Текст книги "Все имена птиц. Хроники неизвестных времен"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vse-imena-ptic-hroniki-neizvestnyh-vremen-243076.jpg)
Автор книги: Мария Галина
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 20 (всего у книги 69 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
– Да. – Хозяйка улыбнулась, повернулась и пошла к дому, крупная, бедра распирают холщовую юбку. Такая фигура, не модельная, но очень женственная.
Инна вновь присела на край лавки и стала чертить пальцем по столешнице.
– Она не говорит, куда он ушел, – заметил он. – А вы думаете куда?
Она ответила, не поднимая головы:
– Не знаю, может, еще кого-то провожает.
– Думаете, так уж много народу приходит из-за реки?
– Думаете, мы одни такие? – тут же ответила она.
Он подумал, что за то время, что они встретились, она успела очень измениться. Стала суше, жестче. И больше не говорила о себе. Вообще не говорила на посторонние темы. Наверное, я тоже изменился, только сам не замечаю этого. А она видит. Наверное.
– Все гадаю, тот, с «Нахимова»… У него получилось?
– Не хочу этого знать, – сказала она быстро.
Вернулась хозяйка, под мышкой она несла огромное свернутое лоскутное одеяло, раскатала его на траве, улыбнулась им и вновь пошла к дому.
Он вдруг почувствовал, что голова у него стала тяжелая, а глаза закрываются сами.
Солнце било сквозь листву черешни, почти наотмашь, лучи стояли вертикально, и в них плясала едва заметная мошкара.
– Спать-то здесь можно? – спросил он. – Не знаете?
Инна пожала плечами.
С другой стороны, подумал он, если хозяйка права и голод и жажда здесь – просто память тела, а не потребность, то и сон, наверное, такая же память, но до чего же чертовски сильная память!
– Я не хочу спать, – сказала вдруг Инна. – Вы спите, а я так… Посижу.
Он с благодарностью посмотрел на нее:
– Правда?
– Правда.
Может, подумал он, она старается показаться лучше меня? Надеется, что ее старание заметят и оценят? Но ему уже было все равно. Если она хочет выиграть на моем фоне, пусть. В этом мире нет логики, она рискует.
Он вытянулся на одеяле и закрыл глаза. Одеяло пахло травами. Его тут же качнуло, словно он плыл, лежа ничком в лодке. Краем уха он слышал, как Инна опять чем-то шуршит в своем чемодане.
* * *
…Сначала ему показалось, что он еще спит, поскольку, когда он открыл глаза, было так же темно. Наверное, ему только показалось, что он открыл глаза. Потом он попытался пошевелиться и не смог. Так всегда бывает во сне, потому что мышцы не слушаются приказа грезящего мозга. От этого у спящего возникает неприятное ощущение, что он пытается встать, но не может, потому что скован или связан. Потом он понял, что на самом деле связан.
Он лежал на боку, руки его были стянуты за спиной, ноги – в щиколотках, и он никак не мог освободиться. Рядом, на пестром, смутно различимом во тьме одеяле, лежало что-то вроде темного полена, потом он увидел, что это полено изгибается: Инна, тоже связанная, издавала жалкие звуки.
Потом он понял, что Инну он смог разглядеть потому, что на листве и траве лежали огненные отблески, что-то горело совсем рядом, он ощущал на лице жирный дым и слышал треск сворачивающейся от жара листвы.
Где-то неподалеку кричала женщина.
Извернувшись на другой бок, он увидел горящий пряничный домик и мечущиеся в дыму гигантские смутные фигуры; пламя озарило одну из них, и он увидел острые уши и непривычную и оттого еще более пугающую вытянутую морду на человеческих плечах.
Когда они успели нас связать? Я так крепко спал? Или это какое-то здешнее странное волшебство?
– Инна! – на всякий случай крикнул он.
Она всхлипнула:
– Я заснула!
Она при этом изгибалась ужом, пытаясь вывернуться из веревок.
– Не хотела, а заснула. Простите.
– Это песьеголовые, – сказал он.
– Как они… как у них?
– Не знаю.
– Пока мы спали, они нас оглушили чем-то и связали? Или усыпили еще крепче?
– Наверное.
Женщина за его спиной опять закричала, громче, пронзительней, потом крик оборвался.
– Инна, вы можете развязать мне руки?
– Как? – спросила она безнадежно.
