Читать книгу "Машина знаний. Как неразумные идеи создали современную науку"

В такой ситуации невозможно начать работу без назначения некоторых вероятностей с нуля – не произвольно в чистом виде, но отказавшись от ограничений, наложенных ранее существовавшей схемой интерпретации свидетельств. Излишне говорить, что разные ученые будут выбирать разные отправные точки, в значительной степени зависящие от их личных вкусов или устремлений. С этого момента их оценки доказательной силы экспериментов могут расходиться в разные стороны. Таково происхождение сущностной субъективности науки.

Субъективность не обязательно означает анархию. Существуют правила интерпретации свидетельств, но это правила, которые опираются на субъективно сформированные оценки правдоподобия гипотезы, или, как я буду называть их, ранжирование правдоподобия.

В качестве примера рассмотрим «правило», которым часто руководствуются: чем меньше значение, полученное в результате эксперимента, отличается от предполагаемого, тем вероятнее его корректность. И Эддингтон, и его критик, американский астроном У. В. Кэмпбелл, следовали этому правилу при интерпретации фотоснимков бразильского астрографического телескопа, но каждый применял свой личный «рейтинг правдоподобия». Эддингтон счел весьма вероятным, что во время затмения что-то пошло не так с телескопом, и поэтому отдал предпочтение тем снимкам, которые меньше отличались от значения, предсказанного Эйнштейном; Кэмпбелл же отдал предпочтение тем данным, которые меньше отличались от числа, предложенного Ньютоном. Каждый использовал свой личный рейтинг правдоподобия в качестве косвенного показателя вероятности ошибки в ходе эксперимента; и хотя они следовали одному и тому же правилу, оно привело их к противоположным результатам.

Так же и со всеми научными рассуждениями: интерпретация свидетельств требует правдоподобия, и ученым не только разрешается, но и предписывается использовать в этом качестве свои субъективные рейтинги правдоподобия.

Когда оценки результатов совпадают, ученые приходят к согласию. В 2016 году куница перегрызла кабель на Большом адронном коллайдере в ЦЕРН в Швейцарии. Сама куница умерла, при этом серьезно повредив блок питания коллайдера. В этом случае не было расхождений в рейтингах правдоподобия: многие ученые, работавшие на объекте, созерцали маленький дымящийся труп и согласились, что «что-то пошло не так». Коллайдеру потребуется капитальный ремонт и несколько серий испытаний, прежде чем его данным можно будет доверять. Но гораздо чаще рейтинги правдоподобия, а следовательно и интерпретация данных, расходятся; субъективность ранжирования непосредственно перетекает на само научное рассуждение. Сердцем научной логики является сердце человека-исследователя.

Кельвин был предан физике, а не биологии; также он был преисполнен религиозно мотивированного скептицизма в отношении теории эволюции. Эддингтон возлагал надежды на новую теорию относительности и на международное примирение после Великой войны. Не сбили ли эти личные убеждения Кельвина и Эддингтона с узкой дорожки, проложенной объективной научной логикой, не утащили ли их в болото человеческих страстей и амбиций? Нет, поскольку не существует единственного верного пути, нет ключа к ответу, который наука могла бы использовать для «самокоррекции» своего курса. Наука – болото. Каждый ученый находит путь через это болото как может. Они следуют правилам, но правила зависят от субъективных суждений тех, кто ими пользуется.

Даже самые темные, самые опасные проявления человеческой слабости ученых приобретают новый оттенок, когда рейтинги правдоподобия понимаются как неотъемлемая и необходимая часть научных рассуждений, а не как источник искажения данных. Как я уже отмечал ранее, ученые, спонсируемые компаниями по производству газированных напитков или табачных изделий, как правило, добиваются результатов, более выгодных с коммерческой точки зрения, чем ученые, получающие независимое финансирование. Почему? Центральная роль рейтингов правдоподобия позволяет проводить хладнокровные расчеты: там, где может быть назначен любой из широкого диапазона рейтингов, негодяй может намеренно выбрать тот, который принесет ему славу, возможности и грязную прибыль. Но хотя люди вполне способны на такие поступки, они также в высшей степени альтруистичные создания, чей энтузиазм, надежды и страхи формируют их мышление в ничуть не меньшей степени. Точно так же, как футбольные судьи отдают предпочтение хозяевам поля, так и рейтинги правдоподобия ученых, скорее всего, бессознательно отдают предпочтение бизнесу их благотворителей. Если бы это были несоответствия логически предписанному кодексу научной мысли, их можно было бы выявить и исправить путем тщательной проверки. Однако изучите свод правил в тех точках, где предпочтения и предубеждения перетекают в личные рассуждения ученых, и окажется, что они говорят: «Вот, примените свои рейтинги правдоподобия». Именно это и сделали ученые, о которых я рассказывал выше. Они не совершили ничего плохого, просто поступили так, как предполагала их логика.

