Текст книги "Мой Демон"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moy-demon-201446.jpg)
Автор книги: Михаил Болле
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 6
Санкт-Петербург, Невский проспект, 1837-й год
Погода была неветряная. Зловещая стая ворон кружилась над заснеженными куполами церкви Спаса на Конюшенной площади, напоминая горожанам своими криками о бренности всего живого. Голландское посольство на Невском проспекте, мимо которого проезжал унылый извозчик на санях, было освещено слабыми лучами январского солнца. У окна второго этажа стоял статный ухоженный мужчина сорока шести лет – барон Луи Борхард де Геккерен. На нем был черный велюровый костюм и шелковая рубашка с широким галстуком. Он имел вид человека благородного и манерами своими располагал к себе. Помимо свойственной его нации жизнерадостности на всем его облике лежала печать глубокой грусти. Задумчивое лицо барона, обрамленное ровной бородой-норвежкой, покрывали едва заметные синие прожилки. Он застыл точно манекен, и лишь иногда его тонкие губы подергивались мимолетной ухмылкой. Выразительные глаза барона не стояли на месте. Словно бы находясь под электрическим напряжением, они постоянно бегали в разных направлениях, не желая упустить ни малейшую деталь окружающего мира. Откуда-то издалека, по-видимому, из соседнего дома, доносилась едва слышная мелодия. Невидимый пианист играл на рояле сороковую симфонию Моцарта, знакомую барону с самого детства. Он закрыл глаза и попытался расслабиться, но тут в дверь постучали.
Геккерен вздрогнул, отвернулся от окна и сказал по-французски:
– Войдите.
В гостиную вошел тот самый офицер, который недавно забирал кольчугу из оружейной мастерской Федора Михайлова. Его лицо, как и прежде, до самых глаз закрывал плотный матерчатый шарф.
– Господин барон, я принёс вам все, что вы просили, – заявил он с легким поклоном.
– Положите на стол, – тихо велел барон. Поручик поставил на стол шкатулку, которую держал в руках, и отошел в сторону. Двигаясь пружинистым шагом, Геккерен быстро приблизился и поднял крышку: внутри шкатулки лежали четыре дуэльных пистолета. Это были гладкоствольные, крупнокалиберные пистолеты системы Лепажа, с круглой свинцовой пулей диаметром 1,2 сантиметра и массой 17,6 грамм. Они были расположены друг против друга, и смотрели дулами в разные стороны.
– Какие из них обладают меньшей убойной силой?
– Те, что слева от вас, и имеют изразцы на ручках.
– Очень хорошо. Надеюсь, вы помните о своём обязательстве хранить молчание?
– Разумеется, господин барон.
– Прекрасно. В таком случае, вы свободны. Когда вы мне снова понадобитесь, я свяжусь с вами через Жоржа.
– Всего хорошего, господин барон.
– Кстати, поручик, почему вы всё время прячете своё лицо?
– Я был ранен на дуэли и теперь имею уродливый глубокий шрам на щеке, подбородке и шее.
– Ах эти дуэли… прощайте поручик.
Поручик удалился, а Геккерен выложил пистолеты без изразцов, после чего достал из ящика стола конверт, поместил в него несколько купюр, вложил конверт в шкатулку и закрыл её. Лежавшие на столе пистолеты барон убрал в тот же ящик стола и задвинул его обратно. Затем позвонил в колокольчик и, всё также по-французски, приказал явившемуся на зов слуге:
– Возьмите эту шкатулку и снесите её в оружейный магазин Куракина.
– Слушаюсь.
– И скажите продавцу, что это предназначается господину… Впрочем, он и сам всё знает.
– Будет сделано.