– Ну, я повернусь к вам спиной… вот так…
Он почувствовал спиной ее спину, руки у нее были стянуты веревками, точь-в-точь как и у него, она беспомощно подергала за узлы. Движение было бестолковым, словно у его запястий возился какой-то зверек.
– Нет, – сказала она, чуть повернувшись.
Он почувствовал на щеке ее дыхание и касание легких волос.
– Нож, – вспомнил он, – на столе лежит нож!
Перекатываясь, он подобрался к столу и сел, опираясь о лавку, так что голова его оказалась над краем стола. Со второй попытки ему удалось смахнуть нож подбородком. Нож упал в траву, он нащупал его ладонями связанных за спиной рук и ухватился за рукоятку.
– Порядок, – сказал он, подбираясь к Инне.
Он просунул лезвие под веревку, стягивающую ее руки, осторожно, чтобы не задеть кожу, и повел вверх-вниз. Веревка лопнула и распалась. Повернувшись, он увидел, как Инна, потряхивая затекшими кистями, пытается развязать узел на ногах.
– Да нет же, – сказал он с досадой, – возьмите нож, разрежьте мне руки, вот.
Он вновь повернулся к ней спиной, подставив ей кисти, и почувствовал прикосновение к коже холодного лезвия. Он поерзал веревкой, чувствуя, как она поддается и распадается надвое, руки у него освободились, и он, обернувшись к Инне, перехватил нож и стал торопливо резать путы на ногах, у себя и у нее, не обращая внимания на то, что кисти рук слушались плохо, а пальцы были как чужие. Нож пришлось зажать в горсти. Иначе не получалось.
Когда он вскочил на ноги, он понял, что все кончено: пряничный домик пылал, охваченный красным языкатым огнем, окошки моргали красным, хозяйки нигде не было видно, а на пороге горящего дома стоял гигантский псоглавец, и девочка Люба болталась у него в руках, точно тряпичная кукла.
Сжимая нож в руках, он прыгнул вперед и, прежде чем псоглавец успел освободить руки, ударил его ножом в то место, где собачья голова переходила в человечьи плечи. Нож прошел мягкое и уперся в твердое.
Кровь брызнула на него тугой узкой струей, заляпав футболку.
– Идиот, – сказал псоглавец и начал медленно падать, роняя девочку.
Женщина в белой рубахе кинулась на него, ее скрюченные пальцы тянулись ему в глаза, он пытался ухватить ее за запястья и не мог, тогда он дернул головой, ногти скользнули ему по щекам, прочертив кровавые борозды.
Он пытался оторвать ее от себя, но она висела на нем, как куль с картошкой, совсем рядом он видел ее страшное оскаленное лицо, зубы блестели в неверном свете пожара.
Вдруг она обмякла и ушла вниз; совсем рядом он увидел поросшую шерстью морду; в когтистой руке псоглавец держал дубину. Он попытался схватить нож, который выронил, защищаясь от женщины, но псоглавец наступил на рукоятку огромной когтистой ногой.
– И не пытайся, – сказал псоглавец.
Слова вылетали из пасти вместе с горячим смрадным дыханием.
– Иди, – псоглавец подтолкнул его лапой, – иди вперед.
Псоглавец был на голову выше и гораздо шире в плечах.
Он попробовал вырваться, но псоглавец стиснул руку у него на плече; он чувствовал, как когти, прорвав футболку, вонзаются ему в плечо.
– Не дури, – сказал псоглавец.
Он оглянулся, выворачивая шею, и увидел Инну, которую вел другой псоглавец. Инна шла покорно, как заводная игрушка.
В глазах у псоглавцев горели красные огоньки.
Что-то большое, темное выдвинулось из тьмы за их спинами, он с удивлением увидел телегу, запряженную бурой коротконогой лошадью. Лошадь, опустив голову, неторопливо обрывала стебли.
– Туда, – сказал псоглавец.
Он вырвался и отскочил на несколько шагов.
– Что вам надо? – крикнул он с ненавистью. – Оставьте нас в покое! Я не хочу…
– Садись в телегу, – сказал псоглавец.
Бежать, думал он лихорадочно, куда бежать? Девочка мертва, хозяйка мертва, проводника нет, не у кого спросить, не на кого надеяться.
– Куда ты побежишь, дурак? – равнодушно спросил псоглавец.
– Я из-за реки, – сказал он потерянно. – Отпустите меня.
– Зачем человека убил?