В науке, безусловно, есть злоумышленники. Правила иногда игнорируются, иногда совершаются и вполне преднамеренные спекуляции, и не в последнюю очередь ведущими светилами – Ньютоном, Пастером, Менделем, Геккелем, Милликеном и, возможно, Эддингтоном. Но даже если защитники способности науки к самокоррекции, такие как Карл Поппер и Атул Гаванде правы, полагая, что подобные спекуляции носят спорадический характер, поддаются управлению и не приносят машине знаний серьезного ущерба, они не могут апеллировать к объективной логике, объясняющей успехи науки. Такой логики не существует; оценка гипотез в свете доказательств полностью субъективна и изменчива в самой своей сути.

Существенная субъективность интерпретации свидетельств, как я уже сказал, не вызывает особого сожаления: позволяя необработанным, непроверенным мнениям оживлять процесс рассуждения, она придает научному исследованию жизненную силу и позитивный импульс, стимулируя плодотворные споры и конкуренцию. Хаксли против Кельвина, Пастер против Пуше – вряд ли существует что-то, движущее науку вперед сильнее, чем подобное противостояние.

Тем не менее, отказываясь от объективной логики научных рассуждений, мы, по-видимому, отказываемся и от Великого спора о методах и тем самым теряем контроль над вопросом о том, что, собственно, делает науку особенной и что привело человечество к научной революции. В конце концов, не в XVII веке человечество впервые стало настолько самоуверенным или развило вкус к пристрастным спорам.

Объективность жизненно важна для такого методиста, как Поппер или Кун, потому что она делает возможным систематический, неустанный, бескомпромиссный поиск новых теорий и методов, отбрасывая прочь все, что показалось ученым хоть сколько-то ненадежным. Для Поппера наиболее важной составляющей объективности является то, что она позволяет отличить истинное от ложного: попперовское правило фальсификации направлено на обнаружение любого несоответствия между теорией и наблюдаемыми фактами. Для Куна более важно то, что объективность служит мощной мотивирующей силой. Единый набор стандартов для действий и суждений почти обо всем – господствующая парадигма – внушает ученым пылкую преданность исследовательской программе, необходимую для того, чтобы довести ее до финала. Но все представления о том, что отличает науку от донаучного мышления, нежизнеспособны, если из научной мысли не высосать субъективность, индивидуальные различия.

Однако не только по венам и артериям чересчур человечных ученых, но и по жестким, прямолинейным каналам самой логики струится субъективность, дающая жизнь научным рассуждениям. К концу предыдущей главы понятие объективного научного метода уже потерпело оглушительное поражение. Оно умоляло о пощаде, ослепленное самолюбованием, эгоцентризмом и предвзятостью даже самых острых научных умов. Теперь оно лежит в нокауте, полностью дискредитированное и практически уничтоженное.

И все же есть спасательный круг: тонкая, почти невидимая нить объективности, пронизывающая научную практику. Эта нить принимает форму предписания, регулирующего научный спор, и кроме того, вполне совместимого со всем, что я говорил до сих пор о субъективности науки.

Правило, которое я имею в виду, позволяет пристрастиям доминировать в рутинных научных исследованиях. Оно позволяет игнорировать заявления непопулярных ученых, а открытия тех, кто пользуется любовью публики, выводит на первый план, пусть даже они достаточно посредственны. Но это правило не только терпит человеческую слабость, попустительствует ей, и даже черпает силу из субъективности научного рассуждения, но и оказывает тонкое, почти невесомое, давление. Это давление действует в долгосрочной перспективе и в конечном счете приводит именно к тому, на что надеялись методисты со своим «научным методом»: оно помогает собрать и оценить факты и выделить научную истину.

