Текст книги "Общество поглощения. Человечество в поисках еды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/obschestvo-pogloscheniya-chelovechestvo-v-poiskah-edy-258477.jpg)
Автор книги: Марк Биттман
Жанр: Зарубежная публицистика, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
3
Земледелие становится всемирным
Средневековье – период примерно с 500 до 1500 года – обычно называют Темными веками. Этот термин вводит в заблуждение, поскольку на Востоке цивилизация продолжала процветать. В отношении страдавшей от эпидемий Европы это уже более верная характеристика. Навыки чтения и письма древних греков и римлян практически исчезли, и науки, созданные этими цивилизациями, были забыты.
К 1300 году почти половина мирового населения жила в Китае и Индии, и бо́льшая часть устоявшихся инноваций эпохи после Древних Греции и Рима – в областях сельского хозяйства, науки, математики и промышленности – была осуществлена в Азии. Китайцы изобрели бумагу, порох и компас. Их корабли ходили до юга Африки (это намного больший путь, чем тот, что пройдут испанцы, чтобы достичь Карибских островов), и Китай столетиями экспортировал в Европу шелк и пряности. Тем временем западнее Китая исламский мир так быстро развивал земледелие, что некоторые историки называют этот период мусульманской (или арабской) сельскохозяйственной революцией.
Благодаря экспериментированию, ведению дневников наблюдений, исследованиям и инновациям Азия неуклонно совершенствовала агрокультуру. Множество видов растений выращивалось далеко от мест своего происхождения: сахар пришел из Индии, а цитрусовые – из Китая. Повсеместно выращивались просо и рис, а земледельцы выводили новые, более продуктивные и устойчивые к засухе, болезням или вредителям сорта растений и породы скота. Точные календари обусловили возможность лучшего планирования, был усовершенствован севооборот, и развиты, или по крайней мере заново открыты, механизмы орошения.
Вопрос о том, насколько мусульмане повысили уровень земледелия, до сих пор остается предметом дебатов историков. Одни говорят о революции, другие лишь о восстановлении, утверждая, что мусульманские народы попросту заново открыли методы, разработанные древними римлянами и утраченные после краха их цивилизации. Действительно, мусульмане начали этот период развития с восстановления римских систем водоснабжения, пребывавших в запустении сотни лет, а затем их усовершенствовали. А бесспорным представляется тот факт, что эти достижения, включающие освоение множества новых сельскохозяйственных культур, были перенесены в Европу благодаря мусульманскому завоеванию Иберии, а позднее вследствие Крестовых походов.
Торговля между Китаем, Индией и Ближним Востоком стала обычным делом, и торговые пути между Средиземноморьем и Восточной Азией обеспечивали обмен товарами, культурными средами и – все более – научными открытиями, которые почти не совершались в Европе после Аристотеля и Птолемея.
Не то чтобы в остальном мире все остановилось. В Западном полушарии также сооружались дамбы, водные резервуары, акведуки и каналы (часть которых существует и сегодня). Широко распространились обработка земли, изготовление инструментов, ведение летописей, системные исследования, постоянное поддержание плодородия почв и селекция как сельскохозяйственных культур, так и животных. С ростом населения в условиях относительно примитивного земледелия голод был неизбежным и обычным явлением. Фернан Бродель в своей легко читаемой и пользующейся признанием ученых (довольно редкое сочетание) книге «Структуры повседневности» (The Structures of Everyday Life)[8]8
Бродель Ф. Структуры повседневности. – М.: Прогресс, 1986.
[Закрыть] высказывает предположение, что Франция, «привилегированная страна… десять раз пережила массовый голод на протяжении X века и двадцать шесть раз в XI веке»{17}17
Fernand Braudel, The Structures of Everyday Life, trans. Siân Reynolds (London and New York: Collins and Harper & Row, 1981).
[Закрыть]. Это означает голод каждые четыре года.
«Простые вычисления обнаруживают печальную историю в отношении любой нации», – пишет он. Недоедание и явный голодомор «столетиями повторялись настолько регулярно, что оказались встроены в биологический ритм человека и его повседневную жизнь». Через пугающе короткие промежутки времени население всех стран испытывало нехватку витаминов, болело и умирало.