– Человека?
– Да, ножом в шею. Он тебя трогал разве?
Он нервно хохотнул:
– Вы нелюди. Вы напали на… беззащитных. Убили. Нас связали. Зачем?
Псоглавец подошел к лошади и потрепал ее по склоненной шее.
– Дурак, – сказал псоглавец. – Где ты видел беззащитных? Думаешь, это мы тебя связали? Это они. Напустили сон и связали, а ночью отнесли бы к бабе каменной и выпили вашу кровь. Они охотятся на тех, кто из-за реки. Я знаю их породу.
– Кто? Эта малышка? Женщина? Ее муж должен был провести нас…
– Это ламии, дурак, – сказал псоглавец. – Вас перехватили ламии. Они всегда крутятся возле реки, ждут горячей крови. А мужчин у них нет и не было никогда. Они вам голову задурили, морок навели. Мы искали, еле успели.
– Все вы врете, – сказал он устало. – Их разве трудно было найти? Вон, домик стоял, и огород, и все…
– Гнездо кожаное, – сказал псоглавец, – они его таскают с места на место. Из человеческих кож, из костей… попробуй найди.
– Но они… они обещали нам проводника!
– Проводник – это я, – сказал псоглавец.
Он приоткрыл пасть и вывалил наружу красный язык.
– Женя! – вдруг крикнула Инна. – Женя!
Он вздрогнул. Инна никогда не называла его так, и на миг ему показалось, что его зовет Ритка. Он начал беспомощно озираться и увидел Иннино лицо, совершенно белое, с расширенными глазами. Она увидела, что он смотрит, и рванулась к нему.
– Чемодан! – всхлипнула она.
Он поглядел туда, где догорал пряничный домик, теперь он был ни на что не похож, опадающая внутрь себя черная бесформенная масса. Качели под яблоней тоже горели, как-то странно, пылающая доска раскачивалась взад-вперед, оставляя в воздухе плавный огненный след.
– Я не пойду! – кричала Инна, вырываясь из лап псоглавца, охватывающих ее руки кольцом загнутых когтей. – Без чемодана, нет, нельзя!
– Вот дура-баба, эх, – прокомментировал тот псоглавец, что стоял рядом с ним.
– Я схожу, – сказал он. – Я не убегу, честное слово.
– Пионерское? – спросил псоглавец.
– Угу.
Он высвободился и пошел по направлению к горящему дому, в лицо тут же ударило нестерпимым жаром, от которого осыпались белым пеплом ресницы и брови.
– А нарушишь пионерское слово, бабе твоей глаза вырву, – сказал псоглавец в спину.
В вытоптанной траве лежало что-то маленькое, черное и скорченное, он старался туда не смотреть, а чемодан стоял неподалеку, раскрытый, но совершенно целый, словно его не брал огонь. Все в нем было вперемешку, словно рылся кто-то любопытный и равнодушный, из надорванного пакета высыпались мандарины, яркие, словно китайские фонарики. Еще там были мужские джинсы и майка с портретом какого-то певца, несколько потрепанных книжек из «Библиотеки фантастики и приключений» и почему-то плюшевый заяц с барабаном. У зайца вместо одного глаза была пуговица.
Он затолкал все в чемодан и застегнул молнию.
– Вот, – сказал он, вернувшись. – Не волнуйтесь. Вот.
Инна мелко и часто закивала, а псоглавец взял у него из рук чемодан и закинул на телегу. Теперь он увидел, что на телеге из-под дерюги торчали огромные ступни с выгнутыми когтями; это был тот псоглавец, которого он убил ножом.
– Лезь, – сказал псоглавец.
– Я так пойду, – сказал он. – Пешком.
– Дурак, – сказал псоглавец. – У тебя ноги короткие. И у нее тоже. Садись, кому говорят.
Он забрался в телегу и сел, стараясь держаться как можно дальше от огромного тела под дерюгой. Инна умостилась рядом; ее нарядная кофточка была в грязи и саже, а юбка треснула по шву, так что виднелось белое бедро. Она стягивала шов руками, ей было неловко.
– Спасибо, – сказала Инна. Она смотрела прямо перед собой.
– Пожалуйста. – Он пожал плечами. – Но… зачем? Зачем таскать все это?
– Вы не понимаете. Они забывают. А там все, что он любил. Я покажу ему, он вспомнит.
Он вздохнул:
– Кто там у вас?