Это ненавязчивый, но непреодолимый принцип, который я называю железным правилом объяснения. И сейчас наконец пришло время увидеть его в действии.

Часть II. Как работает наука

Глава 4. Железное правило объяснения

Правило, которое определяет современную науку и наделяет ее беспрецедентной способностью создавать знания

Прежде чем перейти к железному правилу объяснения, позвольте мне представить вашему вниманию двух ученых, схожих по известности и влиятельности, но разных по характеру и культуре, образованию и личному стилю.

Профессор Джульетта Капулетти, элегантная дама, которая выросла в гимназических классах, оперных театрах и музеях современного искусства. Она поклонник городской жизни с ее четкой организацией, сетками и сложными структурами. Будучи сторонником математики, она предпочитает гипотезы, которые объясняют суть вещей максимально методично и точно, даже если эти гипотезы составляют лишь несколько глав из целого тома доказательств. Таким образом, ей понравится теория, которая будет объяснять то или иное явление и при этом соответствовать всем ее критериям.

Энергичный и неопрятный профессор Ромео Монтекки вырос в окружении лесов и полей, среди птиц и жуков. Он предпочитает теории практику: разобрав все бытовые приборы от пылесоса до водокачки, он наконец приступил к занятиям наукой, чтобы лучше постичь природу во всем ее многообразии и непокорности. Он видит достоинства математической точности, но с присущей ему склонностью спешить вперед и не останавливаться, он с восторгом примет пояснительный набросок на обратной стороне конверта, если этот набросок позволит удовлетворительно объяснить широкий круг явлений.

Монтекки больше заботит количество изученных и подтвержденных свидетельств; Капулетти больше задумывается о высших достоинствах объяснения – простоте, красоте, точности. Интенсивность против методичности. Строгость против доступности.

А теперь позвольте мне отправить этих персонажей в прошлое, чтобы они показали какое-нибудь научно-философское представление для вашего назидания и удовольствия. Наш спектакль основан на реальной истории. Действие происходит где-то в первой половине XIX века, когда природа тепла была предметом ожесточенных споров. В одном углу ринга – теория калорийности, созданная и развитая французскими учеными в отрезке с 1780-х по 1820-е годы, согласно которой тепло – это своего рода вещество. Эта «калорийная жидкость» неуклонно перетекает от более теплых веществ к более холодным, заставляя их нагреваться и расширяться, наполняясь жидкостью. К 1830 году эта теория привела к целому ряду впечатляющих открытий: точное вычисление скорости звука в воздухе, создание математической формулы, точно определяющей скорость, с которой тепло проходит через металлический стержень, теория КПД паровых машин и других тепловых двигателей.

На противоположной стороне – кинетическая теория тепла (иногда называемая также механической теорией тепла), согласно которой теплота – это вид движения: неистовые, беспорядочные движения мелких частиц, из которых состоят все предметы. У этой теории примечательная родословная – она существует с XVII века, ее отстаивал, как мы увидим, еще сэр Фрэнсис Бэкон, – но в свете достижений французов-приверженцев теории калорийности она выглядит довольно блеклой и устаревшей. Тем не менее есть и некоторые признаки ее возрождения. Родившийся в Америке ученый Бенджамин Томпсон, впоследствии ставший баварским рейхсграфом дворянином фон Румфордом, показал, что неограниченное количество тепла может быть получено с помощью трения: если использовать тупое сверло для сверления пушечного ствола, погруженного в воду. В конце концов вода закипает – и продолжает кипеть до тех пор, пока вращается сверло, после чего вся тепловая жидкость должна вытечь из этой системы. Английский химик Гемфри Дэви провел аналогичные демонстрации и привел аналогичные аргументы.

Профессора Капулетти и Монтекки оказываются в центре этого противостояния, и каждый из них пытается как можно лучше объяснить механику тепла. Излюбленное теоретическое оружие Капулетти – математический аппарат теории калорий: точный, предсказуемый и достаточно системный. Монтекки, напротив, энтузиаст кинетической теории: хотя эта теория пока не может сравниться с численной точностью уравнений теории калорий, она дает интуитивно привлекательные объяснения для широкого круга явлений, и не в последнюю очередь для выделения тепла посредством трения.

