Текст книги "Призрачные истории"

Тайна несгораемого шкафа
Маленький уголовный роман

1. Трое и Хохолков

Дверь открылась с особенно неприятным визгом, и вошли трое. Первый был весь в кожаных штанах и с портфелем, второй – в пенсне и с портфелем, третий – с повышенной температурой и тоже с портфелем.

– Ревизионная комиссия, – отрекомендовались трое и добавили: – Позвольте нам члена месткома товарища Хохолкова.

Красивый блондин Хохолков привстал со стула, пожелтел и сказал:

– Я – Хохолков, а что?

– Желательно посмотреть профсоюзные суммы, – ответила комиссия, радостно улыбнувшись.

– Ах, суммы? – сказал Хохолков и подавился слюной. – Сейчас, сейчас.

Тут Хохолков полез в карман, достал ключ и сунул его в замочную скважину несгораемого шкафа. Ключ ничего не открыл.

– Это не тот ключ, – сказал Хохолков, – до чего я стал рассеянным под влиянием перегрузки работой, дорогие товарищи! Ведь это ключ от моей комнаты!

Хохолков сунул второй ключ, но и от того пользы было не больше, чем от первого.

– Я прямо кретин и неврастеник, – заметил Хохолков, – сую, чёрт знает что сую! Ведь это ключ от сундука от моего.

Болезненно усмехаясь, Хохолков сунул третий ключ.

– Мигрень у меня… Это от ворот ключ, – бормотал Хохолков.

После этого он вынул малюсенький золотой ключик, но даже и всовывать не стал его, а просто сухо плюнул:

– Тьфу… от часов ключик…

– В штанах посмотри, – посоветовала ревизионная комиссия, беспокойно переминаясь на месте, как тройка, рвущаяся вскачь.

– Да не в штанах он. Помню даже, где я его посеял. Утром сегодня, чай когда наливал, наклонился, он и выпал. Сейчас!

Тут Хохолков проворно надел кепку и вышел, повторяя:

– Посидите, товарищи, я сию минуту…

2. Записка от трупа

Товарищи посидели возле шкафа 23 часа.

– Вот чёрт! Засунул же куда-то! – говорила недоумённо ревизионная комиссия. – Ну уж, долго ждали, подождём ещё, сейчас придёт.

Но он не пришёл. Вместо него пришла записка такого содержания:

«Дорогие товарищи! В припадке меланхолии решил покончить жизнь самоубийством. Не ждите меня, мы больше не увидимся, так как загробной жизни не существует, а тело, т. е. то, что некогда было членом месткома Хохолковым, вы найдёте на дне местной реки, как сказал поэт:

 
Безобразен труп ужасный,
Посинел и весь распух,
Горемыка ли несчастный
Испустил свой грешный дух…
 

Вас уважающий труп Хохолкова».

3. Умный слесарь

– Попробуй, – сказали слесарю.

Слесарь наложил почерневшие пальцы на лакированную поверхность, горько усмехнулся и заметил:

– Разве мыслимо? У нас и инструмента такого нету. Местную пожарную команду надо приглашать, да и та не откроет, да и занята она: ловит баграми Хохолкова.

– Как же нам теперича быть? – спросила ревизионная комиссия.

– Специалиста надо вызывать, – посоветовал слесарь.

– Скудова же тут специалист? – изумилась комиссия.

– Из тюремного замку, – ответил слесарь, ибо он был умён.

4. Месье Майорчик

– Ромуальд Майорчик, – представился молодой бритый, необыкновенного изящества человек, явившийся в сопровождении потёртого человека в серой шинели и с пистолетом, – чем могу быть полезен?

– Очень приятно, – неуверенно отозвалась комиссия, – видите ли, вот касса, а труп потонул в меланхолии вместе с ключом.

– Которая касса? – спросил Майорчик.

– Как которая? Вот она.

– Ах, вы это называете «кассой»? Извиняюсь, – отозвался Майорчик, презрительно усмехаясь, – это – старая коробка, в которой следует пуговицы держать от штанов. Касса, дорогие товарищи, – заговорил месье Майорчик, заложив лакированный башмак за башмак и опёршись на кассу, – действительно хорошая была в Металлотресте в Одессе, американской фирмы «Робинзон и Ко», с 22 отделениями и внутренним ящиком для векселей, рассчитанная на пожар с температурой до 1200 градусов. Так эту кассу, дорогие товарищи, мы с Владиславом Скрибунским по кличке Золотая Фомка вскрыли в семь минут от простого 120-вольтного провода. Векселя мы оставили Металлотресту на память, и он по этим векселям не получил ни шиша, а мы взяли две с половиной тысячи червей.

