Текст книги "Все имена птиц. Хроники неизвестных времен"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vse-imena-ptic-hroniki-neizvestnyh-vremen-243076.jpg)
Автор книги: Мария Галина
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 69 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
– Ладно, Вася. Твои рекомендации?
– А черт его знает, – злобно сказал Вася. – «Мокряка» зерном загрузить и в Канаду отправить. Обратно. Пускай валит отсюда. Стадион закрыть на реконструкцию. И дырку в заборе заварить.
– Этого хватит?
– Нет, конечно. По уму, спецов надо. Команду. Иначе не справимся.
– А если Катюшу подключить, как ты думаешь?
– Ну… – с сомнением сказал Вася. – Катюша сильная. Поговорите, Лена Сергеевна, мало ли… Я, это, посплю у ребят пару часов пока что, а? Ну и ночка выдалась. Розалия, ты чего?
Розка просунула голову в кабинет и смотрела на Васю отчаянными глазами.
– Вася, – сказала она вежливым шепотом, – а можно с тобой поговорить?
* * *
– У меня в трудовом договоре записано – последующая антипаразитарная обработка, – сказала Катюша, моргая кукольными ресницами. – Это значит, Елена Сергеевна, голубушка, что разделение труда должно быть. Вася с кораблями работает, с железом, а я – с людьми.
– Начнем с того, Катюша, – Петрищенко глубоко вдохнула и медленно посчитала до трех, – что ты опоздала. На час как минимум. Это уже никуда не годится.
– Так тушенку же выбросили, – подняла бровки Катюша, – с гречей. Я иду, а ее на углу Ленина и Свердлова дают, где кооперация, знаете? Я и на вас взяла баночку.
– Спасибо, Катюша, мне не надо.
– Зря, – спокойно сказала Катюша, – хорошая тушенка, минская. А что опоздала, так у меня ненормированный рабочий день, сами знаете.
– У нас у всех ненормированный рабочий день. И это значит, что мы перерабатываем. Что нас можно среди ночи поднять, если что. А вовсе не на работу опаздывать. Так что, Катюша, подключайся. Серьезное положение же…
– Это вам этот ваш Вася сказал? – Катюша уютно разгладила пуховую кофточку, сняла шерстинку с юбки. – А вы ему и поверили? Это он себе цену набивает…
– Какую цену? Два трупа, Катюша… Тебе мало?
– Это еще доказать надо, что наши покойники, – равнодушно сказала Катюша. – Я бы на вашем месте так этому Лещинскому и сказала – пускай докажет сначала… А то валят все на нас.
– Наши, к сожалению.
– Опять Вася сказал? Вы, Елена Сергеевна, дорогая, уж извините, ничего в этом не понимаете. Вас в мединституте вашем не тому учили. А у нас трудовые нормативы. Вот если сигнал сверху будет, если хотя б Вилен Владимирович скажет: «Катюша, помогай, а то не справляется Елена Сергеевна», тогда отчего ж нет.
– С людьми ты хочешь работать, – сказала Петрищенко, закипая, – так иди в дурку… там Бабкин сидит этот несчастный. Или в морг… работай… Ликвидируй последствия.
– Вот вы, Елена Сергеевна, голубушка, зря кипятитесь так… Спокойней надо. Добрее к людям надо. А то как бы не пожалеть вам…
– Знаю, – сказала Петрищенко, оттягивая пальцем душивший ее воротничок блузы, – знаю, что пожалею.
* * *
– Ну, – устало спросил Вася, – что еще стряслось?
Розка схватила Васю за рукав и потянула на улицу. В комнате сидела Катюша и смотрела своими круглыми голубыми глазами. Говорить при ней не хотелось.
С серого неба сеялся мелкий дождик, пришлось спрятаться под козырек. Невидимое море монотонно шумело за темными коробками складов.
Она закусила губу. Что стряслось? На самом ведь деле ничего… ну, показалось что-то. Вася ведь засмеет…
– Я тебе вчера звонила вечером, – сказала она, – а тебя не было.
– Я был на задании. – Вася понизил голос. – Очень ответственном. Очень важном. Я не имел права об этом говорить, но теперь ты знаешь, Розалия.
– Вася, вот ты всегда… ты же сам сказал, позвонить, если что.
– Ну да, – сказал Вася деловито, – так если что?
– Вот если мне кажется, что кто-то за мной следит, это считается? – спросила она наглым, для куражу, голосом.
– Предположим, – неопределенно ответил Вася. – Кто? Человек в черных очках? Рыжий? Косоглазый?
