Текст книги "Генделев: Стихи. Проза. Поэтика. Текстология (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/gendelev-stihi-proza-poetika-tekstologiya-sbornik-134259.jpg)
Автор книги: Михаил Генделев
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Ездил Генделев не только в Советский Союз: он побывал в Европе и США, участвовал в международных поэтических фестивалях, познакомился или возобновил знакомство с В. Максимовым, В. Марамзиным, В. Аксеновым, А. Хвостенко, В. Некрасовым, Б. Парамоновым, Ю. Алешковским, А. Синявским.
В 1991 г. Генделев стал одним из основателей и президентом Иерусалимского литературного клуба, образованного в марте этого года и объединившего поэтов, прозаиков, переводчиков, эссеистов и филологов.
В том же году он начал публиковаться в ведущих русскоязычных израильских газетах (во Времени, позднее – в Вестях), собравших под руководством Э. Кузнецова цвет русскоязычной журналистики и литературы Израиля. В 1991–1996 гг. поэт напечатал в этих изданиях несколько сотен политических обзоров, фельетонов, колонок, эссе и пр. Из популярных у читателя еженедельных кулинарных полос сложилась книга иронических этюдов о кулинарии Книга о вкусной и нездоровой пище, или Еда русских в Израиле (2006).
В 1993 г. Генделев получил премию фонда Р. Эттингер за достижения в области литературы, а в 1995 г. премию Я. Цабана (премия министерства абсорбции) в номинации «поэзия» – в те годы высшие израильские литературные премии для литераторов-репатриантов, пишущих на родных языках.
И все же, несмотря на эти успехи и относительно стабильные заработки, поэт тяготился газетной поденщиной и по-прежнему не находил долгожданного признания вне «русского» анклава. «Я не согласен с культурной реальностью, унизительной для моего существования в культуре, настаивающей на моем несуществовании», – с горечью писал он.
В 1996 г. Генделев опубликовал книгу Избранное. В 1997 г. одновременно вышли книги В садах Аллаха и Царь, над которыми поэт работал с 1995 г. В этих книгах любовная лирика соседствовала с эсхатологическими ожиданиями, реминисценциями прошлой и провидением будущей Катастрофы и обвинениями в адрес Всевышнего, характерными для поэтики зрелого Генделева.
Журналистская карьера Генделева завершилась в 1996 г., когда он вошел в группу копирайтеров «русского штаба» предвыборной кампании Б. Нетаниягу (занявшего в итоге пост премьер-министра). С этого момента основным и главным источником дохода для него стала политическая аналитика и пиар-технологии. В 1999 г. Генделев работал в том же статусе в предвыборном штабе русской партии Н. Щаранского.
Между тем поэтическая деятельность Генделева резко пошла на убыль. В 1997 г. он начал работать над книгой стихов Уроки симметрии и автобиографическим романом в стихах Жизнеописание, составленное им самим. Но «стоглавный» роман, смутивший автора «лихостью и скоростью движения текста», не продвинулся дальше 20-й главы, затем был утрачен (позднее Генделеву удалось восстановить 13 глав). В начале 1998 г. наступил период поэтического молчания, продолжавшийся около пяти лет.
Осенью 1999 г. по приглашению олигарха Б. Березовского (1946–2013) Генделев приехал в Москву и принял участие в разработке проекта «Единство». С тех пор он жил в основном в Москве, занимаясь политической аналитикой и различными проектами, связанными, главным образом, с Березовским.
В Москве Генделев оказался в ситуации двойного отчуждения – положении обитающего в России израильского поэта, пишущего по-русски. Но самого поэта положение это не слишком беспокоило: он был увлечен новообретенной финансовой состоятельностью и возможностью жить на широкую ногу, путешествовал по Западной Европе и российским провинциям, познакомился со своей будущей женой Н. Коноплевой.
Как и в Иерусалиме, в московском доме поэта – где царил нежно любимый кот, вислоухий шотландец Васенька, – бывали люди самых разнообразных занятий и убеждений. Среди друзей и собеседников Генделева московских лет – музыкант и певец А. Макаревич, политолог С. Белковский, писатели В. Сорокин и В. Аксенов, кинорежиссер П. Лунгин.