– А где же теперь Золотая Фомка? – спросила комиссия, побледнев.

– В Москве, – ответил месье Майорчик и вздохнул, – ему ещё два месяца осталось. Ничего, здоров, потолстел даже, говорят. Он этим летом в Батум поедет на гастроль. Там в Морагентстве интересную систему прислали. Германская, с двойной бронировкою стен.

Комиссия открыла рты, а Майорчик продолжал:

– Трудные кассы английские, дорогие товарищи, с тройным шифром на замке и электрической сигнализацией. Изящная штучка. В Ленинграде Бостанжогло, он же графчик Карапет, резал её 27 минут. Рекорд.

– Ну и что? – спросила потрясённая комиссия.

– Векселя! – грустно ответил Майорчик. – Пищетрест. Они потом гнилые консервы поставили… Ну, что же с них получить по векселям? Ровно ничего! Нет, дорогие товарищи, бывают такие кассы, что вы, прежде чем к ней подойти, любуетесь ею полчаса. И как возьмёте в руки инструмент, у вас холодок в животе. Приятно. А это что ж? – И Майорчик презрительно похлопал по кассе. – К-калоша. В ней и деньги-то неприлично держать, да их там, наверно, и нет.

– Как это – нету? – сказала потрясённая комиссия. – И быть этого не может. Восемь тысяч четыреста рублей должно быть в кассе.

– Сомневаюсь, – заметил Майорчик, – не такой у неё вид, чтобы в ней было восемь тысяч четыреста.

– Как это по виду вы можете говорить?

Майорчик обиделся.

– Касса, в которой деньги, она не такую внешность имеет. Эта касса какая-то задумчивая. Позвольте мне головную дамскую шпильку обыкновенного размера.

Головную дамскую шпильку обыкновенного размера достали у машинистки в месткоме. Майорчик вооружился ею, закатал рукава, подошёл к кассе, провёл по шву пальцами, затем согнул шпильку и превратил её в какую-то закорючку, затем сунул её в скважину, и дверь открылась мягко и беззвучно.

– Восемь тысяч четыреста, – иронически усмехался Майорчик, уводимый человеком с пистолетом, – держи шире карман, в ей восемь рублей нельзя держать, а вы – восемь тысяч четыреста!

5. Загадочный документ

Действительно, никаких восьми тысяч четырёхсот там не было. Потрясённая комиссия вертела в руках документ, представлявший собой угол, оторванный от бумаги. На означенном углу были написаны загадочные и неоконченные слова:

Map…

золот…

1400 р…

– Позвать эксперта, – распорядилась комиссия. Эксперт явился и расшифровал документ таким образом: «Марта – (такого-то числа…) золотой валютой… 1400 рублей».

– Где же остальные семь тысяч? – стонала комиссия.

6. Тайна документа разгадана

У Хохолкова на квартире в старых брюках нашли вторую половину разорванного документа, и было на ней написано следующее:

«…уся, милая, бесценная,

…ая, целую вас

…аз и непременно приду сегодня вечером.

Ваш Хохолков».

Сложили обе половины. И тогда комиссия взвыла:

– Где же все восемь тысяч четыреста? Поганец труп, куда же он задевал профсоюзные деньги?! И куда он сам девался, и почему пожарная команда не может откопать его на дне местной реки?!

7. Страшное явление

И вот в одну прекрасную ночь ревизионная комиссия, возвращаясь с очередной ревизии, столкнулась в переулке с человеком.

– С нами крестная сила! – воскликнула комиссия и стала пятиться.

И было от чего пятиться. Стоял перед комиссией человек, как две капли похожий на покойного Хохолкова. Вовсе он не был посиневшим и не распух…

– Позвольте, да ведь это Хохолков!

– Ей-богу, это не я! Я просто похож, – ответил незнакомец, – тот Хохолков потонул, вы про него и забудьте. Моя же фамилия – Иванов, я недавно приехал. Оставьте меня в покое!

– Нет, позволь, позволь, – сказала комиссия, держа Хохолкова за фалду, – ты всё-таки объясни: и у тебя родинка на правой щеке, у тебя глаза бегают, и у Хохолкова бегают. И пиджак тот самый, и брови те же самые, только кепка другая, ну, так ведь кепка же не приклеенная к голове. Объясни, где восемь тысяч четыреста?!