Кто прав: Капулетти или Монтекки? Какая теория верна? В 1830 году оба варианта выглядели равно убедительными. Двадцать лет спустя кинетическая концепция одержит верх. Но это будет потом. На момент описываемых событий выбор между теориями диктуется не столько экспериментальными данными, сколько темпераментом и вкусом самих исследователей. Итак, Монтекки и Капулетти с тревогой смотрят друг на друга с противоположных сторон идеологической сцены.

Через несколько мгновений занавес поднимется. Пока этого не произошло, вставлю небольшую ремарку: все последующие события являются не более чем плодом моего вымысла. Исторический фон реален, как и важная проблема, которой посвящена пьеса. После же пойдет по большей части философское приукрашивание, предназначенное не для того, чтобы рассказать историю термодинамики, а для того, чтобы направить центр внимания мимо действующих лиц на задний план, обнажая критически важную, фиксированную плоскость научного согласия, лежащую в основе любого научного спора о том, какой теории верить.

Итак, спектакль начинается. Капулетти и Монтекки спорят. Обсуждаемый вопрос заключается в способности тепла проходить через пустое пространство, подобно тому как солнце изливает свое живительное тепло через межпланетный вакуум на Землю. Такое кажется невозможным, если кинетическая теория верна, поскольку в вакууме нет ничего, что могло бы вибрировать, а значит, ничего, что могло бы передавать крошечные колебания, из которых состоит тепло, по версии адептов кинетической теории, от источника к месту назначения. Может быть, права профессор Капулетти, когда отвергает кинетическую теорию, ведь здесь она находит окончательное опровержение?

Однако профессор Монтекки, от природы обладающий богатым воображением, задается вопросом, не может ли теплота проходить через пустое пространство в какой-то иной форме, чем через воздух, землю и воду. Возможно, предполагает он, существует процесс – назовем его излучением, – посредством которого вибрационная энергия горячего тела преобразуется в «тепловые лучи», которые, подобно световым лучам, летят сквозь пустое пространство с огромной скоростью и, сталкиваясь с твердым веществом, вызывают в нем такие вибрации, которые составляют собственно тепло? Профессор Капулетти явно считает это отчаянной попыткой спасти кинетическую теорию от того, что для любого нейтрального наблюдателя является очевидной фальсификацией.

Однако спасительный маневр Монтекки не только логически допустим, но и фактически вполне верен. Солнечное тепло попадает на летний пляж благодаря электромагнитному излучению на определенных частотах, в основном в инфракрасном диапазоне. Эти тепловые лучи сами по себе не являются формой существования тепла; скорее, тепло преобразуется в электромагнитную энергию, которая распространяется в виде луча, а затем, ударяясь о песок и тела отдыхающих, снова превращается в тепло, в точности как утверждает спутанный и нелогичный довод профессора Монтекки.

Тем не менее скептицизм Капулетти имеет под собой веские основания. Ей нужна единственная вещь: тепловая жидкость, позволяющая объяснить движение и поведение тепла. Монтекки заявил о существовании сразу двух вещей: самого тепла и теплового излучения, каждое из которых возникает, чтобы выполнять свою работу, а затем видоизменяется, когда это становится необходимо. Судя по всему, Монтекки, кажется, нарушает старое методологическое правило «не постулировать две сущности там, где достаточно одной» – обычно это утверждение приписывают средневековому философу Уильяму Оккаму и называют также «бритвой Оккама». Капулетти имеет все основания апеллировать к этому правилу.

Это еще один пример существенной субъективности научных рассуждений: оценка готовности Монтекки постулировать излучение как совершенно новый способ перемещения тепла по Вселенной зависит от вашей точки зрения. Для Монтекки это великолепное открытие; для Капулетти – жалкая, хотя и изящная, попытка защитить несостоятельную теорию. Один ученый видит первые проблески солнечных лучей и радостную песню жаворонка; другой – только мрак и жалобный плач соловья.

