Текст книги "Призрачные истории"

Но бензин, голубчики, бензин! Бензин! Пропали головушки горькие, бензин! Рядом с Пыляевой Аннушкой, с комнатой 5. Ударило: раз. Ещё: р-раз!

…Ещё много, много раз…

А там совсем уже грозно заиграл, да не маленький принц, а огненный король, рапсодию. Да не capriccio а страшно – brioso. Сретенская с переулка – даё-ёшь! Качай, качай! А огонь Сретенской – салют! Ахнуло так, что в левом крыле во мгновение ока ни стекла. В среднем корпусе бездна огненная, а над бездной, как траурные плащи-бабочки, полетели железные листы.

Медные шлемы ударили штурмом на левое крыло, а в среднем бес раздул так, что в 4-м этаже в 49-м номере бабке Павловне, что тянучками торговала, ходу-то и нет! И, взвыв предсмертно, вылетела бабка из окна, сверкнув жёлтыми голыми ногами. Скорую помощь! 1–22–31!! Кровавую лепёшку лечить! Угодники Божии! Ванюшка сгорел. Ванюшка!! Где папанька? Ой! Ой! Машинку-то, машинку! Швейную, батюшки! Узлы из окон на асфальт бу-ух! Стой! Не кидай! Товарищи!.. А с пятого этажа, в правом крыле, в узле тарелок одиннадцать штук, фаянс буржуйской бывшей, как чвякнуло! И был Нилушкин Егор, и нет Нилушкина Егора. Вместо Нилушкиной головы месиво, вместо фаянса – черепки в простыне. Товарищи! Ой! Таньку забыли!.. Оцепить с переулка! Осади! Назад! В мать, в бога!

Током ударило одного из бесстрашных рыцарей в подвале. Славной смертью другой погиб в бензиновом ручье, летевшем в яростных лёгких огнях вниз. Балку оторвало, ударило, и третьему перебило позвоночный столб.

С самоваром в одной руке, в другой – тихий белый старичок, Серафим Саровский, в серебряной ризе. В одних рубахах. Визг, визг. В визге топоры гремят, гремят. Осади!.. Потолок! Как саданёт, как рухнет с третьего во второй, со второго в первый этаж.

И тут уже ад. Чистый ад. Из среднего хлещет так, что волосы дыбом встают. Стёкла последние, самые отдалённые, – бенц! Бенц!

Трубники в дыму давятся, качаются, напором брандспойты из рук рвёт. Резерв даёшь!! Да что – резерв! Уже к среднему на десять саженей не подходи! Глаза лопнут…

В первый раз в жизни Христи плакал. Седеющий, стальной Христи. У сырого ствола в палисаднике в переулке, где было светло, хоть мелкое письмо читай. Шуба свисала с плеча, и голая грудь была видна у Христи. Да не было холодно. И стало у Христи такое лицо, словно он сам горел в огне, но был нем и ничего не мог выкрикнуть. Всё смотрел, не отрываясь, туда, где сквозь метавшиеся чёрные тени виднелись пламеневшие неподвижные лица кариатид. Слёзы медленно сползали по синеватым щекам. Он не смахивал их и всё смотрел да смотрел.

Раз только он мотнул головой, когда Эльпит тронул за плечо и сказал хрипло:

– Ну, что уж больше… Едем, Борис Самойлович. Простудитесь. Едем.

Но Христи ещё раз качнул головой.

– Поезжайте… Я сейчас.

Эльпит утонул среди теней, среди факелов, шлёпая по распустившемуся снегу, пробираясь к извозчику. Христи остался, только перевёл взгляд на бледневшее небо, на котором колыхался, распластавшись, жаркий оранжевый зверь…

…На зверя смотрела и Пыляева Аннушка. С заглушёнными вздохами и стонами бежала она тихими снежными переулками, и лицо у неё от сажи и слёз как у ведьмы было.

То шептала чепуху какую-то:

– Засудят… Засудят, головушка горькая…

То всхлипывала.

