Читать книгу "Искатели злоключений. Книга 1"

Проснулся я в пять часов утра от крепкого пинка в затекшую шею.

– Ты что лягаешься?! – прошипел я Пипу, потирая ушибленное место.

– Я не лягаюсь, я удираю, – прошипел он в ответ и запоздало извинился. – Прости, кажется, я слегка задел тебя ногой?

– Можешь этот пинок и так назвать, я не возражаю. А куда, интересно, ты удирал и от кого?

Пип заметно смутился:

– Приснится, понимаешь, всякая ерунда… От господина Ворчайлса убегал, от кого же еще…

– Ты его видел? На кого он похож?

– На чудище лохматое. Зубищи – во! Ручищи – во! – Пип резко развел руки в стороны и ударил правым кулаком в вагонную перегородку, а левым в чемодан.

– Все-таки, в нашем вагоне бегает мышь… – прошептал сквозь сон невероятно чуткий Генрих. Однако вновь не стал подниматься с постели, а только переместился с живота на спину.

– Тихо, всех пассажиров перебудишь! – просипел я в самое ухо размахавшегося кулаками Пипа. После чего по-пластунски выбрался из «застенка» и выглянул в окно. И увидел красивое здание железнодорожного вокзала и огромные золотые буквы над его центральным входом. Читать я уже умел и тогда и потому быстро сложил эти буквы в единое слово: «ПУППЕФЕЛЬД».

– Слезай, приехали! – чуть слышно прохрипел я попутчику и, схватив зубами ручку своего чемоданчика, стал сползать с верхней полки вниз. Пип последовал моему примеру.

То-то был удивлен растяпа-проводник, когда увидел двух прошмыгнувших между его ног ловкачей-пуппетроллей! Оказывается, он вез в своем вагоне парочку «зайцев» и даже не ведал об этом! Но гнаться за нами гнэльф-проводник не стал: во-первых, что сделано – то сделано, а, во-вторых, состав отправлялся через минуту дальше в рейс, и не хватало только бедному разине застрять в чужом городе из-за каких-то юных малюток в странных цирковых одеждах. Проводник погрозил нам вслед указательным пальцем правой руки и скрылся в тамбуре. А мы, волоча чемодан и сумку, быстренько обогнули здание вокзала и вскоре оказались на широкой площади.

– Куда теперь? – спросил меня Пип. Наверное, он решил, что я самый умный из нас двоих и знаю ответы на все вопросы.

Пришлось пожать плечами и, растягивая слова, многозначительно пробубнить:

– Ну, разумеется, в пансион к Ворчайлсу… Там угостят нас для начала завтраком, а уж потом возьмутся сдирать семь шкур…

– Мама сказала, что я буду там грызть какой-то гранит… Ты когда-нибудь грыз гранит, Тупси?

– Наверное, твоя матушка имела в виду «гранит науки». Мой дядя Кракофакс тоже иногда о нем твердил, но я пока не придавал его словам большого значения…

– Теперь придется придать! – вздохнул Пип и переложил свою сумку из правой руки в левую.

Я проделал тоже самое с чемоданом, и несколько раз сжал и разжал затекшую кисть.

– Вещей в чемодане кот наплакал, а пальцы уже онемели, – пожаловался я своему новому приятелю. – Если мы пойдем в «Незабудку» пешком, то наверняка останемся без рук!

– А то и без ног, – поддакнул мне Пип и, заметив на краю привокзальной площади одинокое такси, бросился к нему. Я поспешил за ним следом.

Таксист, седобородый пуппетролль в красивой форменной фуражке, выслушав нас через открытое переднее окошко своего «вольфвагена», перекривил недовольно рот и нехотя процедил сквозь зубы:

– Так и быть, садитесь… Но заплатите двойную плату!

– Почему двойную? – дружно переспросили мы.

– Потому что от вашего Ворчайлся никто не ездит на такси. От него только сбегают!

И громко рассмеявшись над собственной незатейливой шуткой, таксист-пуппетролль распахнул перед нами заднюю дверцу машины.

Мы думали, что пансион «Незабудка» представляет из себя какой-нибудь двух или трехэтажный домик, прилепившийся к своим соседям на одной из тихих улочек Пуппефельда. Но оказалось, что мы ошибаемся: «школа для юных балбесов-Пуппетроллей» размещалась в десятке разных по величине строений, и весь этот огромный комплекс прятался далеко за городом в темном сосновом бору за высоченной стеной, возведенной из бетонных плит и покрашенных зеленой – наверное, для маскировки! – краской.