Монтекки и Капулетти расходятся во мнениях относительно того, какая теория лучше всего объясняет факты. Расходятся они и во мнениях относительно того, как конкретные доказательства – в первую очередь, способность тепла проходить через вакуум – соотносятся с теориями каждого из них. Является ли эта история версией «Ромео и Джульетты», в которой влюбленные выживают лишь для того, чтобы семейные ссоры медленно, но неумолимо привели их к непримиримым разногласиям?

От драмы шекспировской эпохи мы ждем финала в виде торжества любви или разразившейся трагедии, от современной – страданий героев или их становления и самопознания. Драма науки, однако, не должна заканчиваться вовсе. Монтекки и Капулетти могут продолжать свой диалог бесконечно. Это происходит потому, что всегда остается чисто научный способ увековечить научный аргумент: провести еще больше измерений или поставить новые эксперименты.

Сценарий, согласно которому Монтекки и Капулетти могут бесконечно продолжать свои дебаты, он же – кодекс поведения в научном споре, обеспечивается методологическим предписанием, которое я называю железным правилом объяснения. Это правило достаточно просто: оно предписывает ученым разрешать свои разногласия путем проведения эмпирических тестов, а не путем криков, драк, философствования, морализаторства, заключения браков или обращения к высшей силе. Вот и все; это правило не пытается интерпретировать свидетельства, определять победителей и проигравших. По правде говоря, его функция не столько в разрешении спора, сколько в его продлении. Это увековечивание драматического конфликта ради него самого составляет суть научного метода, а железное правило, как главный двигатель бесконечно повторяющегося сюжета, становится сердцем, душой и жизненной силой научного исследования.

Первый акт закончился тупиком. Монтекки сказал, что тепло, распространяющееся по пустому пространству, принимает форму излучения; Капулетти ответила, что это пена теплой жидкости, выбрасывающаяся из пустоты. Железное правило определяет, как им следует продолжить спор, как построить второй научный акт вокруг своего несогласия, создавая серию экспериментальных сцен, то есть проведя последовательность эмпирических тестов.

Чтобы решить вопрос о том, как тепло распространяется через пустоту, Монтекки и Капулетти могли бы, например, договориться об исследовании разницы теплопроводности оконного стекла и искусственно созданного в лаборатории вакуума. Если Монтекки прав и тепло передается излучением, то тепловые лучи должны проходить через стекло, как лучи света, практически не замедляясь. Если Капулетти права и тепло – это невидимая жидкость, тогда стекло должно останавливать его распространение или, по крайней мере, значительно замедлять, поскольку в таком случае тепло должно перемещаться путем диффузии от одной стороны стекла к другой.

Предположим, они проводят эксперимент. Выясняется, что стекло не влияет на время, затрачиваемое теплом на пересечение вакуумной камеры, поэтому опыт, похоже, говорит в пользу теории Монтекки и против теории Капулетти. Капулетти может сдаться, а может продолжить сражение. В конце концов, ее гипотеза предсказывает значительное замедление только в сочетании с некоторыми вспомогательными предположениями, в частности, с предположением о том, что оконное стекло действует как эффективный барьер. Возможно, это не так. Возможно, направлять тепловые лучи на оконное стекло все равно что поливать из пожарного шланга рыболовную сеть: вещество просачивается сквозь отверстия, невидимые для нас, но огромные по сравнению с частицами, из которых состоит жидкость (если она вообще состоит из частиц). Монтекки признает, что для проверки «ажурной» гипотезы Капулетти потребуются дополнительные тесты. Может быть, стоит сложить много оконных стекол под разными углами? Если аналогия с рыболовной сетью верна, достаточное количество слоев должно замедлять расход калорий.

Или предположим, что эксперимент со стеклом внезапно заканчивается иначе: стекло замедляет распространение тепла по комнате. Придется ли Монтекки сдаться? Не обязательно. Стекло прозрачно для излучения, которое мы называем светом, но, возможно, оно непроницаемо для теплового излучения и представляет собой что-то вроде толстой черной шторы. Капулетти признает, что для проверки этой реакции «затмения» также потребуются дополнительные тесты. Возможно, нужно попробовать различные потенциальные барьеры. Если тепловые лучи подобны лучам света, то так же, как некоторые материалы проницаемы для света, некоторые должны быть прозрачны для тепла.