В 2000 г. в Израиле вышла книга избранных стихотворений и поэм Генделева Хаг (Праздник) в переводе на иврит П. Криксунова. В том же году состояние здоровья Генделева существенно ухудшилось; он уехал в Швейцарию, где лечился от бронхиальной астмы, позднее перешедшей в эмфизему легких.
В 2003 г. вышло однотомное Неполное собрание сочинений, в которое Генделев включил все изданные с 1981 г. поэтические книги и, как отдельные разделы, неизданные Уроки симметрии и восстановленное Жизнеописание. Книга, очевидно, задумывалась как итоговая. В послесловии, напоминавшем литературное завещание, Генделев декларировал отказ от поэтического творчества, заявляя, что с 1998 г. «потерял всяческий интерес» к своим стихам и поэмам.
Смелая декларация была перечеркнута уже в 2004 г., когда Генделев выпустил книгу стихотворений и поэм Легкая музыка. В 2006 г. за ней последовала книга Из русской поэзии. Последней книгой поэта стал вышедший в 2008 г. сборник Любовь война и смерть в воспоминаниях современника, куда вошли Легкая музыка, Из русской поэзии и не издававшаяся отдельно поэтическая книга Памяти Пушкина. В 2008 г. был также выпущен компакт-диск Генделева Записки военного энтомолога с авторским чтением стихов.
К этому времени болезнь заставила Генделева перебраться в Иерусалим. Его состояние продолжало ухудшаться, несмотря на перенесенную операцию по резекции верхушек легких. К себе в «мансарду» по крутой лестнице подниматься он был не в состоянии. Генделев снял квартиру на бульваре Бен-Маймон в респектабельной Рехавии, передвигался все чаще на электрической инвалидной коляске. Неисправимый жизнелюб, Генделев и здесь находил источник веселья – он с лихими поворотами и гиканьем гонял на коляске по иерусалимским улицам, напялив ковбойскую шляпу, колониальный шлем или котелок «под костюм» и галстук-бабочку.
В июне 2008 г. у Генделева и Н. Коноплевой родилась в Иерусалиме дочь Серафима.
Несомненно, поэт смог так долго бороться с болезнью исключительно благодаря своей неизбывной витальности и бескорыстной духовной и материальной помощи многочисленных друзей. Но теперь единственной надеждой оставалась пересадка легких.
В начале февраля 2009 г. Генделев написал свое последнее стихотворение под названием Первая баллада бульвара Бен-Маймон. 10 февраля около 8 вечера раздался звонок из больницы – найден донор. Решать следовало немедленно – и Генделев решился.
Операция оказалась неудачной и осложнилась послеоперационной инфекцией. В ночь на 30 марта 2009 г. Михаил Генделев умер в больнице Бейлинсон под Петах-Тиквой. За несколько часов до смерти он сложил из карточек-букв (говорить не мог из-за трубки в горле) слова «не могу» и попросил поставить на маленьком проигрывателе диск со своими стихами.
Поэт был похоронен на кладбище Гиват-Шауль в Иерусалиме.
Стихотворения. Поэма
Стансы
Из жерла алого на черном небе дня
Круги сужая в воздухе неслышно
Ловец меня, охочий до меня —
лакать и пить расклеванные вишни.
Шипи, шипи сухая кровь, и злись
мой ум наследный, ум змеи и змея —
лижи и вылижи живую эту слизь
в пустой и каменной ладони Иудеи.
Зачем меня оставил одного?
Зачем я пережил тебя на свете?
Пустынный Бог. Не влажен рот его.
И грохот с уст его в долину сносит ветер.
Бекаа, Ливансентябрь 82
«Переводя Гвироля через тьму…»
Переводя Гвироля через тьму,
за известковое держа его запястье —
и нам уже
– не одному —
переходить течение несчастья.
В тумане берег твой, нельзя назад,
а впереди дымы сошли на воды
и – потому —
идем, мой страшный брат!
Плевать, что поводырь не помнит брода.
[1983]
«Когда в жару нагишом лежим…»
Когда в жару нагишом лежим
рифмуя с ножом окончание жил
стиль называется ориенталь
быть может это неважный стиль.
Но что поделать – закрой глаза
на отраженье полночных светил
на бедре на лбу животе и лбу
уже своем – что и ощутил.