– Не погубите, товарищи, – вдруг сказал незнакомец хохолковским голосом и стал на колени, – я вовсе не тонул, просто бежал, мучимый угрызениями совести, и вот ключ от кассы, а восьми тысяч четырёхсот не ищите, дорогие товарищи. Их уже нет. Пожрала их гадина Маруська, местная артистка, которая через день делает себе маникюр. Оторвался я от массы, дорогие товарищи, но, принимая во внимание моё происхождение…

– Ах ты, поросёнок, поросёнок, – сказала ревизионная комиссия, и Хохолкова повели.

8. Благополучный конец

И привели в суд. И судили, и приговорили, и посадили в одну камеру с Майорчиком. И так ему и надо. Пусть не тратит профсоюзных денег, доверенных ему массою, на чём и назидательному уголовному роману конец. Точка.

Спиритический сеанс

 
Не стоит вызывать его!
Не стоит вызывать его!
 

Речитатив Мефистофеля

I

Дура Ксюшка доложила:

– Там к тебе мужик пришёл…

Madame Лузина вспыхнула:

– Во-первых, сколько раз я тебе говорила, чтобы ты мне «ты» не говорила! Какой такой мужик?

И выплыла в переднюю.

В передней вешал фуражку на олений рог Ксаверий Антонович Лисиневич и кисло улыбался. Он слышал Ксюшкин доклад.

Madame Лузина вспыхнула вторично.

– Ах, боже! Извините, Ксаверий Антонович! Эта деревенская дура!.. Она всех так… Здравствуйте!

– О, помилуйте!.. – светски растопырил руки Лисиневич. – Добрый вечер, Зинаида Ивановна! – Он свёл ноги в третью позицию, склонил голову и поднёс руку madame Лузиной к губам.

Но только что он собрался бросить на madame долгий и липкий взгляд, как из двери выполз муж Павел Петрович. И взгляд угас.

– Да-а… – немедленно начал волынку Павел Петрович, – «мужик»… хе-хе! Ди-ка-ри! Форменные дикари. Я вот думаю: свобода там… Коммунизм. Помилуйте! Как можно мечтать о коммунизме, когда кругом такие Ксюшки! Мужик… Хе-хе! Вы уж извините, ради бога! Муж…

«А, дурак!» – подумала madame Лузина и перебила:

– Да что ж мы в передней?.. Пожалуйте в столовую…

– Да, милости просим в столовую, – скрепил Павел Петрович, – прошу!

Вся компания, согнувшись, пролезла под чёрной трубой и вышла в столовую.

– Я и говорю, – продолжал Павел Петрович, обнимая за талию гостя, – коммунизм… Спору нет: Ленин человек гениальный, но… да, вот не угодно ли пайковую… хе-хе! Сегодня получил… Но коммунизм – это такая вещь, что она, так сказать, по своему существу… Ах, разорванная? Возьмите другую, вот с краю… По своей сути требует известного развития… Ах, подмоченная? Ну и папиросы! Вот, пожалуйста, эту… По своему содержанию… Погодите, разгорится… Ну и спички! Тоже пайковые… Известного сознания…

– Погоди, Поль! Ксаверий Антонович, чай до или после?

– Я думаю… э-э, до, – ответил Ксаверий Антонович.

– Ксюшка! Примус! Сейчас все придут! Все страшно заинтересованы! Страшно! Я пригласила и Софью Ильиничну…

– А столик?

– Достали! Достали! Но только… Он с гвоздями. Но ведь, я думаю, ничего?

– Гм… Конечно, это нехорошо… Но как-нибудь обойдёмся…

Ксаверий Антонович окинул взглядом трёхногий столик с инкрустацией, и пальцы у него сами собою шевельнулись.

Павел Петрович заговорил:

– Я, признаться, не верю. Не верю, как хотите. Хотя, правда, в природе…

– Ах, что ты говоришь! Это безумно интересно! Но предупреждаю: я буду бояться!

Madame Лузина оживлённо блестела глазами, затем выбежала в переднюю, поправила наскоро причёску у зеркала и впорхнула в кухню. Оттуда донёсся рев примуса и хлопанье Ксюшкиных пяток.

– Я думаю, – начал Павел Петрович, но не кончил.

В передней постучали. Первая явилась Леночка, затем квартирант. Не заставила себя ждать и Софья Ильинична, учительница 2-й ступени. А тотчас же за ней явился и Боборицкий с невестой Ниночкой.

Столовая наполнилась хохотом и табачным дымом.

– Давно, давно нужно было устроить!

– Я, признаться…

– Ксаверий Антонович! Вы будете медиум! Ведь да? Да?

– Господа, – кокетничал Ксаверий Антонович, – я ведь, в сущности, такой же непосвящённый… Хотя…

– Э-э, нет! У вас столик на воздух поднимался!