Рисунок 4.1. Монтекки предлагает провести эксперимент

Таким образом, каким бы ни был результат теста, уже очевидны две вещи. Во-первых, у «проигравшего» останется шанс спасти свою теорию, отказавшись от одного вспомогательного предположения в пользу другого. Во-вторых, оба ученых в итоге договорятся о вариантах дальнейших эмпирических исследований, которые позволят подвергнуть проверке новые вспомогательные предположения. К примеру, каким бы путем ни пошел эксперимент со стеклом, Капулетти и Монтекки могут договориться о продолжении исследований, испробовав различные материалы в качестве барьеров в вакуумной камере, чтобы выяснить, что пропускает тепло, а что нет.

Поскольку они следуют железному правилу, Капулетти и Монтекки находятся в определенном согласии. Это согласие не касается истинности одной из теорий тепла. Нет у них и единого мнения относительно того, что факты говорят о различных теориях. Это скорее своего рода процессуальное соглашение, соглашение о том, как продолжать спор: путем наблюдения и эксперимента, и никак иначе.

Однако просто сказать: «Решите свои споры с помощью эмпирического исследования» – недостаточно для достижения подобного соглашения; также необходимо общее понимание того, что вообще считается эмпирическим исследованием. Железное правило дает необходимое определение, объективный критерий для эмпирической проверки, с которым согласны все ученые. У вас есть две гипотезы, но нужно выбрать одну. Является ли тепло особым видом вещества, отличающимся от обычного, или же это хаотическое движение мелких частиц? Земле всего 20 миллионов лет или больше 100 миллионов лет? Континенты движутся или стоят на месте? Чтобы ответить на эти вопросы, говорит железное правило, действуйте следующим образом: найдите эксперимент или наблюдение, которые могут в итоге дать два возможных результата, где первый результат будет объясняться первой гипотезой (точнее, когортой, включающей первую гипотезу) и исключать вторую, и наоборот. Проведите эксперимент или сделайте наблюдение. И посмотрите, что произойдет.

Вот краткая формулировка железного правила:

1) стремитесь разрешить все споры путем эмпирической проверки;

2) чтобы провести эмпирический тест для выбора между парой гипотез, проведите эксперимент или измерение, один из возможных результатов которого может быть объяснен одной гипотезой (и сопровождающей ее когортой), но не другой.

В этом суть научного метода, и, как только его тонкости будут изложены в следующих главах, у вас на глазах произойдет разрешение Великого спора о методе.

Железное правило дает всем ученым один и тот же совет относительно того, какие наблюдения и эксперименты считать релевантными, независимо от интеллектуальных пристрастий, культурных предубеждений или личных амбиций. Однако оно не претендует на то, чтобы предписывать ученым, во что им верить. Это правило предписывает, как действовать, а не что думать.

Этот процедурный консенсус может показаться достаточно скромным. Это не более чем набор правил ведения спора, соглашение о том, как не соглашаться. Что это может дать науке, кроме определенной корректности и упорядоченности? Но, несмотря на свою кажущуюся скромность, процедурный консенсус – это именно то, что обеспечивает триумф современной науки.

Первым преимуществом процедурного консенсуса, предписанного железным правилом, является простая преемственность. На протяжении всей истории религиозные традиции были уязвимы к расколу – непоправимому идеологическому разделению, порождающему дочерние традиции, которые теряют способность к продолжению диалога. Их общее будущее полно взаимных подозрений, политических интриг, а порой и жесточайшего насилия. Ислам раскололся на суннитскую и шиитскую ветви; раннее христианство – на римско-католические и восточно-православные лагеря; Римский католицизм рассыпался на многочисленные протестантские фракции, которые осуждали сторонников папы и боролись с ними.