– Нет, – совсем растерялась Розка. – Просто… ну, у меня такое ощущение, ну, я тебе еще вчера на стадионе говорила, помнишь? Что смотрят в спину… Два вечера уже как. Когда домой иду, как раз мимо стадиона, там такой отрезок пустынный, знаешь?
– Знаю, – сказал Вася и замолчал.
– Ты чего? – спросила Розка на всякий случай.
– Ничего. Слушай, Розалия, ты вот что… Ты иди домой, а? Я отпускаю. И не выходи вечером. Вообще не выходи.
– У меня вечером подготовительные, – сказала Розка.
– Ну пропусти, что ли. Скажи маме, голова болит.
Розка, которая пропустила прошлое занятие на подготовительных именно под этим предлогом, страдальчески нахмурилась.
– Это платные курсы, – пояснила она, – жалко пропускать.
– Что значит, жалко пропускать, Розалия? – спросил Вася вкрадчиво. – Ну, ради меня. Один разик. А мы с тобой на той неделе в кино пойдем, а? Точно пойдем! Только ты слово дай, что сегодня вообще из дому не выйдешь.
– Мама…
– Ну хочешь, я маме сам позвоню?
– Нет, – окончательно испугалась Розка.
– Пойдешь домой? Сиди там и переводи Леви-Стросса. Ты переводишь Леви-Стросса?
– Ну…
– Это задание. Идешь домой, берешь Леви-Стросса, берешь словарь…
– Вася…
– Десять страниц. Машинописного текста. Нет, двадцать. Ясно?
– Ясно, – сказала Розка уныло.
– Это очень ответственное задание. Завтра можешь не приходить. В понедельник выйдешь. И на улицу не выходи больше ни в коем разе сегодня. Ага?
– А… завтра можно?
– И завтра нельзя. Можно будет, если я тебе позвоню и скажу – можно. Ясно?
– А… что это было, Вася? Что это такое?
Вася огляделся по сторонам. Потом высунулся под дождь и заглянул за угол. Вернулся. Водяная пыль осела в темных волосах.
– Вроде никого, – раздумчиво сказал он. – В общем, так. Про психотронное оружие слышала?
– Нет.
– Не понимаю, – раздраженно сказал Вася, – в каком мире ты живешь… Кругом враги, империалисты везде, так и думают, как бы Олимпиаду сорвать. Ночами не спят. Ну и мы не дремлем. В общем, на случай всяческих провокаций у нас есть асимметричный ответ. Это, Розалия, испытания. Что тебе еще сказать?
– Вот ты опять врешь, Вася, – обиженно сказала Розка.
Вася захохотал, но как-то невесело.
– Ну вот все тебе скажи, Розалия. Леви-Стросс у тебя где?
– Дома, – сказала Розка, шмыгнув носом.
– Вот и вали домой.
– А ты?
– А мне надо мир спасать. Я занят. Ладно, ты иди, Розалия. А я еще к Лене Сергеевне забегу. Вот ведь какая петрушка получается!
Он удивленно покачал головой. Розка, вообще-то, девка ничего себе, в этом возрасте они все ничего себе, но что этот в ней нашел? Уму же непостижимо.
* * *
– Ты вроде поспать собирался, Вася, – удивилась Петрищенко, увидев в дверях кабинета мрачную Васину морду.
– Хрен тут поспишь, – сказал Вася злобно. – Ну что, говорили с Лещинским?
– Стадион закроют.
– И все?
– И все.
– Он что, совсем дурак?
– Он говорит, – губы ее задрожали, – сами нагадили, сами и подчищайте.
– Вот ведь урод, Лена Сергеевна! – восхитился Вася. – А Катюша?
– А ты как думаешь?
– Все уроды, – подытожил Вася. – Все, как один, уроды. Тут еще одно непредвиденное обстоятельство выяснилось, Лена Сергеевна. Розку он гоняет. Видит он ее.
– Что? – Петрищенко потянула пальцем вниз ворот блузки, и Вася увидел, как на ее шее проступают яркие пятна.
– Два вечера как гоняет. Она, оказывается, вчера мне звонила. Говорит, в спину смотрит…
– Ты уверен, Вася?
– Стопудово.
– Опять Белкина, – с тоской проговорила Петрищенко.
– Вы чего, Лена Сергеевна? Нормальная же девка.
– Нормальная? – взвилась Петрищенко. – Тупая, нахальная… ни квалификации, ничего. Она ж двумя пальцами печатает!
– Да бросьте, Лена Сергеевна. Она просто не осмотрелась еще. А работать, извините, вообще дураков нет.