Встань и выпей, поскольку пить
надо в хамсин – почему и пил —
и вспомни, что молнию ибн-Гвироль
недавно с летучею мышью сравнил.
Я так это вижу: сухая тьма
тихо, мило, пейзаж и уныл
и: бах! Большая летучая мышь
в сиянье мгновенном разлома крыл.
О Боже, дозволь мне увидеть дождь.
[1983]
«Слава! Желтый твой снег…»
Слава! Желтый твой снег,
Юность тоже далече.
Никого и здесь нет,
с коим был безупречен.
Только в тьмы стороне —
чем – как крыльями – нечем —
спирт порхает во сне
есть мою печень.
Говорил – а кому?
с кем на войлоке черном?
Ну – так в нашем дому
потолками просторно!
Ну так в нашем дому
и висеть одному
незазорно.
Придыхая в дыму
выси горней.
Воя б, как выгибал
стан зверюги свободной,
уж бы как погибал
я красно всенародно,
кабы да по губам
стих не мазал холодным.
По губам.
Жаль, нельзя перечесть,
то, чего не случилось.
Это чья – это месть —
это чья ж эта милость?
Там, где пение есть
горло и отворилось.
Значит – Глория нам!
Пусть и вечная память.
Пусть не по именам
станут в честь горлопанить.
Жаль – нельзя только нам
глянуть по сторонам —
негде голосу падать.
Иерусалимфевр. 83 г.
Последние куплеты для Аглаи
Не станет мне опять
любовь и непечаль,
а встанет черт зиять
у левого плеча,
где родинки печать,
где пляшет луч луны,
чтоб сердце отличать
от четной стороны.
А станет мне печаль.
А к полночи тоска
цитаткой про – проверещать
возьмется у виска,
прильнет и ляжет дрянь коза
лицо мое сосать,
в том месте, где луна сиять
в глаза втекает вспять.
И у меня была
любовь, жаль, кажись,
что не любовь прошла,
а вовсе даже – жизнь.
О, задержись в дверях!
Я остаюсь среди
уже не лиц, а рях
при черте позади.
Да при такой луне
куда ж ему еще,
когда его ко мне
куда уж как влечет,
его ко мне влечет,
меня же к вам, мадам,
Что не отдал еще
скажите – я отдам.
Впрочем представьте счет, причем
по памяти, мадам.
Но понимаю сам,
что мне не сниться вам.
И вам не сниться мне,
И нам не сниться нам.
Мы никакого серебра
не нажили добра.
Мельчает серебро
золототканно петь.
Знать было, раз прошло,
а что осталось ведь?
Осталось ремесло
выламывать комедь,
Конечно вам, мадам, назло
из духа выдуть медь.
Знать было, раз прошло,
и, коль на то пошло,
осталось пожелать,
чтоб не о чем жалеть.
А если есть о чем —
чего б и предпочел —
есть место, ангел мой, сиять
за правым за плечом.
Но видимо – луна —
и – право – несветла.
У нас, мадам, любовь была,
а где теперь она?
Она на всех парах
ту-ту, и сквозняки
в разинутых дверях
торчат как языки.
Увы, склонение зимы
неблагосклонно к нам,
а то примерили бы мы
себе пару панам,
дурную даром ли водил
компанью да на грех
на свет полуночных светил
порядочных потех.
В полуночи следил,
ступал на козий снег!
Я так давно один,
что это уже век.
Он был ли нехорош,
иль мы нехороши,
аль жид заначил грош
на упокой души?
Или схизматик-лях
залез на вдовий двор,
Иль прямо на пустых полях
нам пишут приговор,
что черт мой, лицемер,
диктует за спиной,
иль я, ваш кавалер,
заигрывал с луной?
Но я уже писал, мадам,
что жизнь – она длинна,
она одна, она бедна
событьями, а дам
в ней на четыре марьяжа,
а черт не шулер, чай?
И все равно в конце лежат
два джокера: «Прощай!»
Луна! Бегу смотреть!
Ущербная пока.
Печаль, мадам, не смерть,
И в том – моя рука.
Пока, мадам, пока!
Я ухожу в загул.
А те, кто по бокам, —
почетный караул.
Прощайте. В хадже пал
По несвятым местам.
Черт! Где-то запропал
четвертый капитан.