Подъехав к воротам, седобородый таксист торопливо открыл нам дверцу машины и почему-то испуганно прошептал:

– Быстро выметайтесь отсюда, мелюзга! Доехали – и слава Богу!

– Кажется, я заплатил вам за нас обоих, – обиженно проговорил Пип и нехотя стал вылезать из уютного «вольфвагена». – Причем двойную плату, должен вам заметить!

– Знаю, что заплатил, иначе бы я вас и не привез, – проворчал уже чуть мягче сердитый водитель. – Ваш господин Ворчайлс обожает приставать ко всем с нравоучениями, а у меня нет никакого желания их выслушивать!

– У меня тоже, – вздохнул Пип и окончательно выполз из машины. Следом за ним выбрался наружу и я.

– Ничего, не горюйте, – утешил нас на прощанье подобревший внезапно седобородый таксист. – Пуппетролль, не нюхавший, почем фунт лиха, не пуппетролль!

И он, резко нажав на газ, стрелой помчался от ворот пансиона в спасительную гущу леса. А мы, подхватив свои скромные пожитки, медленно побрели по асфальтированной дорожке к самому высокому зданию под красной черепичной крышей.

Несмотря на то, что мы прикатили в «Незабудку» в шесть часов утра, господин Ворчайлс уже сидел в своем кабинете и усердно трудился: перелистывал классные журналы и выискивал к чему бы там придраться. Увидев нас, возникших на пороге словно привидения, он с трудом оторвал рыжеволосую и круглую, как биллиардный шар, голову от очередного журнала и, близоруко прищурившись, вгляделся в странных пришельцев.

– Почему без стука? – спросил он наконец, нарушив мертвую тишину.

– Мы постучали, – ответил Пип.

И он не соврал: я действительно трижды ударил кулаком в дубовую дверь. Правда, очень робко и очень тихо.

– Значит, я оглох. Только этого мне и не хватало! – Рыжеволосый пуппетролль выскочил из-за стола и забегал по кабинету, заламывая руки, словно плохой актер в плохом театре. – Теперь мне придется лечиться, проходить всякие процедуры, возможно, меня даже уложат в больницу!.. А на кого я оставлю пансион, заботу о воспитании подрастающего поколения? Кто будет отныне прочищать вам мозги?!

– Да уж найдутся желающие… – пробурчал я чуть слышно.

Однако мои слова были чутко уловлены «оглохшим» Ворчайлсом.

– Боже мой! – воскликнул он, еще сильнее заламывая кисти рук и закидывая голову куда-то назад, на спину, словно петух, собирающийся вот-вот закукарекать. – Какое непонимание проблем воспитания! Учить берутся все, да только не всем это умение отпущено!

– Золотые слова… – прошептал Пип. И по его глазам я понял, что мой друг готов уже сейчас удрать из пансиона «Незабудка».

Внезапно Ворчайлс оборвал свой трагический монолог и, расцепив побелевшие пальцы, обалдело уставился на нас обоих.

– Черт возьми, – сказал он, – кажется, я слышу ваши дурацкие перешептывания… А если я их слышу, значит, я не оглох… Значит, с ушами у меня все в порядке! – заорал он, не скрывая своей несказанной радости.

– Поздравляем, – поклонился Пип, уже прошедший дома начальный курс хороших манер, – мы очень рады за вас…

– Спасибо, спасибо, ребятки! – господин Ворчайлс усадил меня и Пипа на мягкие стулья и сам присел на один из них. – Ну, рассказывайте: кто вы и откуда?

Пип назвал свое имя и протянул хозяину «Незабудки» сопроводительное письмо, которое написали его родители, и конвертик с деньгами. Мне же пришлось расплачиваться за жадность дядюшки дополнительным унизительным расспросом.

– Значит, у вас, юноша, нет ни рекомендательного письма, ни денег, чтобы заплатить за обучение? – произнес господин Ворчайлс после того, как я сообщил ему об этом печальном факте. – Боюсь, что я не смогу включить вас в список наших воспитанников…

– Что ж, тогда я вернусь к дяде в Гнэльфбург, – вздохнул я, стараясь придать своему вздоху оттенки грусти и сожаления. Но у меня это очень плохо получилось, и Ворчайлс уловил вместо них нотки радости и облегчения. Наверное, это его здорово задело, потому что он тут же стал вдруг очень серьезным и, положив мне на колено свою, покрытую веснушками и рыжими волосками, руку, проникновенно сказал:

– Ничего, юноша, не расстраивайтесь, мы что-нибудь придумаем… Впрочем, кажется, я уже придумал: мы зачислим вас в пансион за казенный счет. Должны же пуппетролли помогать пуппетроллям!