Хроники страданий конца Средневековья описывают питание, включавшее все: от растений-дикоросов до ила, коры, травы и – временами – других людей. В книге «До промышленной революции» (Before the Industrial Revolution) Карло Чиполла пишет, что большинство европейских горожан почти все свои доходы тратили только на еду. Даже «покупка одежды или ткани для одежды оставалась роскошью, которую простые люди могли себе позволить лишь несколько раз в жизни»{18}18
Carlo M. Cipolla, Before the Industrial Revolution: European Society and Economy, 1000–1700, 3rd ed. (New York: Norton, 1994).
[Закрыть].
Многие проблемы проистекали из слабого развития социальных и сельскохозяйственных систем. Как пишут Радж Пател и Джейсон Мур в «Истории мира в семи дешевых вещах» (History of the World in Seven Cheap Things), «переход [от феодализма] к другим формам обработки земли с большей автономией крестьян и появлением у них возможности распоряжаться тем, что и как выращивать, позволил бы средневековой Европе прокормить в три раза больше людей»{19}19
Raj Patel and Jason W. Moore, A History of the World in Seven Cheap Things: A Guide to Capitalism, Nature, and the Future of the Planet (Berkeley: University of California Press, 2017).
[Закрыть].
Этого перехода не произошло. Тем не менее, несмотря на отчаянную нехватку продовольствия и ее убийственные последствия, Западная Европа скоро превратится во всемирную сверхсилу. Достижение ею мирового господства навсегда изменит существование человека и его отношения с пищей.
Европейское население, снизившееся до минимума около 30 млн человек, к XI веку вновь достигло численности около 60 млн – почти такой же, как и при расцвете Древнего Рима.
В воздухе витали перемены. Климат стал теплее, контакты между городскими центрами становились более интенсивными, деньги неуклонно замещали товары как средство обмена, и торговцы нацелились на новые рынки. Европа превращалась в ведущую мировую силу.
Крестовые походы XII и XIII веков стали поворотным моментом, и, хотя они редко рассматриваются с точки зрения их влияния на еду, эту связь нельзя игнорировать. Участниками Крестовых походов были налетчики, религиозные фанатики и военные, искатели приключений и лишенные наследства младшие сыновья, империалисты и захватчики власти, насильники и убийцы, мародеры и грабители, антисемиты и антиисламисты.
Единой нитью их связывала прагматичность. Для одних участников Крестовых походов целью и «наградой» за службу была смерть и (в теории) спасение. Другие же стали торговцами специями, сахаром и такими новинками, как рис, кофе, всевозможные фрукты, и иными, наряду с тканями, инструментами и ремесленными изделиями. Новые товары создали основу эпохи исследования неизведанных земель, торговли, колонизации и эксплуатации, бурное пришествие которой было уже не за горами.
Однако распространение благосостояния было отсрочено чумой, завезенной на Сицилию в 1347 году на кораблях с Востока, – прямой результат расширившейся международной торговли в кильватере Крестовых походов. «Черная смерть» убила по меньшей мере 20 млн человек, разрушила европейское общество и вымостила дорогу к переменам.
После сокращения населения Европы примерно на треть (по мнению некоторых ученых, наполовину) пищи стало относительно много. Однако выжившая знать, чей доход зависел от огромного крестьянского населения (и его труда, разумеется), внезапно столкнулась с финансовыми трудностями.
Поскольку крестьян, плативших оброк и налоги, стало меньше, землевладельцы обратились к торговле как основному источнику прибыли. От земли потребовалась значительная отдача, чтобы получить больше товаров для продажи. Если задача накормить тех, кто трудился на земле, вообще когда-нибудь была приоритетной, от этой идеи мало что осталось, и правящий класс ускорил процесс огораживания общинных земель и их приватизации.
Огораживания уничтожали традиционные феодальные устои, согласно которым крестьянам гарантировалась возможность оставаться на своей земле, независимо от того, сколько она приносила, и почти всегда иметь хотя бы небольшой надел, где они могли бы работать на себя. С огораживанием общинных земель выживание крестьянского населения стало зависеть от прибыли, приносимой урожаем или, во все большей степени, их отарой или стадом{20}20
Ellen Meiksins Wood, The Origin of Capitalism (New York: Monthly Review Press, 1999).
[Закрыть]. В любом случае ценность производимого крестьянами продукта часто определялась дистанцированным от них рынком и постоянно меняющимися условиями. Землевладельцы могли процветать, но новая экономика, основанная на деньгах, не благоприятствовала процветанию большинства крестьян или потребителей еды, и те, кто не мог произвести пищу для себя, всегда находились под угрозой голода.