– Я, признаться…

– Уверяю тебя, Маня собственными глазами видела зеленоватый свет!..

– Какой ужас! Я не хочу!

– При свете! При свете! Иначе я не согласна! – кричала крепко сколоченная, материальная Софья Ильинична. – Иначе я не поверю!

– Позвольте… Дадим честное слово…

– Нет! Нет! В темноте! Когда Юлий Цезор выстучал нам смерть…

– Ах, я не могу! О смерти не спрашивать! – кричала невеста Боборицкого, а Боборицкий томно шептал:

– В темноте! В темноте!

Ксюшка, с открытым от изумления ртом, внесла чайник. Madame Лузина загремела чашками.

– Скорее, господа, не будем терять времени!..

И сели за чай…

…Шалью, по указанию Ксаверия Антоновича, наглухо закрыли окно. В передней потушили свет, и Ксюшке приказали сидеть на кухне и не топать пятками. Сели, и стала темь…

II

Ксюшка заскучала и встревожилась сразу. Какая-то чертовщина… Всюду темень. Заперлись. Сперва тишина, потом тихое, мерное постукивание. Услыхав его, Ксюшка застыла. Страшно стало. Опять тишина. Потом неясный голос…

– Господи?..

Ксюшка шевельнулась на замасленном табурете и стала прислушиваться…

Тук… Тук… Тук… Будто голос гостьи (чистая тумба, прости, господи!) забубнил:

– А, га, га, га…

Тук… Тук…

Ксюшка на табурете, как маятник, качалась от страха к любопытству… То чёрт с рогами мерещился за чёрным окном, то тянуло в переднюю…

Наконец не выдержала. Прикрыла дверь в освещённую кухню и шмыгнула в переднюю. Тыча руками, наткнулась на сундуки. Протиснулась дальше, пошарила, разглядела дверь и приникла к скважине… Но в скважине была адова тьма, из которой доносились голоса…

III

– Ду-ух, кто ты?

– А, бе, ве, ге, де, е, же, зе, и…

Тук!

– И! – вздохнули голоса.

– А, бе, ве, ге…

– Им!

Тук… Тук, тук…

– Им-пе-ра! О-о! Господа…

– Император На-по…

Тук… Тук…

– На-по-ле-он!!. Боже, как интересно!..

– Тише!.. Спросите! Спрашивайте!..

– Что?.. Да, спрашивайте!.. Ну, кто хочет?..

– Дух императора, – прерывисто и взволнованно спросила Леночка, – скажи, стоит ли мне переходить из Главхима в Желеском? Или нет?..

Тук… Тук… Тук…

– Ду-у… Ду-ра! – отчётливо ответил император Наполеон.

– Ги-и! – гигикнул дерзкий квартирант.

Смешок пробежал по цепи.

Софья Ильинична сердито шепнула:

– Разве можно спрашивать ерунду!

Уши Леночки горели во тьме.

– Не сердись, добрый дух! – взмолилась она. – Если не сердишься, стукни один раз!

Наполеон, повинуясь рукам Ксаверия Антоновича, ухитрившегося делать два дела – щекотать губами шею madame Лузиной и вертеть стол, взмахнул ножкой и впился ею в мозоль Павла Петровича.

– Сс-с!.. – болезненно прошипел Павел Петрович.

– Тише!.. Спрашивайте!

– У вас никого посторонних нет в квартире? – спросил осторожный Боборицкий.

– Нет! Нет! Говорите смело!

– Дух императора, скажи, сколько времени ещё будут у власти большевики?

– А-а!.. Это интересно! Тише!.. Считайте!..

Та-ак, та-ак – застучал Наполеон, припадая на одну ножку.

– Те… эр… и… три… ме-ся-ца!

– А-а!..

– Слава богу! – вскричала невеста. – Я их так ненавижу!

– Тсс! Что вы?!

– Да никого нет!

– Кто их свергнет? Дух, скажи!..

Дыхание затаили… Та-ак, та-ак…

…Ксюшку распирало от любопытства…

Наконец она не вытерпела. Отшатнувшись от собственного отражения, мелькнувшего во мгле зеркала, она протиснулась между сундуками обратно в кухню. Захватила платок, шмыгнула обратно в переднюю, поколебалась немного перед ключом. Потом решилась, тихонько прикрыла дверь и, дав волю пяткам, понеслась к Маше нижней.

IV

Маша нижняя нашлась на парадной лестнице у лифта внизу вместе с Дуськой из пятого этажа. В кармане у нижней Маши было на 100 тысяч семечек.

Ксюшка излилась.