Слуга взял шкатулку и удалился, а Геккерен вернулся к окну, прислонился лбом к ледяному стеклу и замер. Небо совсем затянуло тучами, и город святого Петра погрузился в серый мрак. Звуков рояля больше не было слышно, зато усилившийся ветер пронзительно завывал за окном свою печальную зимнюю мелодию…
***
Санкт-Петербург, Сенная площадь, 2004-й год
Никита, Лиза, Сергей, Наташа и приглашенная по ее инициативе Евгения, отрывались на ночной дискотеке по полной программе. Особенно зажигала Лиза, явно находившаяся под воздействием какого-то наркотика. Судя по ее поведению – это был экстази. Когда диск-жокей поставил медленную композицию, четверо друзей переместились за стойку бара, где их ожидала одинокая Евгения, и заказали себе по бокалу пива. Никита с интересом разглядывал стриптизершу, вертевшуюся возле шеста в одних стрингах, а Лиза тщетно пыталась привлечь его внимание, для чего ласкалась к нему самым откровенным образом и шептала на ухо какие-то непристойности. Тем временем, Сергей обнял Наташу за плечи и обратился к другу:
– Ну и как тебе сегодняшняя репетиция?
– Всё нормально, – не отводя глаз от обнаженной красотки, отвечал Никита, – хотя мне кажется, что режиссер несколько преувеличивает роль дьявола в жизни Пушкина.
– В этом ты прав. Пушкина убили не оккультные силы, и даже не пуля Дантеса, а все его тогдашнее окружение.
– Это как? – не поняла Наташа.
– А вот так. Он погряз в долгах, его журнал не продавался, а ведь ему надо было кормить четверых детей! Да еще любимая жена, благодаря козням Геккерена, постоянно давала повод для ревности! Да и с царем отношения были непростые…
– Насчет царя ты неправ, – возразил Никита. – Ведь еще в ноябре тридцать шестого года именно Николай, вовремя оповещенный Жуковским, удержал поэта от дуэли с Дантесом. А когда Пушкин все-таки нарушил данное царю слово, что не будет больше стреляться, то своей дуэлью разорвал связь с помазанником Божьим.
– Что-то ты перемудрил, – улыбнулся Сергей. – Да и выражаешься, как в старинном романе. Впрочем, пусть всё решают режиссер и наш таинственный заказчик. Кстати, ты знаешь, что Воронцов не очень-то хотел брать тебя на роль Дантеса?
– Это ещё почему? – удивился Никита.
– Он посчитал, что ты недостаточно грешен в жизни, чтобы на сцене изобразить подлинного убийцу поэта.
– Что значит «недостаточно грешен»? Откуда ему известны мои грехи? И откуда ты обо всем этом знаешь?
– Так он сам Наташке сказал.
– Неужели это правда? – и Никита с изумлением воззрился на Наталью, которая нехотя кивнула:
– В общем, да.
– Странно. Он же меня видел всего два раза в жизни! Впрочем, посмотрим, как он заговорит после премьеры. Да я так сыграю Дантеса, что меня раз пять на бис вызовут и цветами завалят!
– Только не вздумай меня затмить! – строго предупредил Сергей. – В конце концов, главным героем должен быть не злодей, а гений!
– Но лишь при условии, что гения сыграет гений!
– Не понял… Это что за наезд?
– Ладно, не обижайся. Просто после твоего последнего выступления относительно «Пушкина-дуэлянта», мне кажется, что мнение Воронцова о тебе сильно изменилось.
– Ты думаешь?
– Уверен. Мне даже кажется, что он едва сдержался, чтобы не влепить тебе пощечину.
– Да уж, достаточно сказать правду, чтобы прослыть хамом, – с большим сожалением в голосе произнес Сергей.
– А я с тобой согласна, – вступилась за жениха Наташа, – поскольку тоже считаю Пушкина заядлым бретером, готовым стреляться из-за любого пустяка. Да вы только вспомните его повесть «Выстрел»! Я почти уверена, что Сильвио, упражнявшийся в стрельбе по мухам, был ему настолько симпатичен, что он наделил его своими чертами характера.
– О нет, любовь моя, – решительно возразил Сергей, поднимая указательный палец, – как раз в этом случае Пушкин списывал с себя беспечного графа, от которого Сильвио получил пощёчину.