Животные, дававшие мясо, шерсть, молочные продукты, мех, сало, рабочую силу, навоз и многое другое, стали важным источником благосостояния. Поэтому сельскохозяйственные животные и называются по-английски stock, как и акционерный капитал. Так пастбище стало более надежной инвестицией, чем пахотная земля. В Англии, пишет голландский историк середины XX века Слихер ван Бат, «целые деревни стирались с лица земли, чтобы освободить место под луга, где мог пастись скот»{21}21
Slicher van Bath, The Agrarian History of Western Europe, A.D. 500–1850, trans. Olive Cornish (New York: St. Martin's Press, 1963).
[Закрыть].
Однако животных выращивали для того, чтобы кормить богачей, а не крестьян-животноводов, и возможности последних выращивать для себя пищу все больше ограничивались. Это имело катастрофические последствия, растянувшиеся на многие столетия.
По мере того как все больше земель превращалось в пастбища, те участки, которые использовались под сельскохозяйственные культуры, не только уменьшались, но, испытывая большую нагрузку, становились менее плодородными. Постоянная монокультура, особенно пшеницы, говорит Бродель, «истощает почву и требует регулярно давать ей отдых»{22}22
Fernand Braudel, The Structures of Everyday Life, trans. Siân Reynolds (London and New York: Collins and Harper & Row, 1981).
[Закрыть]. Тем не менее землю не оставляли под паром и она не получала другого восполнения питательных веществ, что практически гарантировало ежегодное ухудшение урожая.
Крестьяне уступали землю животным, которых не могли потреблять, и обрабатывали землю, становившуюся все менее плодородной. Однако количество земледельцев росло. Ситуация складывалась безвыходная.
Не видя перспектив, Европа стала посматривать на территории за пределами своих границ.
К XIV и особенно XV веку благосостояние и капитал начали вырисовываться в их современном понимании, мало-помалу двигаясь в сторону накапливания и заимствования денежных сумм, чтобы оплачивать долги и выдерживать жестокую конкуренцию за монополизацию торговых путей. Войны и завоевания стали обычным делом, поскольку у монархов появился стимул искать новые источники денежных поступлений все дальше от родных земель, в первую очередь в форме золота, драгоценностей и тканей (особенно шелка), а также фарфора. Однако самым весомым из всех этих предметов роскоши стало то, что мы сегодня считаем обыденностью: пряности.
Богатые европейцы были одержимы пряностями. Перец, мускатный орех, корица, гвоздика и сахар, первоначально считавшийся разновидностью специй и даже лекарством, изменяли вкус пищи, иногда чудесным образом. Пряности использовались в траволечении и при изготовлении многих парфюмерных продуктов, необходимых для того, чтобы маскировать неприятные и вездесущие запахи нечистот и смерти.
Большинство этих товаров доставлялось в Европу по Великому шелковому пути, протянувшемуся до Китая, Юго-Восточной Азии и даже Индонезии. По большей части он проходил по морю, и его дальняя оконечность была не известна практически никому в Европе, поскольку торговля была сферой посредников из Северной Африки и с Ближнего Востока. Это способствовало высокой стоимости товаров и вызывало досаду у европейских предпринимателей{23}23
Patel and Moore, Seven Cheap Things.
[Закрыть].
В 1453 году, когда Константинополь пал под натиском Османской империи, перекрывшей все торговые пути, кроме ведущего из Александрии в Венецию, предметы с Востока стали такими дорогими, что даже аристократия не могла их себе позволить. Если знать хотела азиатской экзотики, ей следовало создать новые торговые пути.
Это был шанс, и им не преминули воспользоваться Фердинанд и Изабелла, брак которых создал единую Испанию, достаточно могущественную, чтобы изгнать мавров из Южной Иберии в 1492 году. Высшим приоритетом для этой монархии стали богатство и слава. Желая найти собственный маршрут для торговли пряностями – и будто бы стремясь распространить христианство, хотя это было не более чем обоснование расчетливости, – Фердинанд и Изабелла были готовы поддержать исследование новых земель.
Именно это и предложил монархам генуэзец Кристо́ффа Ко́нбо (более известный как Христофор Колумб), убедивший их профинансировать его экспедицию, целью которой была (предположительно) Индия, но конечный пункт которой был скоро назван Америками. Если бы Колумб не открыл Америку, вскоре это сделал бы другой европеец. Имя первооткрывателя было бы другим, но в остальном, скорее всего, ничего бы не изменилось.