– Когда осмотрится, – зловеще сказала Петрищенко, – будет еще хуже.
– Тем не менее, Лена Сергеевна, факт остается фактом. Он ее гоняет. Пасет. Не так, как тех, а так… балуется… Я вот все думаю – почему, Лена Сергеевна? Что в ней, Розке, такого?
– Не знаю. Она, по-моему, еще хуже Ляльки.
Ох, что это я говорю, одернула она себя.
– А вдруг он ее до смерти загоняет? Или с ума сведет? Прикрыть бы ее надо.
Петрищенко вздохнула, вынула из сумочки ключи и открыла сейф.
– Вы чего, Лена Сергеевна, – укоризненно сказал Вася. – Вы ж сами говорите – на работе!
– Ну… – Петрищенко подумала, куда бы разлить спирт, и не нашла. – Жизнь строится на исключениях из правил. Она, Вася, в сущности, и есть исключение из правил. Ты сходи к Чашкам Петри, Вася, у них там над мойкой шкафчик, там такие стаканчики стоят химические.
– Да знаю я. Откуда спирт, Лена Сергеевна?
– Выписала. Шрифт у пишмашинки протирать. И ленту. Не волнуйся, это даже не гидролизный. Спирт-ректификат, из пищевого сырья.
– Чего мне волноваться? Я и не такое пил.
– У всех, Вася, есть аналогичный опыт. Тебе тут нравится работать, только честно?
– Не очень. Вот по распределению отработаю и махну во Владик. Или на Игарку. Там поживее будет. А тут – без перспектив… Нет, Лена Сергеевна, мне тут не нравится. Если честно. Ну, к вам это не относится, понятное дело. Вы – хорошая женщина. Душевная.
– Средств на отдел не выделяют, – виновато сказала Петрищенко. – Нам давно пора… омолаживать.
– Вы уж его лучше без меня омолаживайте. Я лучше где-нибудь еще омоложу.
– А я думала, ты меня заменишь. Со временем.
– А это вот хренушки. Лена Сергеевна, вам еще до пенсии лет пятнадцать, что я буду это время сидеть тут как сыч? А потом раз, и кого-то сверху назначат. Молодого, перспективного.
– А ты дисер сделай.
– По нафаням, что ли? На Дальнем только на одном местном субстрате знаете, сколько материала набрать можно? А у вас только долгоносики…
– У нас тоже очень интересные случаи попадаются, – обиделась Петрищенко. – Вот этот, например.
– Да. Верно. Этот.
Вася нахмурился и молча выпил.
– Убийца он, Лена Сергеевна.
– Ну, так… если смотреть правде в глаза, – она отпила и поморщилась, – все они убийцы. Кто больше, кто меньше. Это там всякие народные сказки их идеализируют… для детей… А на деле… Ты закуси лучше.
– Чем, Катюшиными конфетками? Дураков нет!
– Я сыр купила. И кильку.
– Правда, кильку? – заинтересовался Вася. – Настоящую?
Они выпили еще.
– Вот все-таки хорошо, что у нас с суевериями борются, Лена Сергеевна, – рассуждал Вася, выуживая кильку пальцами. – Есть шанс, что совсем изживут. Но есть одна вещь, которая меня сильно беспокоит. Вот, скажем, нападет на нас Китай…
– Что вдруг? – сухо сказала Петрищенко.
– Ладно, или мы на Китай… Уже один раз чуть не дошло дело, с Даманским когда. И кого мы против них выставим?
– Китайцы тоже с суевериями борются, Вася.
– Не скажите, а вдруг это для отвода глаз? Дезинформация. А на самом деле у них и лисы-оборотни, и драконы даже… Или еще хуже, внедрили в народное сознание какую-то сущность убойную… А ведь их миллиард с хвостиком! Вы хоть представляете степень ее эффективности!
– Вася, – твердо сказала Петрищенко, у которой слегка шумело в голове, – это не наше с тобой дело. Нам бы с этой пакостью разобраться. И помощи никакой.
– А не думаете, Лена Сергеевна, что ее, – он покосился на телефон на столе, – тоже под оборонку приспособить захотят?
– Нереально, Вася. Он же не исконный. Чужак.
Вася задумался.
– Да, – сказал он наконец, – этот никого жалеть не будет. Ни своих, ни чужих. Ну что, может, еще по одной? Ладно, Лена Сергеевна, за ваше здоровье. Душевная вы баба… жалко. Снимут вас, эх!