Уж давно, давно остались позади и вой, и крик, и голые люди, и страшные вспышки на шлемах. Тихо было в переулке, и чуть порошил снежок. Но звериное брюхо всё висело на небе. Всё дрожало и переливалось. И так исстрадалась, истомилась Пыляева Аннушка от чёрной мысли «беда», от этого огненного брюха-отсвета, что торжествующе разливалось по небу… так исстрадалась, что пришло к ней тупое успокоение, а главное, в голове в первый раз в жизни просветлело.

Остановившись, чтобы отдышаться, ткнулась она на ступеньку, села. И слёзы высохли.

Подпёрла голову и отчётливо помыслила в первый раз в жизни так: «Люди мы тёмные. Тёмные люди. Учить нас надо, дураков…»

Отдышавшись, поднялась, пошла уже медленно, на зверя не оглядывалась, только всё по лицу размазывала сажу, носом шмыгала.

А зверь, как побледнело небо, и сам стал бледнеть, туманиться. Туманился, туманился, съёжился, свился чёрным дымом и совсем исчез.

И на небе не осталось никакого знака, что сгорел знаменитый № 13 – дом Эльпит-Рабкоммуна.

Сверхъестественный мальчик

Вчера утром на Тверской я видел мальчика. За ним шла, раскрыв рты, группа ошеломлённых граждан мужского и женского пола и тянулась вереница пустых извозчиков, как за покойником.

Со встречного трамвая № 6 свешивались пассажиры и указывали на мальчика пальцами. Утверждать не стану, но мне показалось, что торговка яблоками у дома № 73 зарыдала от счастья, а зазевавшийся шофёр срезал угол и чуть не угодил в участок.

Лишь протерев глаза, я понял, в чём дело.

У мальчика на животе не было лотка с сахариновым ирисом, и мальчик не выл диким голосом:

– «Посольские»! «Ява»!! «Мурсал»!!! Газетатачкапрокатываетвсех!..

Мальчик не вырывал из рук у другого мальчика скомканных лимонов и не лягал его ногами. У мальчика не было во рту папиросы. Мальчик не ругался скверными словами.

Мальчик не входил в трамвай в живописных лохмотьях и, фальшиво бегая по сытым лицам спекулянтов, не гнусил:

– Пода-айте… Христа ради…

Нет, граждане. Этот единственный, впервые встретившийся мне мальчик шёл, степенно покачиваясь и не спеша, в прекрасной уютной шапке с наушниками, и на лице у него были написаны все добродетели, какие только могут быть у мальчика 11–12 лет.

Нет, не мальчик это был. Это был чистой воды херувим в тёплых перчатках и валенках. И на спине у херувима был р-а-н-е-ц, из которого торчал уголок измызганного задачника.

Мальчик шёл в школу 1-й ступени у-ч-и-т-ь-с-я.

Довольно. Точка.

Как он сошёл с ума

1

Дверь в отдельную камеру отворилась, и вошёл доктор в сопровождении фельдшера и двух сторожей. Навстречу им с развороченной постели, над которой красовалась табличка: «Заведующий Чаадаевской школой на Сызранке. Буйный», поднялся человек в белье и запел, сверкая глазами:

– От Севильи до Грена-а-ды!! Наше вам, гады!! В тихом сумраке ночей! Раздаются, сволочи, серенады!! Раздаётся звон мечей!..

– Тэк-с… Серенады. Позвольте ваш пульсик, – вежливо сказал доктор и протянул руку. Левым глазом он при этом мигал фельдшеру, а правым сторожам.

Белый человек затрясся и взвыл:

– Мерзавец!! Признавайся: ты Пе-Де шестьдесят восемь?

– Нет, заблуждаетесь, – ответил доктор, – я доктор… Как температурка? Тэк-с… покажите язык.

Вместо языка белый человек показал доктору страшный волосатый кукиш и, ударив вприсядку, запел:

– Ужасно шумно в доме Шнеерсона…

– Кли бромати, – сказал доктор, – по столовой ложке…

– Бромати?! – завыл белый человек. – А окна без стёкол ты видел, каналья? Видел нуль?.. Какой бывает нуль, видел, я спрашиваю тебя, свистун в белом халате?!!

– Морфий под кожу, – задушевно шепнул доктор фельдшеру.

– Морфи?! – завопил человек. – Морфи?! Бейте, православные, Пе-Де шестьдесят восемь.