– Сын.
– Афган?
– Да.
Она помолчала.
– Он сам попросился, – сказала она потом. – Ему хотелось… казалось… что так можно вырваться. Что мы скучно живем. А это другая страна, что он посмотрит мир, дурень, ох дурень. Я его и не видела. Больше. Они вернули его в закрытом гробу.
Она заплакала, беззвучно, только плечи тряслись. Он неловко погладил ее по спине. Телега, поскрипывая огромными колесами, катилась по пустой равнине, и собакоголовые шли рядом, вздымая ногами тучи серого пепла. На горизонте пылало пульсирующее багровое зарево, подсвечивая дальние тучи.
– Что там? – спросил он у идущего рядом псоглавца.
– У вас там взорвалось что-то, – сказал псоглавец. – В прошлом году. С тех пор светится вот так.
– Чернобыльская АЭС? – удивился он. – Здесь, за рекой?
– Где ж ей еще быть? – Псоглавец лязгнул зубами.
– Он любил читать про войну, – сказала Инна. – Про приключения.
– Да, – согласился он, – я видел книжки.
– Технику любил. Авиацию. Он летчиком хотел быть. А у вас?
Она слишком долго молчала и теперь не могла остановиться.
– Жена. И сын. Маленький.
– Можно взять только одного.
– Я знаю.
– Кого?
Ему не хотелось отвечать, но он первый начал этот ни кому не нужный разговор.
– Жену, – сказал он.
– Вы так ее любили?
– Да, – сказал он. – Да. То есть я помню, что я ее любил. Да.
– Я думала, с такими, как вы, никогда ничего не случается.
– Со мной ничего и не случилось, – сказал он. – С ними вот…
Он помолчал.
– Я сидел за рулем. Малыш… четыре года ему было, попросился пописать, она вышла с ним, а он вырвался и выскочил на дорогу. Трасса. Его сшибло тут же. И ее, она сразу рванулась за ним. Сшибло… не то слово.
Он прикрыл глаза:
– Тестя пригласили, какой-то чиновник у себя в районе устраивал банкет, то ли по случаю защиты, то ли что-то еще. Почему он вдруг нас тоже позвал? Не помню. Почему мы согласились? Не помню. Как-то все получилось странно, нелепо, одно цеплялось за другое. Мы же могли оставить малыша дома, с бабушкой. Почему взяли? Я… я до сих пор думаю: а если я бы тоже выскочил тогда из машины? Почему я начал выбираться через пассажирское сиденье? Чтобы проходящие мимо машины не зацепили, не снесли дверцу? Разве это важно? Почему промедлил? Я, наверное, мог ее удержать. Если бы выскочил сразу, если бы тоже бросился – за ней. Под колеса. Но не успел.
– Почему не ребенка? – спросила Инна, глядя перед собой.
– Я пошел к тому человеку. Который может. Он мне сказал, ребенка нельзя. Не получится. Взрослый… помнит себя, каким он был, а ребенок… его очень трудно удержать. Я даже… обрадовался… подумал, что, если бы было дано выбирать, все равно выбрал бы ее. Она…
– Она была хорошая?
– Нет, – сказал он, тоже глядя перед собой в одну точку.
– Простите.
– Я сам виноват. Нельзя так любить. Но если я ее так любил, почему я тогда промедлил, Инна, почему?
Он помолчал.
– Когда я вспоминаю, то помню это чувство, знаете, словно это все было не на самом деле, словно понарошку или во сне, словно не окончательно, еще можно переиграть, я… просто сидел и смотрел, нет, я начал выбираться из-за руля, я же все равно тоже собирался… встать и отлить… но я выбирался через пассажирское сиденье, Инна, почему?
Тесть выскочил на дорогу, прямо под машины, его не сбили каким-то чудом, он… несколько машин стояли нос к носу, ближе к обочине, на асфальте рассыпанное стекло и еще красное, нет, не кровь, ее свитер, она была в красном свитере, он кричал, что посадит того, который… но тот был не виноват, это потом выяснилось, он был не виноват. Виноват малыш.
– Простите, – повторила она.
Вдалеке в черном небе пульсировало алое зарево. Чернобыль, подумал он, конечно же, ему самое место здесь, где же ему еще быть.
– Что с нами будет, Инна? – спросил он тоскливо. – Что с нами будет?
– Ничего, – сказала она, нахмурившись. – Ничего. Теперь уже недолго.
