Читать книгу "Авиатор: назад в СССР 12+1"

– Промышленные объекты слишком сложно полностью уничтожить. Во время налёта ваш Лидер будет эвакуирован в бункер. А резиденцию он построит новую. Возникает вопрос, а где вы возьмёте сразу авиацию, которую американцы могут уничтожить одним залётом?

Ливийский полковник пожал мне руку, поблагодарил и ушёл в сопровождении своей свиты.

Чувствую, что американцы воспользуются этой безответственностью. Их удар будет очень болезненный для Ливии. Если уж Хафтара не удалось убедить, то остаётся только один человек.

После перекуса и подготовки самолётов, мы стали готовиться к отлёту. Борзов провожал нас вместе с Фаридовичем, который обещал доставить Геру в ближайшее время в Бенгази или в порт другой ливийский порт.

– За парня ручаюсь. Самолёт сейчас начнут разбирать. Кстати, мне Олег сказал, что ты старший их группы на корабле. И в каком же ты звании? – спросил у меня Руслан Фаридович, провожая в самолёт.

– Секретная информация, товарищ полковник, – улыбнулся я и полез в заднюю кабину.

На обратном пути управлять будет Николай. А то у него аж зудит, что он меньше меня садился на корабль.

По маршруту связь с нами вёл офицер боевого управления на одном из пунктов наведения. Где он тут мог находиться в бесплодной пустыне, сложно понять.

Сам полёт проходил спокойно. Вся четвёрка шла на минутном интервале, а рядом постоянно появлялись сопровождающие МиГ-25 и МиГ-23.

Ливия оставалась позади, как и странные мысли о том, как же нас так просто впустили в пространство этой страны.

– Кстати, полковник, который нас встретил перед Фаридовичем – местный тыловик. Считает себя замом старшего группы наших специалистов во всей Ливии, – сказал по внутренней связи Николай, когда мы пролетели береговую линию.

– И чего ему от нас надо было?

– Не знаю, но Фаридыч чего-то недоговорил. На корабле нам сейчас расскажут. Пока ты самолёт осматривал, он мне так и сказал.

Значит, нас ещё ожидают разговоры на корабле.

Когда мы зацепились гаком за трос, ощущение были непередаваемые. Будто на родной аэродром прилетели. Так оно и есть, в общем. Вдали от Родины эти 300 метров палубы, для каждого лётчика кусочек дома.

Зарулив на стоянку, мы быстро вылезли из кабины. Нужно было сразу доложить о работе комплекса «Оберег». Нельзя же так нас вообще оставлять без ручного отстрела!

– Я тебе говорю, нажимал, и не работало! – возмущался Николай, доказывая свою правоту инженерам.

Со всех сторон даже техники собрались, чтобы посмотреть на этот спор.

– Ты не так делал. Вот если бы Сергей нажимал…

– Я дурак, по-твоему?!

– Если бы так было, то я бы заметил, – ответил ему инженер.

– Короче, нам пришлось выключить комплекс, чтобы произвести пуск. В чём может быть проблема? – спросил я.

Будто инженеру лучше знать, как у нас произошло всё в полёте!

– Да нет здесь проблемы! Берём, скидываем контакты и система обновляется. В следующем полёте сможете автоматически и в ручном режиме отстреливать, – весело ответил он.

Морозов посмотрел на меня и развёл руками. В его глазах читалось, что он сейчас задушит инженера. У меня такого желания не было, но вот поругаться захотелось.

– Я вам объясняю, что самолёт – не автомобиль. Я клеммы с аккумулятора, как и ваши контакты, в полёте не скину. Предполагаю, что у вас где-то контакты оборвались. Либо подсоединены не так…

Предположил я несколько вариантов причин такого недостатка. За мной даже записали. Пока всё это шло, мы уже и на подъёмнике успели опуститься в ангар.

Закончив обсуждение и поблагодарив всех за работу, мы с Николаем пошли переодеваться.