Через несколько лет португалец Васко да Гама, обогнув мыс Доброй Надежды, достиг успеха там, где Колумб потерпел поражение, совершив первый известный переход морем из Европы в Индию. Его люди, высаживаясь на берег в Каликуте (Керала), восклицали: «Во имя Христа и пряностей!» Вместе с ними на эту землю пришли колониализм, империализм, капитализм и все им сопутствующее.
Хотя Колумб, возможно, не исполнил своего обещания, его последователи исправили это, эксплуатируя землю и тех, кто на ней жил. В результате в ходе усилий по удовлетворению спроса Европы на богатство на первый план выдвинулись два взаимосвязанных товара – сахар и рабы.
* * *
Первое свидетельство существования сахарного тростника было обнаружено в Новой Гвинее и насчитывает 10 000 лет. Тростник проник в Азию пару тысяч лет спустя, и считается, что процесс выделения из него сахара появился в Индии незадолго до начала нашей эры. В ходе Крестовых походов европейцы обнаружили производство сахара на Ближнем Востоке и в Северной Африке.
Связь между сахаром и рабством могла возникнуть уже в XIV веке, по мнению Джока Гэллоуэя, который пишет в книге «Переработка сахарного тростника: Историческая география от зарождения до 1914 года» (The Sugar Cane Industry: An Historical Geography from Its Origins to 1914), что рабочих рук на Крите и Кипре, двух ранних островных центрах по производству сахара в Европе, «стало не хватать из-за бедствий войны и чумы; в ответ на эту нехватку все больше стал использоваться рабский труд»{24}24
J. H. Galloway, The Sugar Cane Industry: An Historical Geography from Its Origins to 1914 (Cambridge: Cambridge University Press, 1987).
[Закрыть].
Тростник необходимо срезать, как только он вызрел, и сразу же переработать, иначе он пропадет, поэтому его переработка всегда велась в местах выращивания. Это сложная, трудозатратная и, судя по всем описаниям, мучительная работа, начинающаяся со сбора урожая и измельчения, за которыми следует череда процессов выпаривания и кристаллизации.
Для изготовления сахара требуется много хорошо организованных рабочих рук (и много воды – от 1,5 до 2000 л на 1 кг), вследствие чего некоторые ученые считают процесс производства сахара началом индустриализации{25}25
Patel and Moore, Seven Cheap Things.
[Закрыть].
Поскольку сахарный тростник быстро истощает почву, постоянно требовались новые земли. Поэтому его производство неуклонно смещалось из Средиземноморья на запад: сначала в Испанию, а затем на португальский остров Мадейру в Атлантическом океане.
Мадейра многими считается первой жертвой так называемой эпохи Великих географических открытий, поскольку на ней были сведены леса ради древесины (в португальском языке слово madeira означает «дерево»). Затем ее засадили пшеницей и выращивали эту культуру вплоть до XV века, когда остров стал крупнейшим в мире центром производства сахара. Вскоре к Мадейре в этом качестве присоединились Канарские острова и Сан-Томе – крохотный, прежде необитаемый остров вблизи западного побережья Африки.
По следам Колумба испанцы и португальцы обнаружили Карибские острова, завоевали их и принесли с собой производство сахара и рабство. Европейцы доставили на другую сторону Атлантики не только сахар, но и лучшую организацию работорговли. Туземцы-работники умирали от болезней и жестокого обращения, а сами европейцы отказывались восполнять нехватку рабочих рук. К XVI веку они стали похищать людей из Западной Африки, чтобы заставлять их работать на себя.
Так возникли печально знаменитые треугольники торговли, в которых люди рассматривались как сельскохозяйственные орудия. Инструменты и материалы с родины европейцев, главным образом из Британии, к тому времени наполовину колонизировавшей Португалию, поступали и в Африку, и в колонии. Людей покупали, выменивали или откровенно похищали в Африке и затем перевозили через Атлантику в непрерывно расширяющиеся колонии. Сахар и меласса, побочный продукт производства сахара, из которого делали ром, доставлялись кораблями с обоих американских континентов назад в Европу, и цикл повторялся.
Утверждать, что сахар являлся единственной причиной существования рабства, можно лишь с натяжкой – главным фактором были, разумеется, стоящие за сахаром деньги. Однако производство никакого другого продукта не развивалось столь же динамично и повсеместно, не задействовало такой обширной торговли, включая чудовищную торговлю людьми, и не пользовалось спросом, который так полно отвечал бы предложению. Сколько бы сахара ни производилось, его всегда охотно перевозили и распродавали.