Телега ехала теперь меж холмов, серых, покрытых сухой спутанной травой, он вдруг увидел в одном из холмов квадратное прорезанное окошко, льющийся оттуда свет; кажется, горячий ветер даже донес обрывки смеха.
– А если, Инна, а если…
Он замолчал.
– Что? – спросила она шепотом.
– Она за это время изменилась так, что я ее не узнаю? Как мне знать, что это – она? Что женщина, которую я уведу отсюда, – это та самая, моя? Как?
– Если вы любите, вы обязательно узнаете, – твердо сказала Инна.
Такая долгая дорога, подумал он, а ведь еще обратный путь. Я думал, я выдержу. Если другие могут, то и я могу.
Холмы стали ниже, остроконечней, они были похожи на войлочные шляпы, из них торчали, словно сизые перья, столбы дыма, в каждом отсвечивало багрянцем полукруглое отверстие – то ли нора, то ли дыра. Их проводники, держа лошадь под уздцы, остановились, возбужденно переговариваясь, а из нор вылезали еще собакоголовые, двое подняли с телеги укрытое дерюгой тело и унесли его, кто-то увел лошадь, они стояли посреди странного города, растерянно озираясь. Инна прижимала к ногам чемодан.
– Туда, – сказал псоглавец, толкнув его в спину.
В землянке горел огонь, он ничего не понимал в печках и очагах, но здесь было что-то уж совсем примитивное, грубо сложенное, еще один псоглавец, нагнувшись, шуровал угли железной кочергой; когда псоглавец повернулся к ним, стало видно, что это женщина, груди у нее были перетянуты крест-накрест поверх рубахи какой-то тряпкой.
«Они сажают людей в ямы», – вспомнил он слова девочки Любы.
Как знать, что произошло на самом деле? Страшные собакоголовые убили их проводников, мирных жителей, женщину и ее дочь, и, возможно, старуху, которую он так и не видел? Или страшные ламии отвели глаза, заморочили голову, связали, собирались перерезать горло, а псоглавцы пришли и спасли? За рекой нет правды, подумал он, вернее, все, что происходит за рекой, – все правда.
Песьеголовый, который привел их, стоял, загораживая входное отверстие, откуда лился багряный приглушенный свет.
– Что теперь? – спросил он, стараясь говорить веско и равнодушно.
– Теперь плата, – сказал собакоголовый.
– Плата? Какая?
– Вы убили моего мужа, – сказала собакоголовая женщина, – он не сделал вам ничего плохого, а вы его убили? Зачем?
– Я вам не верю, – сказал он. – Вы зачем-то устроили это все. Нарочно. И я не верю, что здесь можно убить. За рекой нет жизни, а значит, нет и смерти.
– За рекой есть все, и даже больше того, пришелец, – сказал псоглавец. – Ты пришел сюда за милостью, а где твоя милость?
– Я защищал беззащитных.
– Ты защищал убийц. Просто потому, что они приняли симпатичный тебе облик. Смотри, как ты легко убиваешь. Как легко решаешь, кто прав, кто виноват. Только потому, что у меня собачья голова на плечах, а у них – нет?
– Вы пытаетесь меня на чем-то поймать, – сказал он. – Запутать меня.
– А чего ты хотел? – пожал огромными плечами псоглавец.
– Я хотел… – Он набрал в легкие жаркий сухой воздух с привкусом железа и пепла. – Я хотел… я пришел сюда за человеком. И я уйду отсюда с человеком. Я понимаю, вы сейчас изо всех сил стараетесь показать мне, что нет никакой правды, что все… неопределенно. Я не знаю, как у вас. У меня есть правда. Одна. Я пришел за своей женой, и я заберу ее. Вот так.
– Да ты философ, братец, – сказал собакоголовый.
– Нет, – сказал он.
Он прошел по земляному полу в угол и сел на корточки. Теперь он увидел, что в очаге на огне стоит горшок и в нем что-то кипит и булькает.
– Я вожу за плату, – сказал псоглавец. – Ты знаешь?
– Я заплатил на той стороне.
– Не считается.
– Плата, – сказал он. – Хорошо. Но у меня только то, что с собой. Что вы можете у меня взять?
– То, что ты можешь нам дать. – Псоглавец, пригнувшись, чтобы не задеть головой низкий потолок землянки, подошел к нему и сомкнул чудовищные когти у него на запястье. – Пойдем.