В этот момент стоявший неподалёку мужчина послал Наташе воздушный поцелуй. Сергей заметил это и сразу насторожился:
– Это еще кто?
– Откуда я знаю? – и девушка равнодушно пожала плечами.
– А с какой стати он шлёт тебе поцелуйчики?
– Вот именно! – неожиданно захихикала Лиза, первой опустошившая свой бокал. – Лучше бы прислал нам выпивку за свой счет. Хочу шампанского!
– А почему вы решили, что этот поцелуй был послан именно Наташе? – вдруг спросила Евгения, весь вечер незаметно следившая за Никитой.
Этот вопрос застал всех врасплох, и компания друзей удивлённо переглянулась.
***
Было холодно и темно. Свинцовые тучи предвещали полосу непрерывных февральских метелей; одна за другой они заволакивали небо подобно темным знаменам надвигающихся полчищ варваров, которые сметают на своем пути все живое. Тем временем, кто-то тихо проник в помещение театра, освещенное только слабым фонарем, горевшим над служебным выходом. Быстро спустившись по ступенькам вниз, этот некто остановился и прислушался, словно хотел узнать нечто важное и нужное. Из-за кулис доносился храп священника, напоминавший своим глухим и прерывистым дыханием шумы изношенного сердца. Все прожектора были выключены, единственным источником света служил маленький зеленый фонарик с надписью «Выход». В руках у незнакомца, одетого во всё серое, была старинная шкатулка – та самая, которую барон Геккерен отослал со слугой в оружейный магазин Куракина. Беззвучно подойдя к стулу Дантеса, неизвестный, лицо которого было закрыто шарфом до самых глаз, прятавшихся за черными пенсне, поставил на него свою ношу, затем рукой в лайковой перчатке открыл крышку и достал кольчугу. Аккуратно повесив ее на спинку стула, незнакомец так же тихо удалился, едва не задев за ножку концом шпаги, торчавшей из-под его плаща. В оставленной им шкатулке лежали те самые четыре пистолета, которые поручик принёс барону Геккерену в январе 1837-го года…
Глава 7
Возле четырех могил, в глубине кладбищенских аллей, под молодой заснеженной березкой собралась компания, состоявшая из дюжины хорошо тренированных молодых людей среднего возраста, одетых в короткие кожаные куртки. На некоторых, несмотря на снег и мороз, были демисезонные полуботинки.
Расставив на крошечном, только что вкопанном в землю столике три огромных бутылки водки, они чокались прозрачными пластмассовыми стаканчиками, вопросительно поглядывая на Германа Петровича Пономарева.
– Ну что, братва, помянем наших незабвенных боевых друзей, геройски павших на поле битвы, – наконец, сказал он, поднимая свой стакан. – И поклянемся в том, что пока хоть один из нас останется жив, он будет мстить проклятым чурбанам из бригады Кукольника.
Произнеся этот мелодраматичный тост, Пономарь первым опрокинул в рот содержимое своего стаканчика
– Клянемся! – нестройно отвечала «братва», торопливо заглатывая водку.
Затем, не теряя темпа, тут же разлили и выпили по второй, после чего почти все присутствующие закурили и начали вполголоса переговариваться. А Герман Петрович отвел в сторону обычного с виду парня с холодными серыми глазами. Это был тот самый боевик по кличке Тихий, который самым достойным образом вышел из проигранной «стрелки» с кавказцами, уложив их водилу и завладев «джипом».
– Ну что? – нетерпеливо поинтересовался Пономарь. – Подумал над моим предложением?
– Подумал, – спокойно кивнул Тихий.
– Берешься?
– Берусь.
– Ну и отлично! – и Герман Петрович похлопал его по плечу. – Как только сделаешь, сразу звони мне… Однако холодновато сегодня… – он обернулся к братве и помахал рукой, – ну, вы тут поминайте, только аккуратно. А я поехал домой.
И, сопровождаемый нестройным прощальным ревом, направился к машине, возле которой его ждал водитель-охранник.
