. Так я спускаюсь?
– Зато я хочу, – сказала мама в пространство и встала; Розка слышала, как она на кухне хлопает дверью холодильника.
– Да, – сказал Вася, – тогда вот что, Розалия… я тебя знаешь где буду ждать? Рядом со стадионом скверик такой, знаешь?
– Вася, – шепотом сказала Розка, – там же, ты сам говорил, не нужно мне ходить.
– Это вчера было не нужно. А сегодня как раз нужно. И можно. Видела этого, который из Москвы? Орел! Ну, в общем, все, Розалия. А я соскучился. По тебе.
– Правда? – замирая, спросила Розка.
– Правда, – ответил Вася очень серьезно.
– А мама…
– Ненадолго, буквально на пять минут. На десять.
– Вася, я сейчас. Я быстро. – Розка радостно вздохнула. – А чего мы? а как мы?
В телефонной будке Вася смял пустую пачку из-под «Примы» и бросил ее на пол.
С главными героями никогда ничего не может случиться. Только со второстепенными.
* * *
В крохотном скверике, боком прилегающем к стадиону, было пусто. Ни бегунов, ни даже пьянчужек, приносящих и распивающих на скамеечках. Люди смутно ощущают неполадок в мире, примерно как собаки чуют подступающее землетрясение.
– Отойди, ото, – сказал Романюк.
Из кармана он извлек пузырек темного стекла, выдернул зубами пробку.
– Это что? – спросил Вася. – Святая вода?
– Вода «Елена».
– Как?
– Вода «Елена». Самая сильная. Самая чистая.
Вася наблюдал, засунув руки в карманы. Затылком он ощущал чужое дыхание, совсем близко, и волосы у него на загривке стояли дыбом. Вода «Елена», значит, вот как.
Мальфар, кряхтя, нагнулся, подобрал с земли палку и очертил вокруг себя крохотный ров. Положил палку поперек канавки, как мостик. Вытряс из пузырька воду, которая тут же впиталась в землю. Все это напоминало действия играющего ребенка, очень важные для него самого, но смешные и нелепые для постороннего взгляда.
– Чего стоишь? – спросил он Васю, не оборачиваясь. – Поди сюда.
Вася перешагнул через проведенную на земле черту, почти незаметную.
– А теперь? – спросил Вася шепотом.
– Теперь стой.
Совсем стемнело, стена дома, выходящего на скверик, была глухая, ни одного окна. Вася зажег спичку, чтобы посмотреть на часы, но Романюк тут же зашипел на него:
– Ты с ума сошел? Нельзя огонь. Никакого огня. Погаси.
Вася задул спичку, опалив при этом пальцы.
– Который час? – тут же спросил Романюк.
– Двадцать минут одиннадцатого.
Мальфар сел на корточки и застыл, губы его беззвучно шевелились, глаза смотрели в одну точку. Деревья, обступившие его, были совсем желтые и торопливо сбрасывали листву, и казалось, что тут темнее, чем окрест, словно что-то съело муторный свет фонарей.
– Ото, – сказал мальфар, по-прежнему глядя перед собой. – Идет.
Розка шла по другой стороне совершенно пустого бульвара, в своем нелепом зеленом пальто, в легких, не по сезону, туфлях на непомерно высоких каблуках, прижимая сумочку на длинном ремешке локтем, чтобы та не била ее по бедру, а за ней, мягко ступая по опавшим листьям, скользила огромная черная тень.
Он очень большой, подумал Вася. Он даже не торопится.
– Скорей же, – бормотал он сам себе. – Ну, скорей! Черт, до чего же она медленно идет.
– Не она медленно, ото, а он быстро.
На углу Розка совсем остановилась и стала растерянно оглядываться по сторонам. Вася, не выходя из очерченного мальфаром игрушечного круга, замахал руками:
– Розка!
– Ой! – радостно сказала Розка и прибавила шагу, торопясь пересечь мостовую. Каблуки ее цокали по булыжнику, как копытца.
– Розка! – Вася подпрыгивал на месте, кричал и махал рукой. – Скорей сюда!