– Серый, делай что хочешь, но ключи от душа офицерского достань, – настоятельно сказал мне Морозов.

Сначала мы отправились на разговор к Реброву, но его не оказалось в классе подготовки. Уточнили у инженеров с авиагруппы, где все начальники, они только развели руками.

– С утра не видели.

Граблина из морских офицеров тоже никто не видел. Будто спрятались все от нас.

Морозов отправился в каюту, а я к Бурченко. Он-то должен быть на месте.

Постучавшись в дверь его жилого помещения, я услышал разрешение войти.

– Андрей Константинович, мы на месте – доложил я, приоткрыв дверь в каюту Бурченко.

– О! Сергей Сергеевич, родненький! Проходи, садись!

– Спасибо, – ответил я.

Такое приветствие от представителя КГБ напрягает больше, чем направленное на тебя дуло пистолета.

– Не смущайтесь. Я вам сейчас чаю приготовлю и послушаю ваш рассказ.

– Давайте без прелюдий. Я доложу и хочу отдохнуть. День был долгий, – отказался я от горячего напитка.

– Понимаю. К вам претензий у меня нет. Выслушаю вас, и не буду задерживать.

В словах «к вам претензий нет» что-то однозначно сокрыто.

Быстро всё рассказал и получил похвалу. Бурченко всё же уговорил меня попить чай.

С его слов я узнал, что «фейерверк» бесследно не прошёл. У одного из экипажей случился помпаж, но он сумел посадить самолёт на палубу. Второму пришлось выключить двигатель и лететь на Крит, выполнять вынужденную посадку.

– Мы уже получили недовольную телеграмму от американцев. Пошли уже ноты протеста, крокодильи слёзы и остальные истерики, – сказал Бурченко.

– И что?

– А ничего. Я сказал, что у нас вариантов не было. Они первые атаковали.

– Дайте угадаю, в своём заявлении написали, что имел место небезопасный и непрофессиональный воздушный перехват, который потенциально мог нанести ущерб и травмы всем задействованным экипажам.

Бурченко зааплодировал и громко рассмеялся.

– Браво, Родин! Слово в слово! Я объяснил руководству, что перехват был 4 на 1. И в данном случае все средства хороши.

– Это радует. Жаль, что самолёт всё же выбыл у нас один. И так в меньшинстве.

Бурченко покачал головой, отпил чай и подошёл к иллюминатору. Он достал сигарету и закурил.

– Вообще-то, три. Вы ещё не всё знаете.

Глава 8

Бурченко сказал о трёх потерянных самолётах уж слишком буднично. Люди, работающие в его ведомстве, априори должны не поддаваться каким-либо чувствам. Но не так же! Меня же больше волновала судьба лётчиков.

– За день три самолёта потеряли. Разве ты ещё не успел разузнать, как именно?

– Нет. От вас услышал впервые. А что с лётчиками?

– В смысле? Ещё и с лётчиками что-то случилось? – удивился Андрей Викторович.

Нет, Бурченко не может таким глупым притворяться.

– Вы сказали, что мы потеряли три самолёта. Один – борт Борзова. С ним всё хорошо. А что с двумя другими самолётами?

Андрей Викторович посмеялся. Значит, не так всё печально.

– Теперь понятно. Мы потеряли ещё два самолёта. И виновником всего этого стал самый опасный враг, что может быть для нашего человека – его чрезмерное желание что-либо отпраздновать.

Бурченко предложил мне пройтись в ангар, чтобы оценить масштаб урона. Вернувшись в огромное хранилище самолётов, мне показали, какие повреждения получили самолёты.

Повреждённый МиГ-29 стоял в самом углу. И вопрос у меня возник очень простой: как?! В здравом уме сделать такое не получится.

Радиопрозрачный конус отсутствовал. Точнее, был вырван с корнем, но антенна локатора при беглом осмотре в целостности. Киль смят, руль высоты оторван.