Он размахнулся и ударил доктора по уху так страшно и метко, что у того соскочило пенсне.

– Берите его, братики, – захныкал доктор, подтирая носовым платком кровь из носа, – наденьте на него горячечную рубашку…

Сторожа, пыхтя, навалились на белого человека.

– Кар-раул!! – разнёсся крик под сводами Канатчиковой дачи. – Карр! шестьдесят вос!.. ап!!

2

В кабинете доктора через два месяца сидел печальный, похудевший человек в пальто с облезлым воротником и мял в руках шапку. Вещи его, стянутые в узел, лежали у ног.

– А насчёт буйства, – вздыхая, говорил человек, – прощения просим. Не обижайтесь. Сами изволите понимать, не в себе я был.

– Вздор, голубчик, – ответил доктор, – это у нас часто случается. Вот микстурку будете принимать через два часа по столовой ложке. Ну, и, конечно, никаких волнений.

– За микстурку благодарим, – ответил человек, вздыхая, – а насчёт волнений… Нам без волнений нельзя. У нас должность такая, с волнениями, – он тяжело вздохнул.

– Да что такое, голубчик, – посочувствовал доктор, – вы расскажите…

Печальный человек крякнул и рассказал:

– Зима, понимаете ли, холодно… Школа-то наша Чаадаевская без стёкол, отопление не в порядке, освещение тоже. А ребят, знаете ли, вагон. Нуте-с, что тут делать? Начал я писать нашему ПД-68 на Сызранке. Раз пишу – никакого ответа нету. Два пишу – присылает ответ: как же… обязательно… нужно сделать и прочее тому подобное. Обрадовался я. Но только проходит порядочное время, а дела никакого не видно. Ребята между тем в школе пропадают. Ну-с, я опять ПД-68. Он мне ответ: как же, следует обязательно. Я ему опять. Он – мне. Я ему. Он. Нет, думаю. Так нельзя. Пишу тогда ПЧ, так, мол, и так, составьте, сделайте ваше одолжение, акт. Что же вы думаете? Молчание. Бросил я тогда. Пе-Де-68 начал шпарить к Пе-Че. Я ему. Он в ответ: копия вашего уважаемого письма прислана к Пе. Я ему опять. А он к Пе опять. Я ему. А он – Пе. Пе… тьфу… ему. Он – Пе. Я, он, он, я. Что тут прикажешь делать?! Он – молчок. Что ж это, думаю, за наказание? А? И началось тут у меня какое-то настроение скверное. Аппетиту нету. Мелькание в глазах. Чепуха. Однажды выхожу из школы и вижу: бабушка моя покойная идёт. Да-с, идёт, а в руках у неё крендель в виде шестьдесят восемь. Я ей: бабушка, вы ж померли? А она мне: пошёл вон, дурак! Я к доктору нашему. Посмотрел меня и говорит – вам надо бромати пить. Это не полагается, чтобы бабушек видеть…

Осатанел я, начал писать кому попало: в доркультотдел шесть раз написал – не отвечают. Написал тогда в управление дороги четыре раза – зачем, чёрт меня знает! Не отвечают. Я ещё раз. Что тут началось – уму непостижимо человеческому. Приходит телеграмма: никаких расходов из эксплуатационных средств на культнужды не производить. Ночью бабушка: «Что, говорит, лежишь, как колода? Напиши Эн. Они – добрый господин». Уйди, говорю, ведьма. Померла и молчи! Швырнул в неё подсвечником, да в зеркало и попади. А наутро не утерпел – написал Эн. Приходит телеграмма – произвести необходимый ремонт. Я, конечно, Пе. А от Пе телеграмма – произвести необходимейший ремонт. Во! Необходимейший. Я доркультотделу – письмо: ага, пишу, съели? Даёшь ремонт! А оттуда телеграмма: «Не расходовать школьные средства от обложений». Батюшки? Выхожу и вижу: стоит Пётр Великий и на меня кулаком. Невзвидел я свету, выхватил ножик да за ним. Ну, тут, конечно, меня схватили и к вам…

Человек вдруг замолчал… выкатил глаза и стал приподниматься.