– Заперлись они, девоньки… Записывают про императора и про большевиков… Темно в квартире, страсть!.. Жилец, барин, барыня, хахаль ейный, учительша…

– Ну!! – изумлялись нижняя и Дуська, а мозаичный пол покрывался липкой шелухой…

Дверь в квартире № 3 хлопнула, и по лестнице двинулся вниз бравый в необыкновенных штанах. Дуська и Ксюшка, и нижняя Маша скосили глаза. Штаны до колен были как штаны, из хорошей диагонали, но от колен расширялись, расширялись и становились как колокола.

Квадратная бронзовая грудь распирала фуфайку, а на бедре тускло и мрачно глядело из кожаной штуки востроносое дуло.

Бравый, лихо закинув голову с золотыми буквами на лбу, легко перебирая ногами, отчего колокола мотались, спустился к лифту и, обжёгши мимолётным взглядом всех троих, двинулся к выходу…

– Лампы потушили, чтобы я, значит, не видела… Хи-хи!.. и записывают… большевикам, говорят, крышка… Инпиратор… Хи! Хи!

С бравым что-то произошло. Лакированные ботинки вдруг стали прилипать к полу. Шаг его замедлился. Бравый вдруг остановился, пошарил в кармане, как будто что-то забыл, потом зевнул и вдруг, очевидно раздумав, вместо того, чтобы выйти в парадное, повернулся и сел на скамью, скрывшись из Ксюшкиного поля зрения за стеклянным выступом с надписью «швейцар».

Заинтересовал его, по-видимому, рыжий потрескавшийся купидон на стене. В купидона он впился и стал его изучать…

…Облегчив душу, Ксюшка затопотала обратно. Бравый уныло зевнул, глянул на браслет-часы, пожал плечами и, видимо соскучившись ждать кого-то из квартиры № 3, поднялся и, развинченно помахивая колоколами, пошёл на расстоянии одного марша за Ксюшкой…

Когда Ксюшка скрылась, стараясь не хлопнуть дверью, в квартире, в темноте на площадке вспыхнула спичка у белого номерка – «24». Бравый уже не прилипал и не позёвывал.

– Двадцать четыре, – сосредоточенно сказал он самому себе и, бодрый и оживлённый, стрелой понёсся вниз через все шесть этажей.

V

В дымной тьме Сократ, сменивший Наполеона, творил чудеса. Он плясал, как сумасшедший, предрекая большевикам близкую гибель. Потная Софья Ильинична, не переставая, читала азбуку. Руки онемели у всех, кроме Ксаверия Антоновича. Мутные, беловатые силуэты мелькали во мгле. Когда же нервы напряглись до предела, стол с сидящим в нём мудрым греком колыхнулся и поплыл вверх.

– Ах!.. Довольно!.. Я боюсь!.. Нет! Пусть! Милый! Дух! Выше!.. Никто не трогает ногами?.. Да нет же!.. Тсс!.. Дух! Если ты есть, возьми la на пианино! – Грек оборвался сверху и грянул всеми ножками в пол. Что-то с треском лопнуло в нём. Затем он забарахтался и, наступая на ноги взвизгивающим дамам, стал рваться к пианино… Спириты, сталкиваясь лбами, понеслись за ним…

Ксюшка вскочила как встрёпанная с ситцевого одеяла в кухне. Её писка: «Кто такой?» – очумевшие спириты не слыхали.

Какой-то новый, злобный и страшный, дух вселился в стол, выкинув покойного грека. Он страшно гремел ножками, как из пулемёта, кидался из стороны в сторону и нёс какую-то околесицу.

– Дра-ту-ма… бы… ы… ы.

– Миленький! Дух! – стонали спириты.

– Что ты хочешь?!

– Дверь! – наконец вырвалось у бешеного духа.

– А-а!.. Дверь! Слышите! В дверь хочет бежать!.. Пустите его!

Трык, трак, тук, – заковылял стол к двери.

– Стойте! – крикнул вдруг Боборицкий. – Вы видите, какая в нём сила! Пусть, не доходя, стукнет в дверь!

– Дух! Стукни!!

И дух превзошёл ожидания. Снаружи в дверь он грянул как будто сразу тремя кулаками.

– Ай! – взвизгнули в комнате три голоса.

А дух действительно был полон силы. Он забарабанил так, что у спиритов волосы стали дыбом. Вмиг замерло дыхание, стала тишина…

Дрожащим голосом выкрикнул Павел Петрович:

– Дух! Кто ты?..

Из-за двери гробовой голос ответил:

– Чрезвычайная комиссия.