– Вася, – заискивающе сказала Петрищенко, – а может… все-таки есть какой-нибудь способ, а, Вася?
– Знаю я одного человека, – неохотно сказал Вася. – Он, наверное, может. Он молоток в этом смысле. Спецкурс у нас вел. Только он вам, Лена Сергеевна, не понравится.
– Почему?
– Ну… не понравится, и все.
– Вася, – Петрищенко заглянула ему в глаза, – а, Вася?
Вася задумался, с нежностью покосившись на колбу со спиртом, но предусмотрительная Петрищенко взяла ее за горлышко и убрала в сейф.
– Ладно, – сказал он наконец. – Я попробую. Может, и согласится. А проезд кто ему оплатит? Вы?
– Он кто, – тоскливо спросила Петрищенко, – шаман?
– Вроде того.
Петрищенко сделала широкий жест рукой и задела пыльный коралловый куст на столе.
– Ну и фиг с ним, – сказала она бесшабашно, – оплачу. Пускай приезжает. Нелегалом! И чемодан с двойным дном. И эту… «Искру»… обязательно.
– Хватит бузить, Лена Сергеевна. Трешку только дайте. На межгород.
– Отсюда звони.
– Не буду я отсюда звонить. Дураков нет. Я с почтамта.
– Ты уверен, Вася, что на межгород? – усомнилась Петрищенко, но трешку дала.
* * *
– Розалия, ты все еще здесь? – удивился Вася.
Петрищенко высунулась из кабинета, оглядела ее, поджав губы. Розка сидела, развалясь, на стуле и читала «Анжелику». Поскольку в комнате было холодно, она так и осталась в омерзительно зеленом пальто, с ядовито-зелеными ногтями на обкусанных пальцах… Какой ужас.
– Там дождь…
– Ну и что? Немедленно домой. Тебе что сказали? И чтобы до понедельника не было тебя. Тридцать страниц! Леви-Стросса! Из дому не выходить. Ясно?
Розка повернулась на каблуках и маршевым шагом пошла к двери. Издевается, зараза.
– Погоди! – сказала Петрищенко.
Розка резко остановилась и сделала «кру-угом».
– Ты что ешь? – спросила Петрищенко.
– Чего? – Выщипанные бровки Розки поползли вверх.
– Ну… – Петрищенко в затруднении постучала пальцем по столу, – ты как… на диете? Ну, как-то ограничиваешь себя в еде?
– У меня шестьдесят ровно талия, – сказала Розка, презрительно глядя на Петрищенко, – куда мне еще себя ограничивать?
– Ну, я не знаю, там… вон джинсы как сидят… как барабан…
Господи, что я такое несу?
Розка надулась и покраснела. На глазах выступили слезы.
– Вам все не нравится, – сказала она со всхлипом. – Все, что я ни делаю, вам не нравится… Думаете, если мне семнадцать, а сама уже старая, так можно вот так издеваться над человеком?
– Роза, я вовсе не… Я только хотела…
– На себя посмотрите! – выкрикнула Розка, замирая от собственной отваги, вновь повернулась на каблуках и пулей вылетела из комнаты.
Вася торопливо вышел вслед за ней, укоризненно кинув на Петрищенко взгляд через плечо.
Петрищенко смотрела им вслед, недоуменно потирая ладонью лоб. Вернулась в кабинет, взяла со стола пыльный том в сером матерчатом переплете и стала его листать. Какая-то ерунда. Индейцы, тотемные животные, духи предков. Откуда у нас духи предков? Почему я вообще этим занимаюсь? Вася недвусмысленно, и не раз, давал понять, что я в этом плане – полный ноль. И Катюша вместе с ним. Была бы районным терапевтом… смотрела бы старушек… Надо было еще прошлым летом увольняться, после той истории с диббуком. Сионистскую символику не рекомендовано, видите ли…
Звонок был внезапным и таким резким, что она невольно вздрогнула. Неужели Вася? Вот это скорость. Она усматривала в Васе множество самых неожиданных способностей, но, видимо, все-таки его недооценивала.
Но в трубке дребезжал старушечий голос, картавый и кокетливый:
– Елена Сергеевна, я сегодня пораньше хотела уйти. У меня свидание с одним человеком. – Генриетта интимно понизила голос, давая понять, что это свидание не просто так. – А Лялечки нет. А обещала в четыре прийти.
– А сейчас сколько? – механически спросила Петрищенко, хотя на руке у нее тикали часы.
– Так полпятого же. А я не могу… больше ждать не могу.