Ни кофе, ни чай, ни табак – популярные товары сегмента люкс – не видели такого же роста производства в течение столетий, как сахар. В 1700 году ежегодное среднедушевое потребление сахара в Англии составляло около 2 кг. К 1800 году оно выросло почти до 8 кг, а к 1900 году – практически до 40 кг. Это самый высокий в мире показатель за несколько столетий, хотя в некоторых странах (включая Соединенные Штаты) годовое потребление сахара на душу населения и сегодня превышает 40 кг – это около 15 чайных ложек в день.
Все остальные товары категории люкс, открытые европейцами примерно в то же время, превращались в объекты сбыта и торговли и придавали дальнейший импульс развитию империализма и колониализма. По словам легендарного специалиста по сахару, покойного Сидни Минца, Англия быстро поняла, что «весь процесс – от создания колоний, захвата рабов, накопления капитала, охраны судоходства и всего прочего до реального потребления – формируется под крылом государства»{26}26
Sidney Mintz, Sweetness and Power: The Place of Sugar in Modern History (New York: Viking Press, 1985).
[Закрыть].
Так самая протяженная и мощная в мире империя возникла на спинах смуглых и темнокожих людей и на продаже сахара, хлопка и горстки колониальных товаров, быстро ставших «товарами повседневного спроса» для европейцев, богатство которых увеличивалось с расширением империи.
Влияние рабства невозможно переоценить. То, что началось как жестокий способ производства пищи для богачей, помогло утвердить схему глобального производства продуктов питания, ставшую нормой. Еда перестала быть тем, что вы могли вырастить сами возле дома, чтобы накормить свою общину. Ее производили где-то далеко посредством эксплуатации труда, который контролировался неизвестными вам людьми, и доставляли в немыслимых прежде количествах для удовлетворения спроса гигантских рынков. Северная и Южная Америки вскоре стали центром производства пищи по этой схеме. Но издержки для природы и людей были еще более ошеломляющими, чем прибыли.
По определению в обмене участвует нечто равной или почти равной ценности. В ходе так называемого Колумбова обмена – это один из самых ложных терминов в истории, с учетом последовавшего геноцида, – Европа присвоила так много ресурсов у аборигенов территорий, которые будут названы Северной и Южной Америками, что смогла править большей частью мира вплоть до середины XX века. Богатства, доставшиеся европейцам, включали землю двух огромных континентов и все, что на ней было; серебро и другое сырье неизмеримой ценности вывозилось буквально полными трюмами.
Столь же неизмеримо ценными были местные продукты питания: кукуруза (по оценке Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН – сегодня вторая важнейшая в весовом выражении сельскохозяйственная культура в мире), картофель (пятое место по значимости), батат (шестнадцатое место), маниока (обычно входит в первую десятку) и множество других продуктов – от авокадо до киноа и всевозможных бобовых, включая арахис.
Знаменит также чили, неверно названный перцем Колумбом, который, отказываясь признать реальность, считал американских аборигенов «индийцами» и стремился продавать то, что они выращивали, в качестве экзотических специй. Чили стал столь же популярен во всем мире, как и в Мезоамерике, за исключением Северной Европы с ее консервативными вкусами.
Эти продукты принесли глобальные перемены, радикально преобразовав национальные кухни, приоритеты земледелия и профили питания остального мира, поскольку многие новые культуры хорошо росли на прежде непродуктивных землях.
Что же европейцы вложили в этот «обмен»? Помимо откровенного истребления они принесли оспу, корь, грипп, дизентерию, туберкулез, сибирскую язву, трихинеллез и другие болезни, а также рабство, угнетение, захват земель, традиционно жестокую религию и уничтожение местной культуры – практически все ужасы цивилизации.
До этого момента население земель, которые сегодня называются Америками, по большей части жило благополучно. Вышеупомянутые эндемики – кукуруза, картофель, маниока, батат и бобовые – были эффективнее пшеницы, ячменя, овса и проса, равняясь по продуктивности рису. Имелось и многое другое: помидоры, ананасы, земляника и черника, разнообразие тыквенных, дыни и другие бахчевые, различные древесные орехи, какао-бобы (по мнению некоторых, самая важная сельскохозяйственная культура в мире) и табак.