Краем глаза он увидел Инну, жавшуюся к стенке со своим чемоданом.
– А она? – спросил он.
– Она тоже.
Псоглавец, по-прежнему сжимая железной хваткой его руку, обогнул очаг, и он увидел темный лаз, открывающийся в земляной стене, псоглавец толкнул его в спину, и он вдруг отчетливо подумал, что его ведут убивать. Я даже не успел попрощаться с Инной, подумал он, а жаль. Ему вдруг пришло в голову, что все, что он видит за рекой, – одно сплошное умозрение, равно как это его путешествие, и, если напрячься и разорвать морок, он окажется у себя в квартире, за окном будет пыльное московское лето, бесплодное, пожирающее само себя, но вполне вещественное и оттого вдвойне безнадежное. А если бы мне удалось вывести отсюда Ритку, подумал он, так бы и пришлось жить на грани чуда, морока. Как объяснить ее появление друзьям? Знакомым? Своим родителям? Ее родителям? Как выправить ей документы? Как разговаривать с ней? О чем? Почему я раньше об этом не подумал?
Или просто поселимся с ней в Болязубах, в Болязубах ее примут. Купим дом, заведем корову, кур… Вот чушь, ей-богу.
Лаз был длинный и извилистый, псоглавец жарко дышал за его спиной, а впереди горел смутный свет, и когда он выбрался наконец наружу, то увидел, что находится в помещении, размеры которого определить невозможно. На крошечном освещенном пятачке (кажется, это была керосиновая лампа) за грубо сколоченным столом сидел еще один псоглавец и листал амбарную книгу, вроде той, что была у перевозчика. Псоглавец был в очках в золоченой тонкой оправе.
– Садитесь, – сказал псоглавец.
Тот, который вел его, подтолкнул в спину, и он увидел перед столом такой же грубо сколоченный табурет.
Он сел, и псоглавец напротив провел огромной лапой по расчерченным графам бумажного листа.
– Ваше дело рассмотрено, – сказал псоглавец. – Но решение еще не вынесено.
Сидя напротив псоглавца, он положил руки на стол; руки были ободраны, в грязи, а на запястьях кровавые следы от веревок.
– За кем следуете? – спросил псоглавец скучным канцелярским голосом.
– За женой.
– Долго были женаты?
– Пять лет.
– Ладили?
– Как все люди. То есть да, конечно.
– Вы женились на ней по любви?
– А вам не кажется, что это не ваше дело? – спросил он.
– Это нам решать, наше дело или нет. Отвечайте на вопрос.
– Да.
– Где вы познакомились?
– На вечеринке у общих знакомых.
– Вы пришли туда с девушкой?
– Да. Я пришел с другой девушкой.
– Как ее звали?
– Алла. Да, точно, Алла.
– А ваша будущая жена? Она тоже была не одна?
– Да. Ушли мы с ней оттуда уже вместе.
– Отец вашей жены был крупным начальником. Это вас привлекало?
– Это было… – он помолчал, подбирая слова, – частью ее личности. Ее обаяния.
– И ее семья вас приняла?
– Им ничего другого не оставалось, – сказал он. – Она просто привела меня, и мы стали жить вместе. Потом поженились.
– А до этого где вы жили?
– Я жил со своими родителями, – сказал он.
– Они вам советовали не упустить такую выгодную партию?
– Нет, – сказал он. – Они были недовольны. Они считали, что она избалованная, легкомысленная. Что мне нужна другая женщина.
– Она была избалованной? Легкомысленной?
– Да. И это только добавляло ей привлекательности.
– У вас бывали ссоры? Взаимное непонимание?
– Как у любой другой пары, – сказал он.
– Ничего такого, что вы хотели бы забыть?
– Нет.
– Ничего такого, о чем могли бы сейчас рассказать мне?
– Послушайте, – сказал он, – я пришел сюда для того, чтобы увести ее. Мне сказали, это можно. Почему я должен вам рассказывать… всякие несущественные подробности?
– Потому что я пытаюсь понять, – сказал псоглавец, – почему вы тогда не бросились за ней на дорогу.
– Потому, что струсил, – сказал он тихо.
– Не потому, что в глубине души хотели, чтобы она погибла под колесами?
– Я любил ее. – Он оттолкнул тяжелый табурет и вскочил.