Вот зараза, подумала Петрищенко, наверняка очередной брачный аферист. Генриетта все время страдала от брачных аферистов – у нее была неплохая старая квартира в центре.
– И не звонила?
– Нет, не звонила, – обиженно сказала Генриетта. – Я мамочку вашу покормила и сама поела немножко, ничего?
– Ничего.
– Так я пойду?
– А мама что делает?
– Спит, – сказала Генриетта, и Петрищенко с миг гадала, врет или нет. – Я ей почитала, включила телевизор, и она заснула. Она всегда под телевизор…
– Я знаю. Ладно, идите, я сейчас подъеду. Через полчаса подъеду.
– Так мне вас ждать? – Генриетте очень не хотелось ждать.
Старческая любовная лихорадка. Старческое обжорство. Кора сдает первой, напомнила себе Петрищенко.
– Нет, – сказала она, – идите. Телевизор только выключите и идите. Я скоро буду.
Она положила трубку и задумалась. Позвонить Лещинскому? Вроде и смысла нет.
Не обманывай себя, сказала она себе, ты плохой руководитель. Вдобавок ничего не смыслишь в своей работе. Остается надеяться на Васю, а как проверишь, что он может, если сама не можешь ничего? Вася суда чисто работает, нареканий нет, и амбиции у него, понятное дело, и если уж он говорит, что не может, значит не может. А Лещинскому как докажешь? Маркин просил его не давать делу хода, вот он и не дает. Хорошо хоть стадион закрыли. А если эта тварь со стадиона уйдет, что тогда? Куда она пойдет? На Москву? Или в Сибирь пойдет, там леса, в Сибири… Если в Сибирь, то ладно, хотя, тьфу, почему ладно, можно подумать, там не люди живут.
Телефон опять зазвонил, и она потянулась к трубке. Может, Лялька пришла. Но Лялька ни в жизнь звонить не станет, чтобы ее успокоить.
Звонил Вася:
– Приедет он, Лена Сергеевна. Сказал, что приедет.
– Хорошо, – неуверенно сказала Петрищенко, прислушалась к себе и повторила: – Хорошо. А… когда приезжает, а, Вася?
– Завтра и приедет. Он, Лена Сергеевна, в отличие от Лещинского, фишку сечет. Его в Киев вызывали, а он на Киев плюнул, сказал, что билет поменяет и приедет. Сказал, возьмет билет, позвонит. Скажет когда. И вагон.
– А в Киев зачем?
– А хрен его знает, может, тучи разгонять. Там матч намечался. «Спартак» – «Динамо». Киевское. А тучи вон какие…
– Выдумываешь опять.
– Почему выдумываю? – обиделся Вася. – Он может.
– Ну, – сказала она с сомнением в голосе, – будем надеяться, что он может не только это.
* * *
Боже, вот же бред! Антинаучный бред, средневековье какое-то, как вся эта их контора. Почему я вообще паникую? Ну, авантюрист, вроде Остапа Бендера, вот ведь какая петрушка, все почему-то симпатизируют Остапу Бендеру, какой он умный и как все здорово у него получается… почему никому никогда не жалко, например, васюковских шахматистов? Вроде как так им и надо, лохам! Но в сущности, вот, у них была мечта, а он, значит, воспользовался этой мечтой, и никогда уже больше они ни о чем мечтать не будут… никогда мне этот Бендер не нравился.
А если он меня под статью подведет? Сам-то выкрутится, он скользкий. А меня подставит. Удостоверение-то мое. Инспекцию самозваную я проводил.
Интересно, чем он их держит – и ученый совет, и оппонентов, неужели тоже запачкал липкими своими лапками? Когда я принес на внутренний отзыв в Институт гигиены, этот, как там его, так на меня посмотрел и спросил – у вас что, Герега? И покачал головой. Но вроде ведь даст отзыв!
Ветер показался ему острым и холодным, как нож, и он поднял воротник солидного драпового пальто.
– Лева? Ты меня ждешь?
Ледка шла к нему со стороны клумбы с мокрыми бурыми астрами и еще такими красными цветочками, названия которых он не знал. Зря она прическу такую делает. Хотя какую ей вообще прическу делать? В руке матерчатая сумка, в ней банка. Плоская. Малосольная селедка в пресервах. Или килька. И еще что-то, угловатое.
– Нет, Ледочка. Жду… одного человека, – сказал Лев Семенович, переминаясь с ноги на ногу.
Сама же посоветовала обратиться к этой Катюше, а теперь спрашивает. Не понимает, что ли? Или вид делает?