Эти продукты, наряду с имеющейся в изобилии плодородной землей, более чем достаточным количеством воды в большинстве мест, благоприятным в целом климатом и почти везде устойчивым земледелием, почти всегда гарантировали аборигенам отсутствие нужды и голода. Благодаря этому были развиты великие культуры. Сотни племен (и тысячи мелких групп) создавали полноценные общества и большие города, объединялись в союзы и совершенствовали науку, сельское хозяйство, летописание, изобразительное искусство, архитектуру и многое другое на территории от Огненной Земли до Арктики.
Ничто из этого не защитило их от конкистадоров. За 50 лет испанцы взяли под контроль больше половины Нового Света, торговля через оба великих океана стала обычным делом, и активно велся самый ужасный геноцид в мировой истории. Погибли 100 млн американских индейцев – 90 % аборигенного населения и около 20 % мирового населения на тот момент, намного больше, чем убила чума в Европе, и по крайней мере столько же, сколько уничтожили мировые войны XX столетия.
Столь же серьезными были последствия для окружающей среды, хотя и проявлялось это несколько медленнее. Вскоре после того, как европейцы стали во множестве прибывать в Новый Свет, они начали кампанию по организации привычного для себя питания на новых землях, чураясь местных тортилий, картофеля, индейки, морских свинок или фасоли. Они желали свой свиной окорок и хлеб. В 1539 году Эрнандо де Сото привез тринадцать свиней на территорию нынешней Флориды, где они начали плодиться. Поскольку одна свиноматка может приносить до двадцати поросят в год, скоро свинины стало достаточно, чтобы удовлетворить потребности захватчиков.
Как у местных народов не имелось иммунитета против бактерий и вирусов, привезенных из Европы, так и на американской земле не было естественных хищников, которые охотились бы на этих новых четвероногих обитателей и ограничивали бы их размножение. К середине 1600-х годов европейцы разводили здесь не только свиней, но и коров. Мясо, кожи, сало (для свечей) и молочные продукты стали более дешевыми и распространенными в Западном полушарии, чем в Европе.
Сначала завезенные животные содержались на свободе. В Европе фермерам нужны были ограды, чтобы, отпуская животных на выпас, избежать вытаптывания чужих пастбищ, но это не составляло проблемы для фермеров доколумбовой Америки, где понятия «собственность на землю» – как объект сделок, передач, наследования – не существовало. Если земля использовалась каким-то человеком или группой, ее границы попросту были известны и уважались остальными. На свободной земле мог собирать пищу или охотиться любой.
Значительная часть этой земли уже обрабатывалась туземцами, часто согласно межплеменным соглашениям, но никогда производство продуктов питания не требовало оград. Вопрос не в том, убедили ли себя европейцы, что земля никем не использовалась, даже если бы они знали обратное, их бы это не остановило. Имело значение лишь одно: практически не существовало пределов тому, чтобы они брали все, что захочется, и они захватывали самые плодородные земли, которые превращали в плантации, гасиенды, фермы или пастбища для своих животных-колонистов.
В конце концов европейцы оградили большие части земель, которыми можно было распоряжаться, которые можно было покупать и продавать, получая прибыль. Они занялись монокультурой и избыток полученного урожая отправляли на глобальный рынок. Их земельное законодательство вскоре изменило ландшафт местности так, чтобы он соответствовал их представлениям о собственности и сельском хозяйстве. Выжившие же туземцы, многие из которых жили сельскохозяйственными общинами веками, вернулись к кочевничеству.
* * *
Невозможно представить, какая сумятица поднялась на земле в столь короткое время. Столетием ранее почти каждый человек проводил всю свою жизнь в пределах нескольких километров от места, где родился. Внешние события, причиной которых были люди, на большинство населения воздействовали лишь изредка. Конечно, случались войны, приходили захватчики и крестоносцы, – события, влиявшие на всех, – но поколение за поколением повседневная жизнь людей, за исключением очень немногих, была изолированной и, даже если проходила в бедности, относительно стабильной.
Богатства, поступавшие из Западного полушария, быстро изменили жизнь миллионов людей, а со временем – и почти каждого человека в мире. В то время как аборигены американских континентов были практически уничтожены, награбленное богатство их земель вызвало беспрецедентный рост населения в остальном мире.