Стоявшие рядом техники прятали глаза и переминались с ноги на ногу. Видимо, уже получили нагоняй от начальников.

– Как это случилось? – спросил я, видя совсем нехарактерные повреждения самолёта.

– Врезались в него, – сказал один из техников, пытаясь поправить болтающийся кусок конуса на носу самолёта.

– И сколько раз?

– Мы не считали, но он старался затормозить.

Виновником этого инцидента был водитель тягача и техник, который руководил им. Точнее, попросил порулить и не справился с управлением.

– Он совсем с головой не дружит? – возмутился я.

– Дружит, когда не пьёт.

– Понятно. Почувствовал в себе силы после выпитого, – сказал и повернулся к Бурченко.

Тот только развёл руками. Пройдя через плотно заставленные ряды самолётов в ангаре, Андрей Викторович подвёл меня к ещё одному повреждённому самолёту. И тоже МиГ-29. Внешне особых повреждений не было. Кроме того, что над самолётом колдовали инженеры и техники. И уж слишком сильный стоял запах смеси АМГ-10 и… спирта.

– А у вас что мужики? – спросил я, подойдя ближе к носовой стойке.

– Да руки оторвать бы кое-кому! – повернулся ко мне полный техник с отчётливым запахом «вчерашнего вечера».

А может, и «похмельного» утра.

– Кому интересно? – спросил я.

Мысль была, что это Паша Ветров, но назвали другого человека. Этот лётчик ещё на стоянке вёл себя вызывающе. Пытался учить, как готовить самолёт к вылету. А сев в кабину, тут же обделался.

– При включённых двигателях, поставил кран шасси в положение «убрано». Потом вернул обратно, когда что-то в голове щёлкнуло. Вылез и говорит, что отказ какой-то. Мол, разбирайтесь, и ушёл.

Теперь всё понятно. Из-за резкой перекладки крана шасси произошёл противоток рабочей жидкости в гидравлической системе, и вышли из строя гидроцилиндры и трубки системы выпуска-уборки шасси. Просто так ремонт этого самолёта не провести.

Я отошёл от МиГа и задумался. Какое-то наваждение следует за корабельными истребительным полком Реброва. И всё указывает на то, что дисциплина в коллективе страдает.

Неужели целый полковник не может отучить взрослых мужиков злоупотреблять спиртным? Ведь два случая привели к поломке.

– Что скажете, Сергей Сергеевич? – спросил у меня Бурченко, когда мы вышли на подъёмник.

Ветер приятно обдувал лицо. Море не было таким уж безмятежным. Одиночный Ка-29 облётывал площадку, находящуюся на большом противолодочном корабле «Маршал Тимошенко».

Несколько раз вертолёт уже неподвижно зависал в разных местах, для определения характера влияния воздушного потока.

Вдалеке, у самого горизонта, можно заметить силуэт американского патрульного самолёта Р-3 «Орион». Постоянно «западные контрагенты» прощупывают, насколько близко им можно подойти к «Леониду Брежневу».

В очередной раз раздаётся шум и гул двигателей на палубе. Як-141 выполнил задачу по патрулированию и вернулся на корабль. Ни на минуту не останавливается авиационная карусель на авианесущем крейсере!

– Что думаете, Сергей? – спросил Бурченко, вставая рядом.

– Халатность.

– Три самолёта выбыли из строя. Разве это называется «халатностью»?

– Хорошо. Пускай будет русское разгильдяйство. Вы это от меня хотели услышать?

Андрей Викторович закивал и достал из кармана пачку сигарет.

– И это тоже. Но у меня другое мнение. И оно, по счастливой случайности, совпадает с мнением командира корабля. Ребров потерял управление авиагруппой.

– Нет. Всему есть объяснение. При чём здесь Гелий Вольфрамович?