Прощайте, ухожу,
и вам пора домой.
Мне будет ровно как скажу,
вам – чудно, ангел мой.
февр. – март 83 г.Иерусалим
«Вот как умею так скажу молитву…»
Вот как умею так скажу молитву
Ох, было б серебро
да нету серебра
За то
что не перемигнулся с бритвой
косящей на запястье в пять утра
Я сволочь певчая
Я ангел некрещеный
прошу за вас
кому ложился на плечо
крылом своим
что я погиб прощенным
и жив еще за то что жив еще.
И в пять своих утра
наверно перед
погасшим светом не скажу, но все-таки пора
не в Бога
в вас
меня предавших, верю
Дурак, конечно
В 5 часов утра.
За вас молюсь моих любимых и красивых
За добрых за моих
Как больно от любви!
О как спасибо вам
за то что жил
о как спасибо
любимая моя
любимые мои!
Как с мышью ночью так со мной играет Шуман
Вам быть в раю!
что
без черновика в крови
За то что вместо смерти я пишу вам
Любимая моя
Любимые мои.
[1980-е]
«От Божьей кровли…»
От Божьей кровли проржавелый лист
– от страшной высоты оторвались —
кружась, ну а потом легко и косо
вниз! только ветр вытягивает в свист
как вьюгу с черепа седые косы.
Не закричи, когда увидишь ты
земля пустынна небеса пусты
безгласны ангелы и безголосы птицы
на камни падая и хрупкие кусты
не закричи! Тогда увидишь ты
что не с кем, в сущности, проститься.
Елена играет на лютне
что ж
мало надменны рыцарь
давши слово следи
как чумазые будут рыться
нам
траляляля траляляля
рогоносец, следи.
ласточку на!
на рыбном рынке
сукин
с ласточкой кот
ай скучные руки ея
брюхатый ея живот
ай белолунные руки ея
траляляля ляля!
крестоносец!
девчонку жалко
в
железных колец горсти
да не блядь она – горожанка
пусть ее! Отпусти
траляляля траляляля
ля, говорит! прости.
что ж что ласточка снится
рыцарь
что нам разница за
если поставить раком синицу
или просто закрыть глаза
траляляля траляляля
или зажмуриться ля
сны
да ее коготков каракули
выбросил
сны – смотрел
ай как дура б твоя орала
в нашем монастыре
траляляля в монастыре
на монастырском костре
чтоб
опершись на локоть рыцарь
хроники вел в дому
в белом
особенно одиноко
ужинать одному
траляляля траляляля
траляляля ляля.
[ок. 1988]
В альбом
1
Ой
не случись Грехопадения
так отвечал Рамбам
то у Небесных Врат
не стояла бы пара Ибн-Злат и брат его Бин-Добрат
но
клавиатура над проломом в стене
один зв. «Релевантно» а ноль соответственно «Не».
2
И не
конструктивно покуда я размышлял на мотив
или презерватив или
Нравственный Императив
ты почетно вздохнула пальчик к губам
и
над
присела села запела и прицелила яйцеклад.
3
В утешение мне
я подумал что колебал я эти Сады
Дыхало вновь геликон и сердный бил барабан
слезы ртути качали очи мои как две тяжелых воды
и был я Адам
но уже не Кадмон
как нам пояснил
но уже Рамбан.
4
В утешение мне за то что Аллаху нельзя ничего
объяснить таки
я знаю я
про
бывал никаких заметных ура
поэтому ты права где то
чем мы думаем мужики
там у смерти во
обще дыра.
Иерусалим,февраль 2009
Первая баллада бульвара Бен-Маймон
1
Старость не мудрость
десатурация
она
кислородный голод коры
полушарий гол. мозга причем обосраться
вечная паника
а во-вторых
2
о
бэриуты кому это надо
о
не мне отвечайте зачем я тут
за фоно теть София из Сталинабада
трофейный хрусталь
на гирлянды рвут
3
она
как огромный тюремный опыт
абсолютно ненужный у нас в Раю
стоглазый бровью – я сразу опа
опа
в смысле я декла
мирую
4
ан
на их вкус женственный вероятно
чуточку
будто живешь визжа
а
стихи говорить легко и приятно
это
как есть с ножа
5
И стоглазый друг мой распорядится
чтобы не снился стоглазый он
и
с шипением колесница
на бульвар моя колесница
выезжает на Бен-Маймон
6
В почках побренькивают колокольцы
в коляске сделанной на заказ
Я Сам Бог
с ухмылкой съехавшей
комсомольца
старый нарядный как пидарас
7
Но на их вкус скромный женственно
верно
а стихи кстати с кресла на виражах
клекотать легко
и
приятно
примерно
как есть с ножа
[Февраль 2009]
Песни взрослых людей
Вальс «Крушение»Второй романс
Китель, как лайнер, ладно пошит,
волнение из изумруда.