Ворчайлс весело рассмеялся, хлопнул меня ладонью по коленке и встал со стула:

– Поздравляю вас, господа воспитанники! Надеюсь, мы будем дружить! А теперь марш в соседний корпус, найдете там господина Апфеля – он вас пристроит в какую-нибудь комнату и объяснит наши правила. Кыш, не мешайте мне работать!

И он снова уселся за письменный стол и погрузился в изучение классных журналов. А мы с Пипом побрели на поиски господина Апфеля.

– Вам повезло, сорванцы, – сказал нам старший воспитатель Густав Апфель, когда мы разыскали его в спальном корпусе и объяснили кто мы такие и зачем пожаловали в «Незабудку». – Все комнаты уже заняты и нет ни одной свободной кровати. Придется мне поместить вас в бывшей кладовке, а вместо кроватей выдать надувные походные матрасы. Там, конечно, тесновато, но вы же не собираетесь скакать из угла в угол или устраивать танцы и праздничные гулянья?

– Нет, господин Апфель, не собираемся… – Пип явно поскучнел, услышав такую новость, и старший воспитатель поспешил его успокоить:

– Ну-ну, мальчик, не вешай нос! Это – БЫВШАЯ КЛАДОВКА, сейчас в ней нет ни посторонних вещей, ни продуктов, ни, даже, крыс. Там ничего нет!

– Теперь будем мы… – пробубнил Пип.

– Зато вдвоем! – быстро и бодро добавил я.

Господин Апфель показал нам «нашу комнату», вручил обещанные матрасы и постельные принадлежности и, перед тем как уйти, строго сказал:

– Мойтесь, чистите зубы и в семь ноль-ноль будьте в столовой. Кто опоздает, тот останется без завтрака.

– А после завтрака можно немного поспать? – спросил Пип, сладко зевая. – В дороге мы не очень-то выспались!

– Нет, – отрезал Густав Апфель, – после завтрака начнутся занятия. Первый урок – «Хорошие манеры».

– Зачем пуппетроллям знать хорошие манеры? – удивился я. – Мы приехали сюда учиться делать пакости!

– Не зная толком, что хорошо, а что плохо, вы будете путаться и иногда совершать благородные поступки. А это позор для пуппетроллей! Только выучив правила хорошего тона, вы сможете их ловко обходить и нарушать. Испытывая при этом…

Старший воспитатель «Незабудки» не договорил и многозначительно посмотрел на меня и Пипа, ожидая от нас верного ответа. И он не замедлил ни на секунду.

– … чувство глубокого удовлетворения! – гаркнул Пип и вытянулся перед наставником по стойке «смирно».

– Правильно, мальчик, – улыбнулся господин Апфель, – из тебя, кажется, выйдет толк!

Он покосился на меня и проговорил, гася на лице улыбку:

– Учись у своего товарища, Тупсифокс. Кое-какие правила Пуппетролльской жизни ему, как я вижу, уже известны. Надеюсь, и в твою пустую головку западут какие-нибудь знания.

– Надеюсь, господин Апфель! – отчеканил я так же громко, как мой дружок. – «Надежда умирает последней!» – как говаривал мой дядюшка Кракофакс. Если мне что-то в голову западет, то обратно уже не выпадет!

И я оказался, в общем-то, прав: многое из того, что нам втолковывали в пансионате, я запомнил надолго, может быть, на всю жизнь. Особенно эти дурацкие правила хорошего тона и уроки «изысканной речи», которыми нас пичкали все первое полугодие. Но об этом – чуть позже.

В спешке – вы, наверное, помните, как быстро выставил меня за дверь мой дядюшка? – я забыл положить в чемодан зубную щетку и пасту. Да если бы я и вспомнил о них тогда, то вряд ли мне удалось бы это сделать: зубная щетка у нас с дядюшкой была у каждого своя, зато тюбик с пастой имелся всего лишь один-единственный, да и тот наполовину пустой: выглядит солидно, а толку никакого.

Впрочем, я отвлекся. Тем более что зубы чистить мне все равно пришлось: у Пипа оказался тройной запас этого добра, и он щедро со мной поделился.

С блестящими от пасты «Айголд» зубами и сверкающими от голода и любопытства глазами мы с моим приятелем вступили в огромный зал с приятной для наших сердец табличкой над входом: «СТОЛОВАЯ». За многими столами уже сидели юные пуппетролли и уплетали свои завтраки. Взяв у дежурных помощников повара подносы со своими порциями, мы двинулись на поиски свободных местечек. И вскоре их обнаружили: за одним из столов сидели только два пуппетролля, а два других стула – за каждым столом размещалось по четыре воспитанника, – были свободны.