Розка побежала, стараясь бежать красиво, как будто в кино, и оттого смешно и неуклюже, потом вдруг сбилась, оглянулась и побежала еще быстрее, уже не стараясь и не разбирая дороги. Радость на ее лице сменилась ужасом.
– Стой! – крикнул мальфар вослед Васе, который, отчаянно махнув рукой, переступил границу круга и кинулся навстречу Розке. Мостовая под ногами блестела булыжниками, как рыбья чешуя.
Рука у Розки тоже была скользкая и юркая, как рыбка, и трепыхалась в Васиной руке, а ноги Розки все бежали, бежали куда-то.
– Пусти! – кричала Розка. – Пусти, больно! Ноги жжет.
Вася тянул ее к себе, мостовая выгибалась, точно кошачья спинка, ветер раскачивал деревья по бокам бульвара, и даже световые пятна от фонарей метались туда-сюда.
В спину ему дышало что-то – сначала холодное и страшное, точно порыв зимнего ветра, но постепенно, словно сбрасывая уже ненужную личину, становясь мягким и теплым, что-то непонятное, но почему-то очень знакомое, сейчас добежит и обнимет, и все будет хорошо.
– Шевелись, мать твою! – орал Романюк, не трогаясь с места.
– Ой, ноги жжет! – Розка вырывалась, шатаясь на своих каблучищах. – Пусти. Пусти! Мне надо с ним бежать!
Вася коротко ударил ее под ложечку, чувствуя, как подается под пальцами нежный детский жирок и мягкие косточки. Она задохнулась и замолчала. Он вскинул ее на плечо и потащил, она слабо била его кулачками по спине, проклятая сумка раскачивалась, мешая видеть, а еще он чувствовал страшный жар. Жар поднимался от ступней и заливал все тело, и это почему-то было хорошо и правильно.
Романюк, жесткий и страшный, выдвинулся из тьмы, схватил его за рукав и втащил в круг, вместе с Розкой на плече. И тут же жар отпустил, осталась только режущая боль в ногах, нестерпимо хотелось стащить кеды и сунуть ступни в холодную воду. Но здесь не было холодной воды, только вода «Елена», которая давно впиталась в землю.
Вася отпустил Розку, она упала и осталась лежать, слабо всхлипывая и колотя кулачками по земле, а вплотную к черте, отделяющей их от остального мира, подступало, клубилось темное облако, время от времени собираясь в нечто, отдаленно напоминающее фигуру то ли человека, то ли медведя или уж и вовсе чуднóго зверя, и горели в самом сердце мрака бледные молочные глаза.
– Иди, – сказал мальфар ласково, словно говорил с упрямой скотинкой. – Иди сюда… поди сюда, кому говорю…
С той стороны круга существо тронуло подошвой мостик из палочки.
– Ну же… – уговаривал Романюк.
Он стоял по ту сторону игрушечного мостика и протягивал руки, и тот, другой, протянул к нему огромные темные лапы с человеческими нежными пальцами, и руки их соединились над водой «Елена», давно ушедшей в землю.
– Стефан Михайлович! – крикнул Вася, но тот не обернулся.
Тьма клубилась вокруг него, обнимала его со всех сторон, внутри темного облака светилась молочным светом бледная человеческая фигура, зверь и человек одновременно, он стоял на задних лапах, потом опустился на все четыре и ушел вверх. По верхушкам деревьев прошел глухой шум, порыв холодного ветра разорвал облака, и в прорехах сияли чистые белые звезды.
Вася сидел внутри круга рядом с Розкой, которая дрожала и всхлипывала, свернувшись в комочек, но больше ничего не было, и только подальше, у стадиона, коротко и печально закричали солдатики от страха, и тоски, и ночной печали.
– Стефан Михайлович! – еще раз крикнул Вася просто так, на всякий случай.
Потом подхватил Розку, попытался накинуть ей на плечи свою штормовку, но она ударила его по руке, молча вырвалась и побежала прочь, подвернула ногу, упала, но продолжала упрямо, с ненавистью отталкивать его, тогда он поднял ее и понес; по бульвару, в подъезд, в лифт на пятый этаж, поставил около квартиры, положил ей пальцы на звонок и торопливо, не оборачиваясь, пошел прочь вниз по темной лестнице.