– Спокойно, – сказал псоглавец. – По-вашему, одно другому мешает? Вспомните тот вечер, когда вы пошли провожать Калязиных.
– Откуда вы все это знаете, мать вашу?
– Мне положено по должности, – сказал псоглавец и захлопнул книгу, по которой водил лапой.
– Все? – спросил он.
– Нет. – Псоглавец снял очки и аккуратно положил их на стол дужками вниз. – Теперь плата.
– Какая еще плата. – Он почувствовал, как замирает в животе от неприятного предчувствия. – У меня ничего нет.
– Я все взвесил, – сказал псоглавец. – И возьму с вас немного. Всего один палец.
– Что?
– Вам жалко? У вас их десять. На руках, я имею в виду.
– Вы отрежете мне палец? – переспросил он.
– Да. Уверяю вас, очень аккуратно.
Псоглавец нагнулся, поднял с пола и поставил на стол крохотную гильотинку, какой режут кончики сигар, и белый кусок бинта, который, сложив в несколько раз, подложил на подставку.
– Мне ничего не говорили, – сказал он жалко. – Ни про какой палец…
– Это решается на месте, – сказал псоглавец. – С каждого человека нужно взять что-то. Каждый должен чем-то пожертвовать.
– Какой? – спросил он.
– Что – какой?
– Указательный? Мизинец? На правой? На левой?
– Все равно, – сказал псоглавец. – Ну, наверное, мизинец вам будет удобнее. Один маленький мизинчик, да?
– И все? Вы проводите меня к ней?
– Да, – сказал псоглавец. – Это все. Я провожу вас к ней.
Он почувствовал, что ладони у него вспотели, и вытер их о штаны, потом положил руку на стол и оттопырил мизинец так, чтобы он лег на гильотинку.
– Хорошо, – сказал он и закрыл глаза, ожидая боли.
Но вместо этого что-то ударило его по глазам. Только миг спустя он понял, что этот эффект произвел яркий свет, вспыхнувший в помещении, сопровождаемый каким-то мягким звуком, словно хлопаньем крыльев. Открыв глаза, он увидел, что он находится в просторном зале, уставленном скамьями, и на этих скамьях сидят песьеголовые и хлопают в ладоши, словно одобряя особенно удачную сцену спектакля. По стенам горели факелы, гораздо ярче, чем можно было ожидать от освещения такого рода.
– Всем спасибо, – сказал псоглавец. – Можете идти.
– А палец? – тупо переспросил он.
– Зачем он нам? – сказал псоглавец. – Пусть будет у вас.
Он встал.
– Вы не проводник, – сказал он. – Вы… просто злобное чудовище, которому нравится издеваться над тем, чего вы не можете понять.
– Я не проводник, – сказал псоглавец сурово. – Я судья.
Он тоже встал и оказался очень высоким, острые уши отбрасывали на стену странную рогатую тень.
– Проводник скоро будет, – сказал он и неторопливо направился к двери, вдруг открывшейся в одной из стен. – Ждите, проводник скоро будет.
* * *
Песьеголовые в зале переговаривались, шумели и двигали скамейками, никто больше не обращал на него внимания. Он вышел следом за судьей; снаружи расстилался все тот же унылый пейзаж, в ближайшей землянке, освещенные красным пламенем, двигались фигуры, он видел, как собакоголовая женщина ухватом снимает горшок с огня. Он сел прямо в пыль и закрыл глаза. Но тут же открыл их, словно по какому-то внутреннему побуждению; Инна брела по направлению к нему, лицо у нее было бледным и заплаканным.
Он подошел к ней, и она вдруг уткнулась к нему в грудь и разревелась уже открыто, захлебываясь плачем.
– Ну ладно, – сказал он неловко. – Ладно.
Она всхлипнула, вытерла нос рукой и помотала головой, чтобы осушить слезы.
– Что они… чем они? Тоже угрожали, что отрежут палец?
– Палец? – удивилась она. – Нет. Ох, когда этот начал спрашивать… я не думала, что… Я думала, я…. Он сказал. – Она вздрогнула и вновь разревелась. – Он сказал, что Юрка попросился в Афган из-за меня. Что я не давала ему… дышать свободно, душила своей… любовью, что это вообще не любовь, эгоизм, и я…
– Инна, – сказал он, – любовь – это вообще эгоизм. Ну, если это… альтруизм, еще хуже, жертвенность очень тягостна для того, ради кого жертвуют, а…
– Он так и сказал, – всхлипнула она.