Лайнера корпус несокрушим,
а за винтами – буруны!
В иллюминаторах вид
к глазам пассажирок подобран.
По-итальянски стюарды поют,
а в трюме – синематограф.
– Можно, я ужин в каюту велю?..
– А тебе из какого графина?..
– Ах да! Тебя я, конечно, лю…
– …блю, как играют дельфины!..
– Великолепный круиз,
не правда ли, мой хороший?..
– Ну и как вы находите, юная мисс,
этот Атлантик-оушен?..
– За нашу любовь и за наш союз!..
– Я тебя никогда не покину!..
– А я с тобой ничего не боюсь!..
– Посмотри, как играют дельфины!..
– А помнишь: нотариус-дуралей
язвил, что укачивать станет?..
Плыви, мой великий кораблик любви,
плыви, наш «Титаник».
Второй монгольский романс
Как летал синий спирт, пригубя себя —
ах!
Как кружил синий спирт
над моей головой…
А теперь он спит на моих губах —
поцелуй слюны неживой.
Ах —
как летал синий спирт
в небесах,
в потолках,
синий спирт кружил – забытья.
А теперь на губах моих спит роса —
но зачем-то соленая.
Как мерцал синий спирт,
голубой огонь,
в середине сиянья себя —
зиял!
Ясноглазый обморок – алкоголь
с поцелуев корочкой по краям.
Как летал, в себе синий спирт держа
на сухих крылах ледяной пожар,
госпожа моя, поцелуя жаль
одного его – моя госпожа!
Как летал синий спирт —
ах!
Как летал синий спирт над моей головой!
А теперь он спит на моих губах —
синевой лежит, синевой.
Куплеты светлой памяти Анны Аркадьевны Карениной
Вздохнуть прощально: гостья-жизнь моя, отменены
извиненья. А поклон – это я благодарю.
Но сказать «спасибо» за любовь —
как «спасибо» луне за закат луны,
за ночного солнца зарю.
Вот и уходит, вот и ушла.
То ли любил я, то ли она.
Вот и заходит, вот и зашла,
вот и уходит с неба луна.
Вот и уходит, вот и ушла
то ли любимая, то ли жена.
И – до свидания, вот и сошла
с черного неба наша луна.
Вздохнуть печально, в еще шуршащий дверной проем —
не сердцебиенье, а каблуки в лестничной тишине…
И сказать «спасибо» за любовь —
и есть остаться с собой вдвоем,
зажмурясь и – лицом к стене.
И не печально ведь прожилось,
только с прощанием не поспешай.
Вовсе на сердце не тяжело,
Легкая ноша – наша печаль.
Время приходит, время пришло:
Значит, простимся, значит – прощай.
Давай прощаться, впрочем, что уже – госпожа ушла.
Но – давай прощаться! Уходить не прощаясь из дому
нехорошо.
А сказав «спасибо», все убрать со стола,
почище одеться и выйти, и на лицо – капюшон.
Вот и ушла…
То ли любил ее, то ли она.
Вот и уходит, вот и ушла,
то ли любимая, то ли жена…
Вот и проходит, вот и прошла,
хоть дорожи ей, хоть не дорожи.
Вот и прощайте, вот и ушла
в черное небо – белая жизнь.
Кафе «Иприт»
У несчастливой у любви – как у пташки крылья,
куриная боеголовка и прицел.
Сам навряд ли будешь цел – да в цель фамилию
выпишут нерусскую, типа – «Эпицентр».
Несчастливая любовь, господа курсанты,
невеселая вдова – но зато и не вдова.
А что несчастливая – так ведь я и сам-то…
Она, хоть несчастливая – но зато жива!