Бульвар был пуст, и улица, на которую он свернул, была пуста, и небо было пусто, только летели по нему обрывки облаков и смутные тени. Вася поднял голову – призрачные трубы трубили над размытыми глинистыми обрывами, над морем, дикая охота летела над желтыми кронами, далеко-далеко, в сторону Дуная, в плавни, где русалки, смеясь, ловят в ладошки серебряный свет далекой звезды. Наступила настоящая осень, а за ней придет настоящая зима, голая и пустая, и все вокруг умрет и проснется снова, и только люди уйдут и не вернутся, потому что так оно заведено. и никто сильный не может этому помешать…
Вася доковылял до общежития, не раздеваясь, рухнул на койку и провалился в сон без сновидений.
* * *
– Ты это куда собираешься?
Петрищенко затолкала в чемодан теплый свитер, подумала и достала из шкафа старые черные брюки. Немного тесноваты, но ничего, сойдет. Еще она положила в чемодан махровый халат, нижнее белье, пояс с резинками и всякие другие мелочи, которые обычно таскают с собой женщины.
– В отпуск. За свой счет. Или увольняюсь. Устроюсь в поликлинику терапевтом. В районку. Все спокойней.
– Ты когда в последний раз больного смотрела? – поинтересовалась Лялька.
– А им все равно. Врачей не хватает.
– Врачей, а не чиновников. – Лялька сегодня проявляла поразительное здравомыслие. – Тебе больных не жалко?
– Жалко. Но себя больше. Я поседела на этой работе, а могла бы спокойно…
– Поседеть в поликлинике? Так все-таки куда ты собралась?
– На полонину. Я же говорила. Съезжу на недельку. Ну на две.
– Мама, – терпеливо сказала Лялька, – ты сошла с ума.
– Насчет бабушки не волнуйся, я договорилась с Генриеттой. Она поживет тут.
– Вот спасибо.
– Ну, тебе же лучше. Сиди у своего Вовы хоть до ночи. Хоть всю ночь. Пожалуйста, кто мешает? Взрослая девка. Делай что хочешь.
– Точно, с ума сошла, – сказала Лялька. – Сегодня все с ума посходили. Спорим, у тебя роман?
– Тебя не касается. Может у меня быть своя собственная жизнь? У тебя есть своя жизнь? Вот и отцепись.
– Сколько лет мне и сколько тебе?
– А вот это уже оскорбление.
Петрищенко поджала губы и захлопнула чемодан, надавив на него коленом.
– Ладно, – сказала она. – Я пошла. Ты уж тут как-нибудь без меня. А завтра Генриетта придет. Если денег будет просить, не давай. Я ей заплатила вперед.
– Мне оставь хоть что-то, – жалобно сказала Лялька. Она вдруг сделалась какой-то тихой и маленькой, словно ее обманули.
– Проживешь как-нибудь. На стипендию, – зловеще сказала Петрищенко.
– Но это же копейки…
– Твои проблемы. Да, и не забудь заплатить за квартиру.
Зазвонил телефон, и Лялька бросилась к нему, но Петрищенко остановила ее:
– Это меня. – Она подошла к телефону, по-прежнему без улыбки, но с выражением лица человека, уверенного, что все наконец-то делается хорошо и правильно.
Свет в квартире вдруг мигнул, стал совсем тусклым, так что в лампочке стала видна извитая рубиновая нить, потом опять разгорелся ярче.
– Да, – сказала она. – Да… Ах это ты, Лева? Что? Что ты сказал? Хорошо, я сейчас выйду.
* * *
Какие-то лбы на крыльце курили и гоготали, Лева жался к стенке, маленький и растерянный, почему-то с портфелем, прижатым к груди. Она вдруг заметила, что он очень похож на Ляльку.
– Да, Лева, – сказала она устало.
Ну что ему от меня нужно, в самом деле? Почему именно сейчас?
– Ледочка, – сказал Лева и всхлипнул.
– Лева. – Петрищенко испугалась. – Лева, ты что? Не надо, Лева…
Лев Семенович достал аккуратный, выглаженный платочек и утер нос и глаза.