…Дух испарился из стола позорно – в одно мгновенье. Стол, припав на повреждённую ножку, стал неподвижно. Спириты окаменели. Затем madame Лузина простонала: «Бо-о-же!» – и тихо сникла в неподдельном обмороке на грудь Ксаверию Антоновичу, прошипевшему:

– О, чёрт бы взял идиотскую затею!

Трясущиеся руки Павла Петровича открыли дверь. Вмиг вспыхнули лампы, и дух предстал перед снежно-бледными спиритами. Он был кожаный. Весь кожаный, начиная с фуражки и кончая портфелем. Мало того, он был не один. Целая вереница подвластных духов виднелась в передней.

Мелькнула бронзовая грудь, гранёный ствол, серая шинель, ещё шинель…

Дух окинул глазами хаос спиритической комнаты и, зловеще ухмыльнувшись, сказал:

– Ваши документы, товарищи…

Эпилог

Боборицкий сидел неделю, квартирант и Ксаверий Антонович – 13 дней, а Павел Петрович – полтора месяца.

№ 13. – Дом Эльпит-Рабкоммуна

Так было. Каждый вечер мышасто-серая пятиэтажная громада загоралась ста семьюдесятью окнами на асфальтированный двор с каменной девушкой у фонтана. И зелёноликая, немая, обнажённая, с кувшином на плече, всё лето гляделась томно в кругло-бездонное зеркало. Зимой же снежный венец ложился на взбитые каменные волосы. На гигантском гладком полукруге у подъездов ежевечерне клокотали и содрогались машины, на кончиках оглоблей лихачей сияли фонарики-сударики. Ах, до чего был известный дом. Шикарный дом Эльпит…

Однажды, например, в десять вечера стосильная машина, грянув весёлый мажорный сигнал, стала у первого парадного. Два сыщика, словно тени, выскочили из земли и метнулись в тень, а один прошмыгнул в чёрные ворота, а там по скользким ступеням в дворницкий подвал. Открылась дверца лакированной каретки, и, закутанный в шубу, высадился дорогой гость.

В квартире № 3 генерала от кавалерии Де-Баррейн он до трёх гостил.

До трёх, припав к подножию серой кариатиды, истомлённый волчьей жизнью, бодрствовал шпион. Другой до трёх на полутёмном марше лестницы курил, слушая приглушённый коврами то звон Венгерской рапсодии, capriccioso, – то цыганские буйные взрывы:

 
Сегодня пьём! Завтра пьём!
Пьём мы всю неде-елю – эх!
Раз… ещё раз…
 

До трёх сидел третий на ситцево-лоскутной дряни в конуре старшего дворника. И конусы резкого белого света до трёх горели на полукруге. И из этажа в этаж по невидимому телефону бежал шепчущий горделивый слух: Распутин здесь. Распутин. Смуглый обладатель сейфа, торговец живым товаром, Борис Самойлович Христи, гениальнейший из всех московских управляющих, после ночи у Де-Баррейн стал как будто ещё загадочнее, ещё надменнее.

Искры стальной гордости появились у него в чёрных глазах, и на квартиры жестоко набавили.

А в № 2 Христи, да что Христи… Сам Эльпит снимал, в бурю ли, в снег ли, кара́кулевую шапку, сталкиваясь с выходящей из зеркальной каретки женщиной в шеншилях. И улыбался. Счета женщины гасил человек столь вознесённый, что у него не было фамилии. Подписывался именем с хитрым росчерком… Да что говорить. Был дом… Большие люди – большая жизнь.

В зимние вечера, когда бес, прикинувшись вьюгой, кувыркался и выл под железными желобами крыш, проворные дворники гнали перед собой щитами сугробы, до асфальта расчищали двор. Четыре лифта ходили беззвучно вверх и вниз. Утром и вечером, словно по волшебству, серые гармонии труб во всех 75 квартирах наливались теплом. В кронштейнах на площадках горели лампы… В недрах квартир белые ванны, в важных полутёмных передних тусклый блеск телефонных аппаратов… Ковры… В кабинетах беззвучно торжественно. Массивные кожаные кресла. И до самых верхних площадок жили крупные массивные люди. Директор банка, умница, государственный человек с лицом Сен-Бри из «Гугенотов», лишь чуть испорченным какими-то странноватыми, не то больными, не то уголовными, глазами, фабрикант (афинские ночи со съёмками при магнии), золотистые выкормленные женщины, всемирный феноменальный бас – солист, ещё генерал, ещё… И мелочь: присяжные поверенные в визитках, доктора по абортам…

Большое было время…

И ничего не стало. Sic transit gloria mundi![17]17
  Так проходит мирская слава! (лат.).