– А я вот в перерыв в магазин успела, – сказала Петрищенко. – А то к вечеру все расхватают.
Воцарилось молчание.
– А вообще паршивое дело, Лева, ЧП вот это.
– Знаю, знаю, Ледочка. – Лев Семенович в затруднении покрутил шеей. – Я договорился с Лещинским, он сказал, что дал вам шанс. Своими силами. Тогда, может… еще и… капитана «Мокряка» под суд, это без сомнения, а тебе, если возьмете его, может, удастся и выговором отделаться.
– Лева, все серьезнее. Это…
– Ледочка, я сейчас не могу. Давай завтра, ладно? Или нет, давай созвонимся…
– Ладно, – сказала Петрищенко.
Глаза за очками у нее были очень большие, это, наверное, потому, что она дальнозоркая, и красноватые глаза эти часто мигали. Невезучая она, Ледка, хотя и баба неплохая, только скучная какая-то, и почему она так ноги ставит? Ножки у женщины должны быть, а не ноги…
Лев Семенович поймал себя на том, что думает какие-то глупости, и даже покраснел. И Ледка, словно в ответ, покраснела тоже – он видел, как краска, поднимаясь почему-то из выреза, заливает шею.
– Так я пойду? – спросила она неуверенно.
Иди, иди, Ледка, хотел сказать Лев Семенович, но вместо этого он нагнулся и взялся за ручку сумки. Петрищенко машинально потянула сумку на себя; боже мой, какая глупость, подумал Лев Семенович, чувствуя, как кровь приливает к лысинке. Да пусти же, дура, подумал он.
– Дай я тебе помогу. Ну хотя бы до остановки….
– Что ты, что ты, Лева, – слабо защищалась Петрищенко. – Я сама…
Но разжала пальцы и отдала ему мятую ручку сумки. Сумка оказалась неожиданно тяжелой.
Петрищенко широко, не по-женски, шагала рядом, подлаживаясь под его шаг. Попрут ее, как пить дать попрут.
– Лещинский говорит, вы молодцы, оперативно работаете, – сказал он для порядка.
Они миновали черный якорь на постаменте. У якоря одинокая кошка деловито ковырялась лапкой в клумбе.
– Да, идентифицировать, кажется, удалось, – осторожно ответила Петрищенко. – Только ты бы еще поговорил с Лещинским, Лева. Это такая палеоазиатская тварь, эндемик такой, нам бы специалиста…
Она поняла, что Лев Семенович ее не слушает. Он кивал, погруженный в свои мысли, и уже у остановки неловко сунул ей сумку обратно в руку, так быстро и сильно, что Петрищенко чуть не уронила ее себе на ногу от неожиданности.
– Ну вот, – с облегчением сказал он. – Держи, Ледка.
– Да, да, – благодарно сказала Петрищенко, – спасибо.
Лев Семенович посмотрел ей в спину. Ледка явно косолапит, подумал он, раньше она так не косолапила. Оглянулся. Кошка сделала свое дело и теперь сидела на крыльце, лениво вылизывая грудку. Лев Семенович любил кошек, но у Риммы была аллергия, и кошку в квартире они не держали.
Под ногами маленькие серые лужи морщили, как плохо выглаженная ткань.
– Вы меня ждете?
Она смотрела на него снизу вверх, уютная, розовая, голубые глаза невинные. Как у куклы.
– Вы ведь… Екатерина? – У него почему-то пересохло в горле.
– Да. – Она улыбнулась, отчего на свежих пухлых щеках появились ямочки.
Впрочем, улыбка тут же исчезла, и она просто стояла, глядя на него неподвижными кукольными голубыми глазами, и молчала. Подбородок у нее тоже был с ямочкой. Кудряшки, выбивающиеся из-под розового мохерового беретика с начесом, тоже походили на кукольные кудельки.
И эта… она мне может помочь? Лев Семенович зачем-то повел руками по бокам пальто.
– Это… – тоскливо произнес Лев Семенович, – мне Елена сказала… то есть… что вы можете помочь…
Этот ее беретик!
– Это моя профессия, – сказала Катюша, глядя на него прозрачными голубыми глазами, – помогать людям.
Она была в болоньевой пухлой куртке, из-под которой виднелась серая юбка.
– Я думаю, – сказала Катюша, по-прежнему глядя на него неподвижным взглядом, – что вы как раз по моему профилю.
Может, она думает, что мне нужны ее услуги в интимном плане? Господи, ну и вид! Ледка, вот же удружила, дура.
Он стоял, набычившись, упершись взглядом в асфальт, и молчал.