Герман Петрович любил свой дом старинной постройки на Садовой улице, в котором прошло его детство, умерли родители, и все было абсолютно родным и знакомым, начиная от старых лип во дворе и кончая не менее старой шахтой лифта. Для начала он за свой счет расселил соседей по коммуналке, оставшись единственным хозяином огромной квартиры, в коридоре которой можно было кататься на велосипедах. Затем сделал роскошный евроремонт, обзаведясь всеми обязательными атрибутами: огромной джакузи, тренажерного зала и домашнего кинотеатра. Даже сейчас, когда во многих районах Питера быстрыми темпами росли элитные дома, Герман Петрович не собирался никуда переезжать.
Пожалуй, самым существенным недостатком любимого старинного дома был тесный лифт, рассчитанный на трех человек средней комплекции. Войдя в подъезд вместе со своим охранником, Герман Петрович наткнулся на ожидавшую лифт пару – невысокую, стройную девушку с кукольным личиком и длинными пепельно-русыми волосами, и толстого, импозантного мужчину старше пятидесяти лет с черными плутоватыми глазами и небольшой лысиной, открывавшей покатый лоб. На первый взгляд они могли сойти за отца и дочь, тем более что разница в возрасте составляла никак не меньше тридцати лет, однако противоречие между славянской внешностью юной блондинки и горбатым кавказским носом ее спутника говорило о другом. Впрочем, Герман Петрович хорошо знал эту девицу, снимавшую квартиру двумя этажами ниже.
– Знаешь, Миша, – обратился он к своему охраннику, который обычно провожал его до входной двери, – вчетвером мы в лифте все равно не поместимся, так что езжай домой, – и он посмотрел на девушку с таким выражением, что та смутилась.
Миша торопился посмотреть очередной матч Лиги чемпионов, поэтому не стал возражать. Дождавшись, пока Пономарь, девушка и ее толстый спутник кое-как разместились в узкой кабинке лифта, он помахал шефу рукой и радостно устремился на улицу.
Во время подъема все трое молчали. Герман Петрович бросал на девушку красноречивые взгляды, ответом на которые являлось чуть заметное подрагивание ресниц ее скромно потупленных глаз. Впрочем, в его собственных глазах сквозило не столько осуждающее выражение, сколько легкая, всепонимающая зависть человека, отнюдь не утратившего способность отдавать должное девичьим прелестям, однако в силу вполне понятных обстоятельств лишенного возможности сделать это прямо сейчас.
Пономарев жил на пятом этаже, а его попутчики вышли на третьем. Стоило Герману Петровичу оказаться на своей лестничной площадке и, достав ключи, направиться к входной двери, как он заметил темную фигуру, стоявшую у подоконника, – окно подъезда находилось прямо за шахтой лифта. Это был молодой смуглый парень, одетый во все темное. Он только нырнул рукой за отворот куртки, как Герман Петрович проворно бросился назад. Двери лифта не успели закрыться, однако Пономарев не стал искушать судьбу и поспешно побежал вниз, мысленно проклиная свою беспечность и моля Бога о том, чтобы Миша еще не уехал.
Пономарев шумно пробежал третий этаж, заставив обернуться удивленную блондинку, которая все еще возилась с дверным замком, в то время, как нетерпеливый спутник уже сладострастно сопел сзади, запуская свои волосатые лапы ей под шубу. Едва Герман Петрович оказаться на лестничном пролете между вторым и первым этажом, как его обогнал спускавшийся лифт.
Изрядно запыхавшийся Пономарев резко остановился и уже не столь резво побежал назад, надеясь укрыться в собственной квартире.
– А что если киллер отправил назад пустой лифт, а сам будет преспокойно поджидать его у дверей квартиры?
Пономарев с ходу налетел на блаженствующего толстяка и буквально впихнул его вместе с блондинкой в ее собственную квартиру.
– Простите, господа, но мне нужно срочно позвонить! – захлопывая за собой дверь, заявил он и полез в карман пиджака за мобильным телефоном.