– Что там у тебя? – спросила Петрищенко, кивая на портфель. Ей вовсе не интересно было знать о содержимом портфеля, просто хотелось, чтобы Лева отвлекся.
– Дис-сертация, – сказал Лева и опять заплакал. Он плакал и трясся, сползая по грязной стенке, и Петрищенко стало совсем страшно.
– Ну что ты, – сказала она и как маленького погладила его по голове. – Что ты! Ну перестань.
– Герегу переводят во Владивосток, – сказал Лева, всхлипывая. Платок он так и держал в руке, комкая его и утирая им слезы.
– Ну так… хорошо? – неуверенно сказала Петрищенко. – Ты же этого хотел?
– Я не этого хотел, – сказал Лева и вцепился ей в рукав. – Я не этого хотел. Это все она, она… Зачем, Лена, ах, зачем?
– Что зачем? – спросила Петрищенко тихо.
Подростки прекратили гоготать и смотрели на них, вполголоса переговариваясь сквозь зубы, потом, как по команде, повернулись и пошли прочь. Они остались вдвоем, тускло светила лампочка над крыльцом, забранная защитной решеткой.
– Панаев – ты же знаешь, он дружил с Панаевым.
– Да, – механически ответила Петрищенко. – Все знают. Они семьями дружат. Поэтому на Герегу управы и не было.
– Панаев, – повторил Лева жалобно.
– Его сняли? – удивилась Петрищенко. – Панаева сняли? Да быть не может!
– Нет-нет. – Лева мелко затряс головой, словно раздражаясь на ее, Петрищенко, непонимание.
– Да что же случилось?
Лев Семенович набрал побольше воздуха, и видно было, что рассказывать ему непосильно.
– У Гереги… диссертант в области… Защитился. Банкет. Ну, в селе свой дом, каменный, знаешь, такой диссертант, виноградник… барана зарезал… Банкет, понимаешь, Ледочка?
– Понимаю. Продолжай.
– Они богатые, в области. Свой дом, виноградник.
– Я слушаю, Лева.
– И… У Гереги машины никогда не было своей, потому что тогда нельзя пить, понимаешь, Ледочка? А тут вино домашнее, и… целый подвал вина у этого, который в области.
– Лева, что случилось?
– Барана зарезал.
– Что случилось, я спрашиваю?
– Уговорил Панаева: возьми семью, на свежем воздухе, такой прием, такой прием, Герега и… Панаев с дочерью и зятем, и ребенок маленький, внук Панаева, значит, и машиной…
– Они что, разбились?
– Они, – он глубоко вдохнул, – они остановились, Ледочка. На трассе, ну остановились, малыш… писать захотел, они остановились, и…
– Да? – тихо спросила Петрищенко.
– Малыш выскочил на трассу, машина его сшибла. Насмерть. Ледочка, просто проехала мимо и сшибла, такое движение, и дочка…
– Да?
– Выскочила, тоже на трассу…
– Ее тоже сшибло?
– Да, Ледочка, они… на его глазах, все на глазах Панаева, и он обратно, с двумя трупами… И Панаев сказал Гереге: чтобы духу твоего, и Герега…
– Боже мой, какой ужас, – сказала Петрищенко, прижимая Леву к себе и машинально гладя его по голове. – Какой ужас!
– Я не хотел, Ледочка, – всхлипывал Лев Семенович. – Я же не хотел… Я не хотел ничего плохого, я только хотел, чтобы его забрали отсюда, без вреда, без никакого вреда.
– Погоди, Лева. Это ужасно все, но при чем тут ты? Это просто несчастный случай, ужасный несчастный случай.
– Это я ее просил, Ледочка. Чтобы убрали. Но без вреда, Ледочка, без вреда.
– Кого?
– Ее, – шепотом сказал Лев Семенович. – Ее, страшную.
– Катюшу?
– Ох, Ледочка!
– Погоди, Лева. Погоди. Ты думаешь, это она?
– А кто же?
– Ну, такое страшное несчастье. Страшное. Бывает, такое само собой случается. Она же что, не человек? Как бы у нее рука поднялась? Да и кто на такое способен?
– Она… она меня водила к царице.