Этих тенденций не лишены также философские и политические традиции. Даже натурфилософия, предшественница современных естественных наук, временами распадалась на фракции, которые, хотя и сосуществовали друг с другом достаточно мирно, не находили при этом точек соприкосновения. Физика после Аристотеля разделилась на две школы, эпикурейцев и стоиков, одна из которых утверждала атомистический взгляд, согласно которому Вселенная состоит из частиц, слепо несущихся сквозь пустоту пространства, а другая – точку зрения, согласно которой материя заполняет Вселенную, повинуясь некоему высшему смыслу. Человек, стремившийся к просветлению в те времена, когда господствовали стоицизм и эпикуреизм (примерно с 300 года до нашей эры по 300 год нашей эры), мог выбрать ту или иную школу или попытаться учиться у обеих, но сами школы оставались обособленными интеллектуальными традициями, разделенными как взглядами на физические теории, так и философией жизни, пока экономический упадок, нашествия варваров и христианство не прикончили их обе.

С момента зарождения современной науки в XVII веке эмпирические исследования не видели более ничего подобного этому интеллектуальному расщеплению. Не было непримиримого раскола между калорической и кинетической школами теплоты, и труды Кельвина не заставили биологов прекратить все разговоры с физиками. Они продолжали работать вместе, потому что, согласно железному правилу, у них было равное право участия в этом диалоге и не было иного выбора, кроме диалога как такового.

Однако мирный диалог – это, безусловно, необходимое, но недостаточное условие для обеспечения научного прогресса, не говоря уже о мощнейшей способности науки устанавливать истину. Здесь должно крыться нечто большее. И ключ к разгадке этой тайны дают нам работы Поппера и Куна о важности мотивации и морали в науке.

Научный аргумент, в отличие от большинства других форм спора, производит на свет ценный побочный продукт, и этот побочный продукт – данные. Железное правило поощряет, инструктирует, обязывает или принуждает соперничающих ученых вступать в контакт друг с другом только с помощью зафиксированных фактов. Теологические и философские разногласия исключаются; пока главные герои занимаются наукой, их аргументы должны основываться на экспериментальных данных и методах. Вся их воля к победе, их решимость добиться первого места – все это грубое человеческое честолюбие, которое, согласно современному социологическому взгляду на науку, ниспровергло бы любой объективный ход исследования, – направляется на выполнение практических тестов. Таким образом, правило опирается на самые базовые эмоции, чтобы привлечь необычайное внимание к процессу и деталям, и это делает науку высшей инстанцией в определении и разрушении ложных идей.

Ранее я писал о долгих, утомительных годах дробления и дистилляции мозга, которые потребовались конкурирующим ученым, Роже Гиймену и Эндрю Шелли, для исследования структуры гормона ТРГ. Им пришлось обработать гипоталамусы 160 000 свиней, чтобы получить искомое вещество в количестве, не превышающем одну тысячную грамма. Что их поддерживало? Отчасти, как указывал Шелли, куновская вера в существование таких веществ, как ТРГ, и в то, что современные методы способны установить их структуру. Однако такое убеждение было у всех исследователей, занимавшихся структурой ТРГ. Жажда победы отличала нобелевских лауреатов Гиймена и Шелли от их соперников, не сумевших завершить проект. Шелли, родившийся в 1926 году в Вильнюсе, тогда входившем в состав Польши, так сказал об одном из вышедших из игры соперников:

«Он с самого начала был частью этого общества… ему все было дано изначально… неудивительно, что он упустил возможность и не захотел бороться… не захотел применять грубую силу. Гиймен и я были иммигрантами, малоизвестными докторами, и у нас не было выбора, кроме как пробиваться к вершине».

Эта необычайная воинственность могла проявиться в ожесточенных метафизических спорах или в прекрасной риторике. Но поскольку работа Шелли была связана железным правилом, его пылкий дух был направлен исключительно на получение и анализ ТРГ и, как следствие, на сбор эмпирических данных.

Мотивационная сила процедурного консенсуса «железного правила» еще шире. Подумайте о шахматах. Правила игры просты и всем известны. Ни один игрок не тратит время на размышления или обсуждение правил; он просто следует им. Следовательно, высвобождается огромное количество энергии, которую можно направить на решение вопроса, как лучше всего играть в рамках установленных правил. Имеются многочисленные подборки первых ходов, анализы стратегий, комментарии к отдельным партиям. Никто не сомневается, что эта работа важна (для тех, кто неравнодушен к шахматам), потому что никто не ставит под сомнение рамки, в которых она осуществляется. Соблюдение правил – вот что такое шахматы.