– Не хотите – не говорите, – Катюша запахнула шарфик, тоже розовый, мохеровый, – сама скажу. У вас камень на сердце. Давит, мешает… вздохнуть не дает. Вот вам дальняя дорога в большие люди, а камень-то лежит! Большой человек положил большой камень.
– Вы что, – спросил Лев Семенович и украдкой вытер ладони о пальто, – следили за мной? Или Ледка сказала? То есть Елена Сергеевна?
– Мне не надо ничего говорить, – Катюша улыбнулась, у нее были мелкие ровные зубки, – я и сама вижу, касатик.
«Касатик» прозвучало издевкой.
– Вы… можете помочь? – шепотом спросил Лев Семенович.
Что я несу, думал он торопливо, это же… мракобесие какое-то, чертовщина, эта их СЭС-2 вообще странными вещами занимается, но вот чтобы настолько…
– Не знаю, – деловито сказала Катюша, – это поглядеть надо. Так сразу сказать нельзя.
Они миновали длинный газон, миновали красный облупившийся дом с осыпавшейся лепниной и маленькими балкончиками… На одном балкончике сидела старуха в пальто и крест-накрест завязанном платке и мрачно смотрела на улицу.
В луже два голубя спорили за размокшую корку хлеба с наглой молодой чайкой.
– А… как бы… – Лев Семенович набрал побольше воздуха. – Как бы это устроить?
– Ну, – Катюша была спокойна и доброжелательна, – посидим поговорим…
Лев Семенович неожиданно остро осознал, что совершенно не знает, что творится за этим гладким розовым лбом, за чуть выкаченными светлыми глазами… Я для нее пустое место, подумал он обиженно.
– Там на углу кафе-мороженое есть, – продолжала Катюша, – вот там и посидим…
Это же, считай, центр города, хочешь не хочешь, кого-нибудь встретишь, а я сижу с такой вот. Еще и Римме доложат. Ладно, решил он, если что, скажу Римме, что это медсестра из поликлиники нашей или, лучше, регистраторша…
В кафе шумела и толпилась у стойки наглая джинсовая молодежь, и он уже было обрадовался, что придется искать другое кафе, менее людное и шумное, но тут, как по команде, молодая пара встала и отодвинула стулья. Катюша сразу уселась и доброжелательно сказала:
– Мне бы мороженого и, ну… коктейль есть такой, сладкий, с вишенкой.
– Шампань-коблер, – машинально ответил Лев Семенович.
– Ага, значит, шампань, а мороженое с сиропом. Двойным. Три шарика. Или четыре. Ну, сколько не жалко. И кофе.
Лев Семенович кивнул и пошел проталкиваться к стойке. Молодежь стояла толпой, занимала друг другу очередь, отчего очередь не убывала, и Лев Семенович раздражался. Все вокруг казалось чуть-чуть нереальным, словно он сам за собой наблюдал в кино.
Наконец он получил поднос с мороженым, двумя кофе и бокалом, который нацедил ленивый, наглый бармен, и, проталкиваясь, боясь опрокинуть бокал на чей-то обтянутый джинсовый зад, поставил поднос на липкий столик.
Катюша вновь улыбнулась, поиграв ямочками, и придвинула к себе мороженое.
– А вы что ж? – Она запустила ложечку в подтаявшую массу.
– У меня сахар повышенный, – словно оправдываясь, сказал Лев Семенович.
– Жаль, – равнодушно сказала Катюша и зачерпнула сиропа.
– А я думал, – мучаясь от неловкости, проговорил он, – вы на дому принимаете… консультируете…
– Зачем на дому? – строго сказала Катюша, подняв реденькие бровки. – Дом – это личное. Дом – это дом…
Почему мы здесь? – тосковал он внутри себя, что я здесь делаю?
– Ну вам, наверное, надо карты разложить? – сказал он почти шепотом. – Или там… ну, может, ладонь вам показать?
– Зачем? – Катюша вновь улыбнулась, на этот раз лукаво, и покачала головой. – Карты – это так, несерьезно. А серьезным людям мне морочить голову ни к чему.
– А!
– Так я слушаю, – сказала Катюша, речь у нее была деловитая, словно он был пациентом на приеме, а она – врачом.
– Уберите его, – сказал Лев Семенович хрипло и оттянул пальцем узел галстука.
Вокруг шумели люди.
– Совсем? – вновь подняла брови Катюша. – То есть – извести его? Этого, недоброжелателя вашего?
– Как – совсем? – переспросил Лев Семенович.