– Какой царице? – с трудом выговорила Петрищенко, только сейчас заметив, что у нее стучат зубы, то ли от холода, то ли от ужаса; над морем прожектор описал в темном небе пологую дугу и погас. – Лева, что ты говоришь? К какой царице она тебя водила?
– Страшной, – всхлипнул Лев Семенович.
– Лева, как же ты позволил повести себя к какой-то царице? Зачем? Какая еще царица?
– Ка-аменная, – плакал Лев Семенович, – у музея стоит.
– У музея? Ну, она просто пошутила над тобой, посмеялась. Это же какая-то чушь, ну, суеверие просто.
– Думаешь, это не из-за нее? – спросил Лев Семенович и вытер глаза и нос. – Не из-за меня?
– Ну как такое может быть из-за человека. Это просто совпадение. Ужасный несчастный случай.
– Я хочу знать, Ледочка. Хочу знать точно.
– Зачем, Лева? – грустно спросила она.
– Чтобы спать спокойно. Ты понимаешь, как мне с этим жить? Как с этим жить теперь, Леда?
– Хорошо, Лева. Завтра спросишь у нее, вот услышишь, что она тебе скажет.
– Нет, Ледочка, мне надо сейчас. Поехали, умоляю тебя.
– Ну можно ли ни с того ни с сего, почти ночью. Да и далеко это. У Старого рынка.
– Ну… мы машину возьмем, я тебя умоляю, Ледочка, пойдем. Я хочу посмотреть ей в глаза.
А я нет, чуть не сказала Петрищенко, но, поглядев на Леву, вздохнула:
– Ладно, подожди здесь. Я сейчас вернусь. Мне должны были позвонить.
– А можно мне с тобой наверх, Ледочка? – жалобно спросил Лев Семенович. – Мне страшно.
– Ничего с тобой не случится. Постой здесь.
Она вбежала в подъезд, успев увидеть, как Лев Семенович вжимается в стену, прижав к себе портфель с диссертацией.
Покоробленная кнопка лифта царапала палец, она слышала, как надсадно гудят моторы, шуршат тросы, дверь лифта на каком-то верхнем этаже хлопнула, все застыло, опять хлопнула…
Дома все такая же растерянная Лялька ела пельмени перед телевизором и одновременно смотрела вторую серию «Подпаска с огурцом».
– Ты чего, – спросила она обиженно, не оборачиваясь, – вернулась?
– Мне звонили?
– Нет.
– Точно? Может, ты не слышала?
– Да не звонил никто, мама, – обиженно сказала Лялька.
– Слушай, если позвонят…
– Ага?
– Скажи, я сегодня не сумею, ладно? Скажи, завтра с утра. Я должна еще поехать в одно место, не знаю, когда вернусь. Через пару часов, наверное.
– А чего случилось?
– Ты про Панаева слышала?
– Ну да. А ты разве не знала? Вот кошмар, да? А при чем тут ты?
– Надеюсь, ни при чем, – печально сказала Петрищенко.
* * *
Дома у Старого рынка были печальными, одноэтажными, с полуподвальными освещенными окошками, наглухо задернутыми розовыми ситцевыми занавесками. Шелудивая собака рылась в накренившейся урне.
– Вот. – Лев Семенович немножко успокоился, но все еще судорожно вздыхал, как обиженный ребенок. – Сюда, Ледочка. Кажется, сюда.
Фонари горели скудно на покосившихся столбах.
Даже в этом полумраке было видно, какие глубокие трещины пересекают бугристый асфальт.
Она поймала себя на том, что старается идти, не наступая на них.
На воротах светлела выведенная мелом надпись «Туалета нет!».
В пахнущем кошками дворе они отыскали крыльцо и выходящую на него дверь с жестяным номером «10». У крыльца светилось окошко, но здесь, в укромном закутке, занавесочка была нежная, тюлевая, сквозь нее просвечивала кухонная полка, уставленная банками с вареньем. Или с чем-то еще. Нет, кажется, все-таки с вареньем. На подоконнике за стеклом сидела серая полосатая кошка и равнодушно смотрела на них круглыми зелеными глазами.