[Закрыть]

Страшно жить, когда падают царства. И самая память стала угасать. Да было ли это, Господи?.. Генерал от кавалерии!.. Слово какое!

Да… А вещи остались. Вывезти никому не дали.

Эльпит сам ушёл в чём был.

Вот тогда у ворот рядом с фонарём (огненный «№ 13») прилипла белая таблица и странная надпись на ней: «Рабкоммуна». Во всех 75 квартирах оказался невиданный люд. Пианино умолкли, но граммофоны были живы и часто пели зловещими голосами. Поперёк гостиных протянулись верёвки, а на них сырое бельё. Примусы шипели по-змеиному, и днём и ночью плыл по лестницам щиплющий чад. Из всех кронштейнов лампы исчезли, и наступал ежевечерне мрак. В нём спотыкались тени с узлом и тоскливо вскрикивали:

– Мань, а Ма-ань! Где ж ты? Чёрт те возьми!

В квартире 50 в двух комнатах вытопили паркет. Лифты… Да, впрочем, что тут рассказывать…

* * *

Но было чудо: Эльпит-Рабкоммуну топили.

Дело в том, что в полуподвальной квартире, в двух комнатах, остался… Христи.

Те три человека, которым досталась львиная доля эльпитовских ковров и которые вывесили на двери Де-Баррейна в бельэтаже лоскуток: «Правление», поняли, что без Христи дом Рабкоммуны не простоит и месяца. Рассыплется. И матово-чёрного дельца в фуражке с лакированным козырьком оставили за зелёными занавесками в полуподвале. Чудовищное соединение: с одной стороны, шумное, заскорузлое правление, с другой – «смотритель»! Это Христи-то! Но это было прочнейшее в мире соединение. Христи был именно тот человек, который не менее правления желал, чтобы Рабкоммуна стояла бы невредимо мышастой громадой, а не упала бы в прах.

И вот Христи не только не обидели, но положили ему жалованье. Ну, правда, ничтожное. Около 1/10 того, что платил ему Эльпит, без всяких признаков жизни сидящий в двух комнатушках на другом конце Москвы.

– Чёрт с ними, с унитазами, чёрт с проводами! – страстно говорил Эльпит, сжимая кулаки. – Но лишь бы топить. Сохранить главное. Борис Самойлович, сберегите мне дом, пока всё это кончится, и я сумею вас отблагодарить! Что? Верьте мне!

Христи верил, кивал стриженой седеющей головой и уезжал после доклада хмурый и озабоченный. Подъезжая, видел в воротах правление и закрывал глаза от ненависти, бледнел. Но это только миг. А потом улыбался. Он умел терпеть.

А главное – топить. И вот добывали ордера, нефть возили. Трубы нагревались. 12°, 12°! Если там, откуда получали нефть, что-то заедало, крупно платился Эльпит. У него горели глаза.

– Ну, хорошо… Я заплачу. Дайте обоим и секретарю. Что? Перестать? О, нет, нет! Ни на минуту…

* * *

Христи был гениален. В среднем корпусе, в пятом этаже, на квартиру, в которой когда-то студия была, табу наложил.

– Нилушкина Егора туда вселить…

– Нет уж, товарищи, будьте добры. Мне без хозяйственного склада нельзя. Для дома ведь, для вас же.

В сущности, был хлам. Какие-то глупые декорации, арматура. Но… Но были и тридцать бидонов с бензином эльпитовским и ещё что-то в свёртках, что хранил Христи до лучших дней.

И жила серая Рабкоммуна № 13 под недрёманным оком. Правда, в левом крыле то и дело угасал свет… Монтёр, начавший пить с января 18-го года, вытертый, как войлок, озверевший монтёр, бабам кричал:

– А, чтоб вы издохли! Дверью больше хлопайте у щита! Что я вам, каторжный? Сверхурочные.

И бабы злобно-тоскливо вопили во мраке:

– Мань! А Ма-ань! Где ты?

Опять к монтёру ходили:

– Сво-о-лочь ты! Пяндрыга. Христи пожалуемся.

И от одного имени Христи свет волшебно загорался.

Да-с, Христи был человек.

Мучил он правление до тех пор, пока оно не выделило из своей среды Нилушкина Егора с титулом «санитарный наблюдающий». Нилушкин Егор два раза в неделю обходил все 75 квартир. Грохотал кулаками в запертые двери, а в незапертые входил без церемонии, хоть будь тут голые бабы, пролезал под сырыми подштанниками и кричал сипло и страшно:

– Которые тут гадют, всех в 24 часа!

И с уличённых брал дань.