Доктор побледнел и отшатнулся.

– Ква… ква!! – взвизгнул человек. – Шестьдесят восемь! Где ремонт? А? Бей-й! А-а!!

– Сторожа… На помощь! – закричал доктор.

С громом вылетели стёкла в кабинете.

– Рано выписывать, – сказал доктор вбежавшим белым халатам, – в 6-ю палату и рубашку.

Как школа провалилась в преисподнюю
Транспортный рассказ Макара Девушкина

– Это что! – воскликнул известный московско-белорусско-балтийский железнодорожник Девушкин, сидя в пивной в кругу своих друзей. – А вот у нас на Немчиновском посту было происшествие, так это, действительно, номер!

Девушкин постучал серебряным двугривенным по мраморному столику, и на стук прикатил член профессионального союза работников народного питания в белом фартуке.

Добродушная профессиональная улыбка играла на его лице.

– Дай нам, милый человек, ещё две парочки, – попросил его Макар Девушкин.

– Больше, чем по парочке, не полагается, – ответил нарпитовец с сожалением.

– Друг! – прочувственно воскликнул Макар. – Мало ли что не полагается, а ты как-нибудь сооруди! – И при этом Макар ещё раз постучал двугривенным.

Нарпитовец вздохнул, искоса глянул на подпись на стене: «Берущий на чай не достоин быть членом профессионального союза».

Ещё раз вздохнул, порхнул куда-то и представил две парочки.

– Молодец! – воскликнул Макар, приложился к кружке и начал:

– Дачу бывшего гражданина Сенет знаете?

– Не слыхали, – ответили друзья.

– Замечательная дачка. Со всеми неудобствами. Ну-с, забрали, стало быть, эту дачку под школу первой ступени. Главное – местоположение приятное: лесочек, то да сё… нужник, понятное дело, имеется. Одним словом, совершенно пригодная дача, на 90 персон школьников. Но вот водопровода нету! Вот оказия…

– Колодец можно устроить…

– Именно – пустое дело. Вот из-за колодца-то и произошло, и пропала дачка, к свиньям собачьим. Был этот колодец под самым крыльцом, и вот о прошлом годе произошло печальное событие – обвалился сруб.

Нуте-с, заведующий школой бьёт тревогу по всем инстанциям нашего аппарата. Туда-сюда… Пишет ПЧ-первому: так, мол, и так, – чинить надо.

ПЧ посылает материал, рабочих. Специальных колодезников пригнали. Ну, те, разумеется, в два момента срубили новый сруб, положили его на венец, и оставалось им, братцы, доделать чистые пустяки – раз плюнуть.

Ан, не тут-то было: вместо того, чтобы тут же взять и работу закончить, а её взяли да и оставили до весны. Отлично-с.

Весной, как начала земля таять, поползло всё в колодец, а колодец 18 саж. глубины! Поехала в колодец и земля, и весь новый деревянный сруб. И в общем и целом провалилось всё это. Получилась, друзья мои, глубокая яма, более чем в 3 сажени шириной, и под самой стеной школы.

Школьный фундамент подумал, подумал, треснул в полу вслед за срубом и полез в колодец. Дальше – больше, р-раз! – треснула стена. Из школы все, понятное дело, куда глаза глядят. Прошло ещё два дня – и до свидания: въехала вся школа в колодец. Приходят добрые люди и видят: стоит в стороне нужник на 90 персон и на воротах вывеска: «Школа первой ступени», и больше ничего – лысое место!

Так и прекратилось у нас просвещение на Немчиновском посту Московско-Белорусско-Балтийской железной дороги… За ваше здоровье, товарищи!

Приключения покойника

– Кашляните, – сказал врач шестого участка М.-К.-В. ж. д.

Больной исполнил эту нехитрую просьбу.

– Не в глаза, дядя! Вы мне все глаза заплевали. Дыхайте.

Больной задышал, и доктору показалось, что в амбулатории заиграл граммофон.

– Ого! – воскликнул доктор. – Здорово! Температура как?

– Градусов 70, – ответил больной, кашляя доктору на халат.

– Ну, 70 не бывает, – задумался доктор, – вот что, друг, у вас ничего особенного – скоротечная чахотка.