– Ты что хулиганишь? – возмутился было толстяк, однако блондинка что-то зашептала ему на ухо.
Тем временем Герман Петрович быстро набрал номер.
– Алло, Тихий?.. Скорее, как можно скорее решай проблему с Кукольником, осиновый кол ему в жопу! Только что этот долбаный Карабас-Барабас прислал ко мне марионетку из своего кукольного театра… Нет, все в порядке, даже не ранен… Все, жду!..
Он спрятал телефон в правый карман пальто, с виноватой улыбкой глянул на молча слушавших его разговор толстяка и блондинку и тут же полез в левый карман, достав оттуда плоскую металлическую флягу с коньяком.
– Ваше здоровье, друзья мои!
***
Театральные прожектора, ярко освещавшие осеннюю аллею, ослепляли стоявших на сцене Сергея и Наташу, которые то щурились, то просто отворачивались от света. Все остальные участники спектакля расположились в зале, режиссер занял своё обычное место за старинным столом. «Пушкин» -Сергей сделал шаг к Наташе и сказал:
– Таша, ты не права по отношению ко мне. Я чист перед тобою, и свидетельством тому любовь моя!
– Не смеши меня, Пушкин. Я так устала за эти годы от твоего беспримерного цинизма. Ведь о твоих поступках говорят уже во всеуслышанье!
– Я не имею никакого желания вмешивать великосветскую чернь в свои семейные дела, поэтому решительно отказываюсь от разговоров не эту тему.
– Мне тоже нет до них никакого дела, но ты… Ты являешься ко мне по утрам в пьяном виде и норовишь забраться в постель, рассказывая при этом о «чудесной ночи», проведенной в обществе вульгарных особ женского пола.
– Ты становишься невыносима, – с этими словами Сергей отвернулся от Наташи.
– Нет! Это ты делаешься невыносим! – истерично выкрикнула она. – Знаешь, когда я читала твои пародии на молитвы, написанные тобой во время южной ссылки, то надеялась, что это можно оправдать юношеским максимализмом! Но теперь понимаю, как я заблуждалась! Твоя сущность – это эгоизм и цинизм, не допускающие ничего святого!
– А ты бы хотела выйти замуж за святого? Да еще с крылышками за плечами?
– Не богохульствуй, Александр! Ты и так безмерно грешен, чтобы лишний раз гневить Всевышнего. Открыто ухаживая за Смирновой, а потом за Свистуновой, ты вынуждал меня страшно ревновать. И только поняв, наконец, твою истинную сущность, я сделалась равнодушна и привыкла к твоим неверностям. Хотя сама всегда оставалась тебе верна…
Наташа отвернулась и подошла к березе. После небольшой паузы «Пушкин» —Сергей заговорил первым, сделав это проникновенно и задумчиво:
– Ташенька, ты имеешь полное право считать, что моя ветреность препятствует мне сделаться человеком глубоко нравственным. Возможно, так оно и есть на самом деле, поскольку я до сих пор не перестаю восхищаться твоим прирожденным здравым смыслом.
– И, руководствуясь этим восхищением, ты намедни на балу рассказывал о том, что стихотворение «Мадонна» было посвящено не мне, а совсем другой женщине?
– О, Боже!
– Я сильно повзрослела с момента нашей первой встречи и теперь многое поняла.
– Например? – с некоторой язвительностью в голосе спросил «Пушкин» -Сергей.
– Ты никогда не уважал во мне настоящую женщину. Ты лишь восхищался мной, как красивой и живой куклой. Всегда хвалил трагический излом моей левой брови, мою тонкую талию, мои изумительные глаза, мой покладистый характер, мою стыдливую скромность…
– Да, я все это хвалил, и буду хвалить до скончания своего века, однако совсем не понимаю, как можно сделать отсюда вывод об отсутствии уважения. Разве восхищение – это не прелюдия к уважению?
– А кто писал моей матушке, что обязанность твоей жены – подчиняться всему тому, что ты себе позволишь?
– Это все пустое! Зато я всегда боготворил тебя!