* * *

И вот жили, жили, ан в феврале, в самый мороз, заело вновь с нефтью. И Эльпит ничего не мог сделать. Взятку взяли, но сказали:

– Дадим через неделю.

Христи на докладе у Эльпита промолвил тяжко:

– Ой… Я так устал! Если бы вы знали, Адольф Иосифович, как я устал. Когда же всё это кончится?

И тут действительно можно было видеть, что у Христи тоскливые стали замученные глаза. У стального Христи.

Эльпит страстно ответил:

– Борис Самойлович! Вы верите мне? Ну, так вот вам: это последняя зима. И так же легко, как я эту папироску выкурю, я их вышвырну будущим летом, к чёртовой матери. Что? Верьте мне. Но только я вас прошу, очень прошу, уж эту неделю вы сами, сами посмотрите. Боже сохрани – печки! Эта вентиляция… Я так боюсь. Но и стёкла чтобы не резали. Ведь не сдохнут же они за неделю! Ну, может, шесть дней. Я сам завтра съезжу к Иван Иванычу.

В Рабкоммуне вечером Христи, выдыхая беловатый пар, говорил:

– Ну, что ж… Ну, потерпим. Четыре-пять дней. Но без печек…

И правление соглашалось.

– Конешно. Мыслимо ли? Это не дымоходы. Долго ли до беды.

И Христи сам ходил, сам ходил каждый день, в особенности в пятый этаж. Зорко глядел, чтобы не наставили чёрных буржуек, не вывели бы труб в отверстия, что предательски приветливо глядели в углах комнат под самым потолком.

И Нилушкин Егор ходил:

– Ежели мне которые… Это вам не дымоходы. В двадцать четыре часа.

* * *

На шестой день пытка стала нестерпимой. Бич дома, Пыляева Аннушка, простоволосая, кричала в пролёт удаляющемуся Нилушкину Егору:

– Сволочи! Зажирели за нашими спинами! Только и знают – самогон лакают. А как обзаботиться топить – их нету! У-у, треклятые души! Да с места не сойти, затоплю седни. Права такого нету, не дозволять! Косой чёрт! (Это про Христи!) Ему одно: как бы дом не закоптить… Хозяина дожидается, нам всё известно!.. По его, рабочий человек хоть издохни…

И Нилушкин Егор, отступая со ступеньки на ступеньку, растерянно бормотал:

– Ах, зануда баба… Ну и зануда ж!

Но всё же оборачивался и гулко отстреливался:

– Я те затоплю! В двадцать четыре…

Сверху:

– Сук-кин сын! Я до Карпова дойду! Что? Морозить рабочего человека!

Не осуждайте. Пытка – мороз. Озвереет всякий…

…В два часа ночи, когда Христи спал, когда Нилушкин спал, когда во всех комнатах под тряпьём и шубами, свернувшись, как собачонки, спали люди, в квартире 50, комн. 5, стало как в раю. За чёрными окнами была бесовская метель, а в маленькой печечке танцевал огненный маленький принц, сжигая паркетные квадратики.

– Ах, тяга хороша! – восхищалась Пыляева Аннушка, поглядывая то на чайничек, постукивающий крышкой, то на чёрное кольцо, уходившее в отверстие. – Замечательная тяга! Вот псы, прости господи! Жалко им, что ли? Ну, да ладно. Шито и крыто.

И принц плясал, и искры неслись по чёрной трубе и улетали в загадочную пасть… А там в чёрные извивы узкого вентиляционного хода, обитого войлоком… Да на чердак.

Первыми блеснули дрожащие факелы Арбатской… Христи одной рукой рвал телефонную трубку с крючка, другой оборвал зелёную занавеску…

– Пречистенскую даёшь! Царица небесная! Товарищи!! – девятьсот тридцать человек проснулись одновременно. Увидели – змеиным дрожанием окровавились стёкла. Угодники святители! Во-ой! Двери забили, как пулемёты, вперебой… – Барышня! Ох, барышня!! Один – ох – двадцать два… восемнадцать. 18… Краснопресненскую даёшь!..

…Каскадами с пятого этажа по ступеням хлынуло. В пролётах, в лифтах Ниагара до подвала.

– По-мо-ги-тe!.. Хамовническую даёшь!..

Эх, молодцы пожарные! Бесстрашные рыцари в золото-кровавых шлемах, в парусине. Развинчивали лестницы, серые шланги поползли, как удавы. В бога! В мать!! Рвали крюками железные листы. Топорами били страшно, как в бою. Свистели струи вправо, влево, в небо. Мать! Мать!! А гром, гром, гром. На двадцатой минуте Городская, с искрами, с огнями, с касками…