– Позвони ты, Ледочка. Пожалуйста, – вдруг сказал Лев Семенович.
У Петрищенко ладони вдруг стали мокрые, и она украдкой вытерла их о пальто, потом нажала беленькую кнопку звонка.
– Лева, ты наверняка ошибаешься, – сказала она шепотом. – Это просто совпадение. Ужасное совпадение.
За дверью почти сразу послышались шаги, она приоткрылась, и в полосе света показалась Катюша. В уютной мохеровой розовой кофточке, в носках домашней вязки и тапочках-шлепанцах, здесь она казалась на своем месте. В узком коридорчике на крашеных досках лежал тканый половичок, на стене точно такой же, как на работе, календарь с котятами и еще какая-то вышитая крестиком картинка – кажется, девочка, прячущая за спиной мячик.
– Ноги-то вытирайте, – сказала она спокойно.
Петрищенко молчала, почему-то не в силах выговорить ни слова. Когда молчание стало затягиваться, Лев Семенович не выдержал.
– Я вот, – сказал он тихо и беспомощно и замолк.
– Вижу, что ты, голубчик, – сказала Катюша. – А вот ты, Лена, зачем пришла?
– Почему мне тыкаешь? – машинально спросила Петрищенко.
– А как же мне еще с тобой разговаривать? Ты никто. А я у себя дома.
– Да как тебе…
– Не на работе, Лена. Да и работы-то у тебя никакой нет. Катюша поди туда, поди сюда, Катюша чего тебе, Катюша позже зайдешь. А вот теперь я скажу тебе: Лена, выйди. Знаешь что? Не заходи больше. Подожди на крыльце. А ты, голубчик, останься пока.
– Да как вы, – начал Лев Семенович, но Катюша указала на чистенькую табуретку у кухонного стола.
Кухонный стол был покрыт веселой клееночкой, с фруктами и ягодами. На столе стояла голубая чашка в горошек и блюдечко с вареньем.
– Я…
– Ну, можешь говорить мне – спасибо.
Она села напротив, подперев щеку рукой:
– Скажи «спасибо, Катюша».
– За что? – с тоской спросил Лев Семенович.
– Ты ж хотел, чтобы я его не трогала. Его не трогали. Вон, уедет теперь во Владик. Далеко уедет. Про тебя забудет. Нет больше тебя, – она раскрыла розовую ладонь и подула на нее розовыми губами, как бы сдувая пушинку, – пффу! Нету!
– Это вы? – спросил он мертвыми губами. – Это все вы?
– Что ты, голубчик? – Она улыбнулась и вновь подперла голову рукой. Локоть у нее был уютный, круглый. – Оно само собой так получилось, золотко. Катюша, думаешь, при чем? Что ты, радость моя, Катюша ни при чем. Но что просил, то получил все-таки, нет?
– Я не просил… – сказал он с трудом. – Я хотел… чтобы без вреда.
– А трудно было зацепить его, голубчик, да еще так, чтобы он не пострадал. Гладкий он. Зацепить можно только там, где есть любовь, уж искала-искала, с трудом нащупала.
Из-за тюлевой занавески было видно, как Петрищенко сидит на крыльце, потом она поднялась и, по-прежнему обхватив руками плечи, медленно пошла прочь по сбитым плитам двора, мимо ржавой колонки и чьего-то забытого на ночь белья. Он дернулся было догнать ее, но Катюша протянула руку, и ее ладонь мягко легла ему на локоть.
– Посиди еще пять минут, золотко, – сказала она. – Потерпи. Дело к тебе есть.
* * *
Чемодан оттягивал руку. На Западе выпускают чемоданы на колесиках, она видела такие, но этот был тяжелый, фибровый. Старый. Она так давно никуда не ездила. Зря, наверное. Лучше бы она уехала давным-давно. Все равно куда, например в Ялту. Там пальмы. Или на Север. Там платят хотя бы.
Лучше не думать о том, что было вчера. Лучше думать о том, что будет завтра. Над морем разгоралась холодная заря, и окна домов, обращенных на восток, отсвечивали жидким белым огнем.
Проходная общежития была пуста, вахтерша дремала рядом с раскаленной спиралью рефлектора.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?