– Не смеши! Ты меня даже не пытался понять. Вспомни, как в своих первых письмах ко мне ты всячески шутил и издевался над моими попытками сочинять стихи, и просил писать тебе только в прозе. Неужели ты не задумывался над тем, как могут задеть твои насмешки чувствительную душу молодой девушки?
– Да, в этом я каюсь… Тогда мне действительно не хватило деликатности. Однако все это в прошлом, а ныне меня терзает мысль, что твоей верности хватит ненадолго, после чего я стану «рогоносцем». А что может быть смешнее и презреннее этой породы людей в глазах света? Как тогда жить далее?
– О Боже, ты снова за своё! Когда же всё это кончиться? Когда же ты забудешь этих Геккеренов?
– Теперь меня заботят вовсе не они. С этими негодяями и мужеложцами я бы справился, однако есть один человек, справиться с которым мне не под силу.
– И кто же это?
– Не будь такой наивной или, хотя бы, не изображай из себя таковую. Нам обоим известно, что император уделяет тебе явное внимание, на которое ты отвечаешь кокетством. Неужто до сих пор ты так и не поняла, почему он произвел меня в камер-юнкера?
– Но как мне вести себя с царём, когда его величеству хочется видеть меня на балах и поиграть в легкий флирт?
«Пушкин» -Сергей не успел ничего ответить, поскольку в действие вмешался режиссер.
– Прекрасно! Эта сцена отработана, поэтому теперь мы начнём репетировать приход отца Петра.
– Но мне, всё-таки, не совсем ясно, – неожиданно-звонко воскликнула Натали, перебив режиссера, – почему Пушкин, если он действительно боготворил свою жену, не увёз её в Москву, подальше от двора и всех этих Геккеренов?
– Да потому, – с нескрываемой злобой заявил Олег, что ему, видите ли, дворянская честь не позволяла вмешиваться в жизнь другого человека, покушаясь на его свободу выбора. И это при том, что речь шла о его собственной жене! Он словно бы стоял в стороне и наблюдал за Натали – потонет или выплывет?
– А, может, все гораздо проще? – вмешался в разговор Сергей. – И Пушкин всего лишь проверял жену на верность? То есть предоставил ей возможность испытать прочность обещанной под венцом любви!
– Отсюда может следовать только одно, – повернувшись к Сергею, заявила Наташа, почувствовавшая в его вопросе намёк на их отношения. – Что он не любил её по-настоящему. Ведь любящий человек никогда не станет беспочвенно ревновать и, тем более, проверять любовь ближнего на прочность!
– А я думаю, – предположил Никита, – что он был уверен в своей жене, прекрасно понимая, что ее увлечение Дантесом было всего лишь светской забавой. Он ведь и сам бы охотник до подобных забав и даже заставлял ревновать жену своими рассказами о них.
– Да этот ваш Пушкин, считавший себя кумиром всего света, был обычным нарциссом с завышенной планкой самолюбия! Никто не оспаривает его гениального писательского таланта, но как человек он был никакой не бретер, а просто истерик, ну, а как мужик – типичный сукин сын!
Столь резкое высказывание Олега ошарашило всех присутствующих, за исключением «священника» и режиссера, которые, почти одновременно ухмыльнулись. Восприняв эту ухмылку, как знак согласия, Олег продолжал:
– Возможно, я слишком резок, но кто со мной поспорит в том, что Пушкину по-настоящему был интересен прежде всего сам Пушкин? А? И стреляться он пошёл, защищая свои амбиции, но не никак честь жены.
– Вот здесь ты точно неправ! – решительно возразила Наташа.
– Это почему? И кого ты защищаешь? Человека, который состоял в интимной близости с родной сестрой жены?
– Что?!
– А то! Пушкин, дорогая Наташенька, трахался с Александрой Гончаровой, которая еще с молодости была девицей весьма доступной. Более того, в разговорах с друзьями он даже признавался, что ревновал не столько жену к Дантесу, сколько Александрину к офицерам. Историю надо читать!