– Ишь как! Стало быть, помру?

– Все помрём, – уклончиво отозвался медик. – Вот что, ангелок, напишу я вам записочку, и поедете вы в Москву на специальный рентгеновский снимок.

– Помогает?

– Как сказать, – отозвался служитель медицины, – некоторым очень. Да со снимком как-то приятнее.

– Это верно, – согласился больной, – помирать будешь, на снимок поглядишь – утешение. Вдова потом снимок повесит в гостиной, будет гостей занимать: «А вот, мол, снимок моего покойного железнодорожника, царство ему небесное!» И гостям приятно.

– Вот и прекрасно, что вы присутствия духа не теряете. Берите записочку, топайте к начальнику Зерново-Кочубеевской топливной ветви. Он вам билетик выпишет до Москвы.

– Покорнейше благодарю.

Больной на прощанье наплевал полную плевательницу и затопал к начальнику. Но до начальника он не дотопал, потому что дорогу ему преградил секретарь.

– Вам чего?

– Скоротечная у меня.

– Тю! Чудак! Ты что ж, думаешь, что у начальника санатория в кабинете? Ты, дорогуся, топай к доктору.

– Был. Вот и записка от доктора на билет.

– Билет тебе не полагается.

– А как же снимок? Ты, что ль, будешь делать?

– Я тебе не фотограф. Да ты не кашляй мне на бумаги.

– Без снимка, доктор говорит, непорядок.

– Ну, так и быть, ползи к начальнику.

– Драсьте. Кхе… кх!.. А кха, кха!

– Кашляй в кулак. Чего? Билет? Не полагается. Ты прослужил только два месяца. Потерпи ещё месяц.

– Без снимка помру.

– Пойди на бульвар да снимись.

– Не такой снимок. Вот горе в чём.

– Пойди потолкуй с бухгалтером.

– Здрасьте.

– Стань от меня подальше. Чего?

– Билет. За снимком.

– Голова с ухом! У меня касса, что ль? Сыпь к секретарю.

– Здра… тьфу. Кха. Ррр!..

– Ты ж был у меня уже. Мало оплевал? Иди к начальнику.

– Здравия жела… кха… хр…

– Да ты что, смеёшься? Курьер, оботри мне штаны. Катись к доктору!

– Драсьти… Не дают!

– Что ж я сделаю, голубчик? Идите к начальнику.

– Не пойду… помру… Урр…

– А я вам капель дам. На пол не падай. Санитар, подними его.

Через две недели

– С нами крестная сила! Ты ж помер?!

– То-то и оно.

– Так чего ты ко мне припёр? Ты иди, царство тебе небесное, прямо на кладбище!

– Без снимка нельзя.

– Экая оказия! Стань подальше, а то дух от тебя тяжёлый.

– Дух обыкновенный. Жарко, главное.

– Ты б пива выпил.

– Не подают покойникам.

– Ну, зайди к начальнику.

– Здрав…

– Курьеры! Спасите! Голубчики родненькие!!

– Куда ты с гробом в кабинет лезешь, труп окаянный?!

– Говори, говори скорей! Только не гляди ты на меня, ради Христа.

– Билетик бы в Москву… за снимком…

– Выписать ему! Выписать! Мягкое место в международном. Только чтоб убрался с глаз моих, а то у меня разрыв сердца будет.

– Как же писать?

– Пишите: от станции Зерново до Москвы скелету такому-то.

– А гроб как же?

– Гроб в багажный!

– Готово, получай.

– Покорнейше благодарим. Позвольте руку пожать.

– Нет уж, рукопожатия отменяются!

– Иди, голубчик, умоляю тебя, иди скорей! Курьер, проводи товарища покойника!

Чертовщина

У нас, в Кузнецке, в один и тот же вечер, в один и тот же час, в помещении месткома было назначено заседание лавочно-наблюдательной комиссии, заседание производственной ячейки, заседание охраны труда, собрание рабкоров, а также заседание пионеров. А рядом идёт кинематографическая картина: «Дочь Монтецумы». Получается такое, что описать нельзя.