– Инна, это просто очередное испытание. Вы же понимаете, они все время… пробуют нас на прочность. Они поведут нас, вы не сомневайтесь.
– Не в этом дело, – сказала она грустно.
– Я тоже. – Он неловко обнял ее, чувствуя, как намокает футболка от ее слез. – Я тоже… Когда я шел сюда, я был уверен… все было очень просто. Я знал, что люблю ее. Что хочу ее вернуть. Что тоскую, что моя жизнь превратилась… в череду бессмысленных действий, и вдруг появилась надежда. Как будто бы приоткрыли дверь. А там, за дверью, свет и голоса, понимаете? А теперь… я думаю, вдруг я не из-за любви? Вдруг я из-за вины. Ведь… были моменты, когда я ее ненавидел, Инна. Когда я хотел ее убить.
– Не говорите так, – сказала она быстро.
Он молчал, вдруг сообразив, что обнимает женщину, которая немногим старше его. Но вместо того, чтобы отстраниться, прижал сильнее. Она была горячая и мягкая, ее волосы лезли ему в рот.
– Вы… что? – Она уперлась ладонями ему в грудь, пытаясь высвободиться. – Пустите.
Но он продолжал прижимать ее к себе в отчаянном и безнадежном порыве.
– Инна, – сказал он, – может быть… мы не то делаем, Инна? Мы с самого начала делали не то? Здесь, за рекой, ничего нет. Только смерть. А мы зачем-то пришли сюда, и дорога меняет нас, и даже если мы сделаем все, что намеревались, радости все равно не будет, Инна. Как мне жить с ней? Как мне жить с собой?
– Вы с ума сошли? – Глаза у нее сделались узкие и злые.
– Пойдем назад, – сказал он. – Пойдем вместе. Мы… научимся жить тем, что есть, нам будет легче вдвоем. Легче, потому что мы знаем, как это бывает. Мы будем помогать друг другу.
Она размахнулась и ударила его ладонью по лицу. Рука у нее была маленькая и крепкая.
– Сволочь, – сказала она. – Пусти, ах ты, тварь.
Он разжал руки.
– Простите, – сказал он. – Простите.
– Из-за вас нас теперь не поведут. – Она в бессильной злобе сжала кулаки. – Вы передумали. Вы струсили. Я так и знала. Слабак! Мямля, слабак, ничтожество, я, когда тебя увидела, сразу поняла, что толку не будет, что от тебя будет один только вред, одна только беда. Жалкий, ничтожный… тебя, наверное, в школе били. Били, да?
– Господь с вами, Инна, – сказал он сухо.
– Твоя распрекрасная жена, она ведь вытирала об тебя ноги! А тебе нравилось, ага? Когда над тобой смеются в лицо, когда обманывают… почти открыто. Она наверняка тебе изменяла, признавайся! А ты знал. Признавайся, нет, ну признавайся.
Он вдруг ощутил страшную усталость, такую тяжелую и всепоглощающую, что у него не осталось сил ни возражать, ни оправдываться.
Он отошел, отвернулся и стал смотреть, как за холмами-жилищами восходит месяц. Месяц был красный и убывающий. Раз как буква «С», значит старый.
Я так и не понял, с какой скоростью здесь бежит время, подумал он. И бежит ли вообще.
– Пора, – сказал псоглавец.
Он стоял рядом, высокий, Инна была ему по плечо. Из-под долгополой рубахи торчали мосластые, поросшие шерстью ступни, в лапе он сжимал дорожный посох, высокий, с рукояткой крючком.
– А можно так… – спросила Инна тоненьким жалобным голосом, – можно так, чтобы по отдельности? А то он мешается все время.
– Не дури, женщина, – сказал псоглавец. – Я два раза взад-вперед ходить не буду.
– Вы не хотите со мной идти, потому что боитесь, что я прав, Инна, – сказал он.
– С такими мыслями вам вообще незачем туда идти. – Она посмотрела на него исподлобья. – Идите лучше назад. А что? Очень даже. Найдете себе… другую… еще… лучше.
– Уймитесь, – сказал он устало. – Лучше скажите, где ваш чемодан?
– Чемодан. – Она схватилась за щеки. – Ах да…
Она жалко огляделась, но вокруг ничего не было, только ветер гнал по тропинке крохотные пылевые смерчи.
– Не положено, – строго сказал псоглавец.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?