У несчастливой у любви – аромат горелого,
гари паровозной, да мильтона свист.
Как Анна свет Аркадьевна имени Каренина
и – Вронский, муж ее. И – машинист.
Несчастливая любовь – верная девчонка,
не изменит, не продаст, кислые готовит щи!
А что несчастливая – это не причем как:
будь она счастливая – ищи ее свищи.
И к несчастной и к любви ходит ухажер, но я
сходства в девках не заметил и родства.
Впрочем, и «проказница», и «прокаженная» —
однокоренные русские слова…
Несчастливая любовь, господа курсанты…
Да будь она счастливая – так собирай потом тела!
Это пусть счастливая ищет адресата,
а наша несчастливая – бац! – уже нашла.
У несчастливой у любви – если вы забыли, я
нить повествования не прерываю ныть,
у несчастливой, ее мать – как у пташки крылья,
ее никак нельзя поймать и крылья отломать.
Несчастливая любовь – караул почетный,
ночью крикнешь: «Караул!» – так вон он, на часах.
А что несчастливая – при чем здесь наши счеты,
а что несчастливая – так ведь я и сам…
Несчастливая любовь – верная девчонка,
не изменит, не продаст, кислые готовит щи!
А что несчастливая – это не причем как:
будь она счастливая – ищи ее свищи.
Маргарита
Мы встретимся в кафе,
где кружевная пыль на пианино,
и старомодны красные диваны,
и дребезжит стаканами буфет.
– Ах, – скажем, – сколько лет…
– Ах, – скажем мы, – привет!
И повторим все снова слово в слово,
встречаясь взглядами и отводя их, словно
не расставались мы с тобой, о нет.
Там, в маленьком кафе,
там, в маленьком кафе…
Там, в маленьком кафе,
что на углу двух улочек и моря,
где ничего не изменилось в этом мире,
лишь пианист немного подшофе…
Где циферка в графе,
счет за мартель, что выпили с тобою,
какие там теперь счета с любовью,
по крайней мере, в этом маленьком кафе?
Так, циферка в графе,
там, в маленьком кафе…
Там, в маленьком кафе,
что на углу Двух дураков и Горя,
нам дела нет до госпитального кошмара
и этой сучки из комендатуры.
Там, в маленьком кафе,
там, в маленьком кафе…
Дождь – по стеклу часов…
Такое, видите ли, настроенье,
войне бы постоять на расстояньи,
или потанцевать на расстояньи
с официантом, что представил счет,
где все наоборот,
где все не так, но так или иначе
пускай судьба себе оставит сдачу
от наших, впрочем, небольших щедрот.
Мы встретимся в кафе,
мы встретимся в кафе.
Там, в маленьком кафе,
где кружева на крышке пианино,
где старомодны красные диваны
и дребезжит стаканами буфет.
– Ах, – скажем, – сколько лет…
Там, в маленьком кафе,
там, в маленьком кафе…
Сегодня у нас понедельник,
И завтра у нас понедельник…
Не то чтобы всех поименно —
но этого помню отдельно.
Уродец
и инородец,
ну а по мне, так красавчик.
Не мог без него обойтись полководец,
гвардейски
победу просравший.
И я, Маргарита, жена мясника,
смотрю из окна на деревья,
на крыши, на галок, на облака…
И кажется мне,
я старею слегка,
наверняка старею…
Сначала – парады гвардейцев,
потом – официальные лица,
не наигравшись в индейцев,
скомандуют крови пролиться.
Потом – поражение либо
победа, что тоже причина
сначала с триумфом прийти инвалидам,
потом возвратиться из плена мужчинам.
И я, Маргарита, жена мясника,
смотрю из окна на деревья,
на трубы, на галок, на облака…
Не то беда, что идут века,
а то беда, что старею…
Вы там сочиняйте не больно —
с женой мясника говорите!
Но только не надо о бойне
рассказывать мне, Маргарите.
Сначала приходят обрывки
слухов про весь этот ужас,
потом не приходят без марок открытки
и нечего прятать от Бога и мужа.
И я, Маргарита, жена мясника,
смотрю на закат, на деревья,
на крыши, на галок, на облака…
Дочь мясника и жена мясника,
да чтоб вы сгорели!
Все время старею, старею
пока
смотрю из окна и старею…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?