Рабкор

В небольшой комнате тесно сидели люди, взъерошенные и потные. Над их головами висела «Дочь Монтецумы» с участием любимицы публики и королевы экрана и «Вокруг света в 18 дней».

Дверь раскрылась на одну четверть. В неё влезла рука с растерзанной манжетой, затем озверевшая голова. И голова эта начала кричать:

– Пустите меня, товарищи! Это безобразие.

– Влезайте! – кричали из комнаты.

– Пустите меня! – кричала голова, вырываясь из невидимых клещей за дверью.

За дверью же послышался крик:

– Не лягайтесь ногами, товарищ Крутобедров! Вы же не на базаре!

Стена затряслась, и на ней запрыгали слова: «Курьер Наполеона».

Растерзанная личность влезла наконец в комнатушку, проникла на эстраду и оттуда хрипло забасила немедленно, как заводной граммофон:

– Говоря о цене на свиные котлеты, товарищи, я не могу не отметить с возмущением того факта, что в то время, как на частном рынке они 32 к., у нас в лавке № 17 они 33 1/2…

Собрание на это ответило злобным гулом, а за дверью вырвался истерический крик:

– Скорее! Долго заседаете!

– Что вы про котлеты бормочете? – закричал в раздражении человек, притиснутый к «Дочери миллионера».

– Я не бормочу! – закричал в ответ оратор. – А докладываю.

– Про что докладываешь?

– Цены на свинину, – закричал докладчик.

– Выкатывайся ты со своей свининой к чертям! Где наш оратор? – кричали со всех сторон.

– Нету оратора, опоздал, чёрт его возьми! Значить, им надо уступать место!

Публика хлынула к дверям, а навстречу ей – другая, которая моментально расселась на стульях. За другой дверью тапёр глухо заиграл полонез Шопена.

Взъерошенный докладчик всмотрелся в новые лица и забубнил:

– Говоря о цене на свиные котлеты, дорогие товарищи, я не могу не отметить с возмущением того факта, что в то время, когда на частном рынке цена на свиные котлеты 32 коп., а у нас в лавке № 17 они стоят 33 ½ коп…

Молодой человек в папахе встал и вежливо его перебил:

– Вы, товарищ, спутали. «Производство мяса» шло вчера, а сегодня «Кровь и песок».

– Сахарный песок тоже! – закричал оратор в отчаянии. – В то время, как на частном рынке он – 25 ½ коп…

– Нарезался объясняльщик перед картиной, – закричала с хохотом публика и вдруг рванулась к дверям, и Шопен моментально смолк.

Из всех дверей насыпалась новая публика.

– Говоря о цене на свиные котлеты, – в отчаянии начал ей докладчик, – я не могу не отметить с возмущением того факта, в то время, когда сахарный песок на рынке стоит 25 ½ коп., свинина у нас в магазине 36 коп. Разница, таким образом, дорогие товарищи…

– К чертям со свининой! – закричала новая публика. – Не наговорился ещё в своей лавочной комиссии!

Докладчика с котлетами выпихнули куда-то, а другой влез на его место, закрыл глаза и торопливо забубнил:

– Вопрос о прозодежде – кардинальный вопрос, товарищи. До каких пор мы будем ждать рукавиц для ремонтных рабочих? Что же, спрашивается, они голыми руками…

Он бубнил около трёх минут и открыл глаза от страшных криков:

– Довольно! Достаточно! Наквакал о рукавицах – и будет, дай другим поговорить!

Какие-то взволнованные люди с карандашами в руках сидели, вытеснив предыдущую публику. Один из них выскочил на эстраду, спеца с рукавицами прижал к «Индийской гробнице» и немедленно начал кричать:

– Для того, чтобы корреспонденция в газеты была наиболее актуальна, необходимо следовать такого рода правилам…

Но он не успел объяснить, какого рода правилам нужно следовать для того, чтобы корреспонденция была актуальна, потому что за дверью слева загремел марш «Железная дивизия», а с правой, за дверями же, хор в двести человек запел:

 
На дежурство из палатки
Не хотелось вылезать!
Приходилось нам за пятки
Пионеров всех таскать!!!!!
 

Тут и началось то самое, чего, по мнению корреспондента, описать нельзя. Поэтому и описывать не будем.