– Так-так! На сегодня споров хватит! – отрезвил их режиссер, громко хлопнув в ладоши.
– Это уже не споры! Это самая настоящая клевета! – раскипятилась Наташа, словно бы Олег оклеветал не давно почивших персонажей, а её собственных родственников.
– К сожалению, здесь я вынужден с вами не согласиться, – покачал головой Воронцов. – То, что заявил виконт д’Аршиак, – тут он кивнул на насупившегося Олега, – это не клевета. Александрина была последней любовью поэта, заслуживающей самого почтительного упоминания. Ее любовь к Пушкину была настолько сильна и, как бы это поточнее выразиться… действенна, что Пушкину стоило бы жениться именно на ней, а не на ветреной Натали. Ведь именно Александрина, или Азя, как её звали в семье, не ждала от любимого человека никаких мадригалов, зато старалась всячески облегчить ему жизнь. Именно с ней, причем в самую трагическую для себя пору, Пушкин обсуждал свои тайные горести и просил совета. Именно Азя, а не Натали, сумела облегчить поэту самые бурные переживания тридцать седьмого года. При этом ведь и она страдала ничуть не меньше поэта! Короче говоря, мои дорогие, именно Александрина была той самой «мадонной», которую следовало боготворить. А где есть любовь и благоговение, там слово «секс» неуместно. Они любили друг друга и состояли в интимной связи – вот как об этом надо говорить!
– Неужели все это правда? – тихо спросила Наташа.
– Именно это и является малоизвестной правдой о человеке, чья жизнь кажется столь хрестоматийной, – наставительно заметил режиссер, поправляя свою неизменную красную бабочку. – Кроме того, если вы хотите получить ответ на другой свой вопрос: «Отчего Пушкин не увёз семью из тогдашней столицы?» – задайте себе другой и основательно над ним поразмыслите. Итак, почему в ответ на желание Пушкина, которое он постоянно изъявлял, – спокойно жить в деревне, вдали от царя, света и светских щеголей, Nathalie столь же постоянно отвечала упорным отказом?
Возникла непродолжительная пауза. Актеры недоуменно переглядывались, а режиссер, так и не получив ответа, решительно хлопнул в ладони:
– Так-с, а теперь репетируем приход отца Петра.
– Подождите, – заторопилась Наташа, чье любопытство так и не было удовлетворено до конца, – но я, кажется, догадываюсь, почему Наталья Николаевна так упорно хотела остаться в Петербурге. Именно ей, как никому другому, было известно, что Пушкин – прекрасный стрелок и заядлый дуэлянт, готовый драться из-за любого пустяка. Кроме того, она думала, что эта дуэль будет первой в жизни Дантеса. И хотя я не очень в этом уверена, но мне почему-то кажется, что она могла спровоцировать ссору между ним и Пушкиным, чтобы раз и навсегда избавиться от надоевшего и чересчур навязчивого ухажера.
– И, тем самым, сделать глубоко несчастной свою старшую сестру, которая была за ним замужем и горячо его любила, – невесело усмехнулся Воронцов. – Что-то вы слишком перемудрили, милая барышня. Короче говоря, – и тут он придал своему голосу ту суровую диктаторскую интонацию, которой злоупотребляли многие великие режиссеры, – немедленно прекращаем балаган и возвращаемся к репетиции!
Андрей и Олег, который продолжал что-то бубнить себе под нос, направились менять декорации, а Никита неожиданно тронул за плечо маргинального священника:
– А я ведь вас узнал! Вы – Эдуард Васильевич Донцов, драматический актёр из Москвы.
– Ошибаетесь, – глухо буркнул тот. – Меня зовут совсем иначе, и я вообще не актер!
– А кто же вы?
– Дилетант-любитель.
С этими словами он направился к сцене, сопровождаемый недоуменным взглядом Никиты. При этом сам Никита упорно не замечал многочисленных, бросаемых на него исподтишка, взоров Евгении, которая то ли пыталась с ним заигрывать, то ли преследовала какие-то иные цели…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?