– Ну, чтобы умер он, – буднично сказала женщина.
Лев Семенович оглянулся. Никто не обращал на них внимания; сидели, болтали, длинноволосые, в штанах.
– Нет, что вы, зачем? Ничего плохого, ничего… Я ему зла не желаю! Я хотел сказать… Может, переведут его куда-то?
– На повышение? – деловито поинтересовалась Катюша, облизывая ложку.
Господи, господи, во что это я влез такое!
– Нет, – промямлил он, – зачем на повышение. То есть… можно и на повышение. Просто… я бы хотел, чтобы убрали его, ну, отсюда куда-нибудь.
– А вот это нелегко будет, Лев Семенович. – Катюша раскраснелась, сняла куртку и бросила ее на спинку стула. Кофта у нее тоже была мохеровая, пушистая, только не розовая, как беретик, а голубая. – У него на плече сторож сидит, беду отводит. С таким как справишься? Уже и сигналы снизу были, и ОБХСС приезжал, и проверяли его, и аморалка… все как с гуся вода. Потому как сторож исключительной силы у него. – Катюша ткнула пластиковой трубочкой в компотную вишенку, плавающую среди пузырьков.
– Он страшный человек, – шепотом сказал Лев Семенович, – страшный! У него жена из такой семьи, из такой! Красавица, так он ее… он шантажировал ее, запугал, женился. А могла бы…
– Вовсе нет. – Катюша наконец подцепила вишенку и отправила ее в круглый рот. – Это она.
– Что – она?
– Ну, было у нее на него кое-что. Когда он по молодости, ну там, глупость сделал. Одну. Вот она его и приперла к стенке. Ну, чтобы женился. Еще бы, такого мужика упускать.
– Откуда вы знаете? – Лев Семенович навалился грудью на острую кромку стола, и грудная клетка отозвалась резкой болью. – Вы что, тоже на него собирали?
– Зачем?
Она пожала круглыми плечами. Потом кивнула:
– Хорошо.
– Что – хорошо? – не понял он.
– Я займусь вашей проблемой. – Она кинула ложку в пустую вазочку из-под мороженого.
– У него сам Панаев в друзьях, – уныло сказал Лев Семенович. – Они семьями дружат.
– Да, – согласилась Катюша. – Это интересно…
И замолчала, водя трубочкой по столу, выводя на скользкой столешнице вроде какие-то водяные линии.
– Пусть он. – Лев Семенович осторожно вдохнул, вроде как получается… – Пусть он… ну, ему как бы все сходит с рук, может, хотя бы один раз, как-то… Только чтобы без вреда ему.
– Это называется, – назидательно сказала Катюша, – противоречивые условия. Ладно, гарантий не даю, но попробую.
– Я… отблагодарю, – перехваченным горлом сказал Лев Семенович.
– Я человек покладистый, – сказала Катюша, натягивая куртку. – Меня просят, а как я откажу? Даже денег не возьму. Так, символически.
Если я сниму с книжки, подумал Лев Семенович, Римма сразу спросит – на что.
– У меня защита на носу, я уже автореферат разослал, отзыв из Гигиены водного транспорта, оппоненты, все… Оппоненты его люди. Банкет в ресторане заказать на пятьдесят персон. Он любит, когда его кормят. За чужой счет.
– Я же сказала, чисто символически. Ну… Хотите, прямо сейчас. Рубль.
– Что?
– Рубль. Один.
– Это…
– Чисто символически.
Лев Семенович вынул из бумажника рубль и передвинул его пальцами на сторону Катюши. Рубль почему-то был мокрый, словно он долго возил им по столу. Катюша пальчиком подвинула к себе рубль и улыбнулась. Накрыла денежку ладонью. Потом подняла ладонь и поднялась сама, отодвинув стул. Рубль исчез.
– Хотите, чтобы до праздников? – Она уже шла к выходу, и он заторопился за ней, проталкиваясь меж длинноволосых, к стеклянной двери, на которую оседала морось.
– Да, – сказал он. – Только… чтобы защите не помешать, мне в Москву предлагают, в министерство.
– Как сложно все у вас, – почти кокетливо произнесла она, при этом ее голубые кукольные глаза оставались совершенно неподвижны. – И чтобы ему вреда не было, так? И чтобы защитились вы спокойно, и чтобы в ВАКе не зарубили.
Она уже, перебирая полными ножками в коротких сапожках – над голенищами нависала розовая плоть в капроновых чулочках, – торопилась куда-то вниз, по Жуковского, а он еле за ней успевал. Откуда она знает, боже мой?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?