– Ну как же! Я наслышан, что в его коллективе постоянно есть проблемы с алкоголем. Вы не знали?

Будто я отслеживаю, что происходит в 101м корабельном полку! Хотя, теперь многое становится ясным.

Нервозность Реброва, а также постоянные разговоры и обсуждения неподобающего поведения его лётчиков. Прибавить стоит к этому исповедь Борзова в нашей каюте и два сегодняшних случая ущерба по неосторожности.

– Я не лётчик его полка.

– Верно. Вы его покровитель. Думаете, мне неизвестно, каким образом был назначен на должность комполка Ребров, – спокойно сказал Бурченко.

– Вы меня в чём-то обвиняете? Можете говорить открыто, суда я не боюсь.

– Никаких обвинений. Для вас лично. А вот полковник Ребров вызывает глубокую озабоченность.

Бурченко смял пустую пачку от сигарет и выбросил за борт. Совсем не бережёт природу.

– Другого командира авиагруппы на корабле нет.

– Апакидзе? – предложил Андрей Викторович.

– Я разве сказал про смену? Это не моё дело совершенно, менять командиров. Но делать бы этого я не стал. И Тимур Автандилович не факт что согласится.

– Знаю. Он тоже «неудобный», но мне нравится. У него, как и у Реброва, жёсткий подход. Тем не менее, ваш бывший командир не справляется.

Зачем он вообще мне всё это рассказывает? Намекает, что моего бывшего командира отправит на берег? Силу демонстрирует?

Лишить авиагруппу во время боевого похода командира – бред бредовый!

– Зачем весь этот разговор? – спросил я.

– Затем, что если будет ещё что-то подобное, в дело вступлю я. И ваш Ребров будет снят с командира полка быстрее, чем он сойдёт на берег.

После этих слов Бурченко ушёл в ангар, оставив меня размышлять над сказанным.

– И поверьте мне, на боевую готовность авиагруппы это не повлияет. Как и на выполнение наших с вами задач. Тем более, вы один стоите звена «Хорнетов».

Похвалил, так похвалил! Чего теперь делать с Ребровым, ума не приложу.

С одной стороны, какое мне должно быть дело. Печально, что так в его полку происходит, но я не замполит и не куратор. Моего слова может быть недостаточно.

Есть и другая сторона. Если эти ребята не соберутся с мыслями и не перестанут заниматься ерундой, то кто прикроет меня и мою группу? Доверить жизнь молодёжи, которая только и мечтает опохмелиться – неразумно.

Немного отдохнув и поразмыслив, я решил пойти поговорить с Ребровым. Он возился со мной в училище. Что ж, теперь повожусь и я с ним.

Вечером я подошёл к его каюте, откуда было слышно тихое звучание гитары. Постучавшись и войдя к Реброву, я обнаружил его сидящим на кровати.

– Не везёт мне в смерти, повезёт в любви! – играл на гитаре Вольфрамович.

На столике стоял налитый гранёный стакан и тарелка с маринованными огурцами. По их состоянию можно судить, что лежат они давно.

Напротив кровать, на которой в том же состоянии сидел Апакидзе. Тимур Автандилович в прошлой реальности тоже сталкивался с отстранением от командования полком.

– Вот мой курсант, Автандилыч. Не один, не два, а четыре Ф/А-18 оставил не у дел. Не пьёт, не курит…

– Многие это называют диагнозом, – перебил я Реброва, присаживаясь рядом.

– Я тоже не пью и могу тебя понять, Серый, – сказал Тимур.

– Всё знаешь? – спросил у меня Ребров.

– Конечно.

Вольфрамович перестал играть и убрал гитару. К алкоголю он так и не притронулся за столько времени. Кремень!

– Знаете, я хорошо помню, когда ещё молодым командиром звена был. Пил много и не всегда по поводу. Выпивал знатно, а потом завязал резко. А подчинённые, которые были трезвенники, наоборот, стали калдырить.