Стоимость хлеба, да и стоимость жизни, в большей части Европы увеличилась втрое, приведя к тому, что историки называют «революцией цен» и общим кризисом XVII века: голоду, бунтам, связанным с недоеданием, нищете и неполноценному питанию, которые спровоцируют революции и войны в последующие двести с лишним лет. Все это были растущие издержки строительства новой системы производства и торговли.
Французы, голландцы, испанцы, португальцы и британцы захватили бо́льшую часть мира, и очевидным двигателем этого процесса были богатства. Легко, однако, забыть, что важным мотивом явилась сама земля и ее потенциальная способность приносить отчаянно необходимую пищу. В последующие два столетия европейские державы поработили туземные племена, заставив их выращивать на только что отнятых у них землях премиальные товары, такие как чай, кофе и сахар, замедлив экономическое развитие ведением монокультуры, приносящей сверхприбыли, как приоритетного (а часто единственного) направления экономической деятельности в интересах главным образом европейцев. Сначала они заставляли туземцев работать в буквальном смысле до смерти, затем стали повсюду искать бесплатные рабочие руки, похищая и порабощая миллионы африканцев и создавая всемирную экономику, в которой люди стали товаром, двигателем, обеспечивавшим сытость целого континента. Прибыль от всей этой деятельности использовалась европейцами для создания и укрепления промышленно-финансового сектора в своих странах, а также для обеспечения военного и политического присутствия за рубежом, окончательно лишив население завоеванных и покоренных территорий естественного развития и буквально всех плодов их принудительного труда.
Едва ли колонизаторы испытывали угрызения совести по этому поводу, поскольку их методы оправдывались ментальной установкой, популяризированной Рене Декартом, в XVII веке открывшим протонаучное понимание мира, согласно которому все земное делится на два типа. Это живая и мыслящая субстанция (исключительно умы образованных белых мужчин) и материя, свойствами которой он считал лишь «распространенность и протяженность в пространстве». Этот упрощенный взгляд на природу называется картезианским дуализмом или противопоставлением ума и тела, и его влияние даже на сегодняшнее мышление невозможно переоценить.
Вторая категория субстанции у Декарта – протяженные величины – включала практически все, что есть в природе: животных, леса, горы, а также эмоции и все, что считалось «иррациональным». Сюда же он относил и большинство людей, рассматривая их сугубо как тела, безжизненные вместилища для мозга, скорее «дикие», чем «мыслящие». Женщины, необразованные мужчины и «дикари» – все это были «протяженные в пространстве», проще говоря, неполноценные.
Таким образом, все женщины и люди с небелым цветом кожи относились в одну категорию с животными (которых Декарт считал шумопроизводящими механизмами), минералами, горами, почвой и тому подобным – и все это помещалось ниже белого мужчины. Картезианский дуализм, позиционируемый как форма научного мышления, в действительности представлял собой не более чем продолжение религиозного объяснения превосходства белого мужчины{27}27
Patel and Moore, Seven Cheap Things.
[Закрыть].
Такая установка связывала расизм, сексизм, разрушение планеты и порабощение людей. Как писала Наоми Кляйн в книге «Это меняет все» (This Changes Everything), «двойная война Средневековья с телом женщины и телом Земли была связана с тем сущностным и разрушительным разделением ума и тела – а также тела и Земли, – из которого исходили и научная революция, и промышленная революция»{28}28
Naomi Klein, This Changes Everything: Capitalism vs. the Climate (New York: Simon and Schuster, 2015).
[Закрыть].
Если вы хотели создать глобальную индустриальную экономику, к чему стремились зарождающиеся правящие классы, то крестьянское земледелие и сопутствующий ему образ жизни должны были умереть, какие бы последствия это ни имело. Именно это и произошло. К XVII столетию после 10 000 лет, в течение которых почти каждый человек занимался выращиванием или по крайней мере зависел от местного земледельца, все изменилось. Старые традиции были принесены в жертву, чтобы родился новый бог – обозначенный эвфемизмом «рыночная экономика» и известный нам как необузданный капитализм.
Западной науке понадобятся века, чтобы выработать по-настоящему рациональное направление мысли, признающее, что все в мире взаимосвязано: тело, природный и духовный миры, чудесное, немыслимое и иррациональное. Это направление мысли, противоположное картезианскому дуализму, называется экологией. Однако, прежде чем экологическое мышление могло сложиться, миру пришлось испытать на себе разрушительные последствия безрассудного отношения капитализма в первую очередь к еде.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?