– Здесь не занято? – на всякий случай спросил я толстяка в джинсовой курточке и в таких же брюках. И поставил поднос на краешек стола.

– Швободно-швободно, – прошамкал толстяк, не отрываясь от еды ни на секунду.

А его товарищ, такой же толстяк, но только чуть-чуть похудее, добавил, обращаясь к Пипу:

– Шадишь, штул швободный.

Мы сели и молча стали метать за обе щеки то, что было у нас на тарелках. Наши пухлые соседи некоторое время с интересом наблюдали за нами, но вскоре один из них не выдержал и спросил:

– Сколько суток вы не ели? Трое? Четверо?

Я охотно ответил:

– Со вчерашнего вечера.

Толстяки дружно улыбнулись:

– Тогда вы нам подходите! Мы уважаем хороших едоков!

Мальчишка-пуппетролль в джинсовом костюме вытер ладошки о салфетку и протянул нам руку:

– Меня зовут Ростбиф. А моего дружка – Лангет.

Он кивнул на пухлого соседа в зеленом костюмчике и поинтересовался:

– А вас как зовут?

Мы с Пипом назвали свои имена и, продолжая доедать то, что еще оставалось на наших тарелках, принялись расспрашивать новых приятелей о порядках в здешнем заведении. Нам повезло, узнай мы все чуть пораньше – у нас наверняка испортился бы аппетит. А так все обошлось: мы успели и позавтракать, и пополнить свои представления о пансионе «Незабудка». Увы, эти представления оказались не очень-то радостными. В «школе для юных балбесов» действительно любили спускать с воспитанников семь шкур. За любую провинность, а иногда и просто так – для профилактики, из одного только пуппетролльского вредного характера!

В том, что нас не обманули, а сказали чистую правду, мы сумели убедиться через каких-нибудь полчаса. Первый урок, на который мы с Пипом угодили, назывался «Правила хорошего тона», и вела его солидная гнэльфина, специально приглашенная на эту работу откуда-то чуть ли не из-за моря. Звали гнэльфину мадам Брюле.

Задержавшись немного в своей комнате-кладовке – нужно было, оказывается, каждый раз сворачивать матрасы и убирать их вместе с подушками и простынями в шкаф! – Пип и я ворвались следом за своими друзьями Ротсбифом и Лангетом в класс. И были остановлены на пороге громким окриком:

– Куда? Да еще без стука?!

Мы посмотрели на рычащую гору в пышном сиреневом платье, восседающую за учительским столом, и, честно скажу, слегка перепугались.

– Мы учиться… – пролепетал Пип. – Правилам хорошего тона…

– Тогда научитесь не опаздывать! – рявкнула снова сиреневая гора и, открыв какую-то тетрадочку, взяла в пухлую ручищу авторучку. – Ваши имена? После занятий помоете парадную лестницу!

Мы поняли, что здорово вляпались, однако спорить с мадам Брюле не стали, а покорно назвав свои имена, поплелись к свободному столику.

– Куда?! – снова зарычало сиреневое чудовище. – Сейчас займемся практикой! А ну, выметайтесь из класса и войдите в него как положено!

Вылетев пулей в коридор, мы с Пипом серьезно задумались.

– А как положено правильно входить в класс? – спросил я у приунывшего приятеля. – Спиной вперед что ли?

– Мадам Брюле сказала, что мы вошли без стука, – напомнил мне Пип.

– Точно! – обрадовался я. – И как это у меня из головы выскочило!

И я от души бумкнул три раза в дверь кулаком. Но ответа никакого не услышал и тогда, приоткрыв слегка одну дверную створку, просунул в комнату нос и спросил:

– Можно?

На что сиреневая туша с наслаждением ответила:

– Нельзя! Скройся и повтори попытку!

Я послушно нырнул обратно в коридор и уставился на своего дружка:

– По-моему, я громко постучал! Неужели она не слышала?

– Наверное, слышала, – неуверенно проговорил Пип. – Просто она капризничает!

– Что ж, кулаков мне не жалко, еще постучусь. – И я с удвоенной силой забарабанил в дверь.

Но разрешения войти не дождался снова и вторично просунул нос в классную комнату:

– Гхм… Я стучал, но вы молчите… Можно нам войти, в конце концов?

– Нельзя!! – с еще большим удовольствием произнесла мадам Брюле. – Нельзя!!

И, видимо, сжалившись над нами, после небольшой паузы добавила:

– Если вам не отвечают на ваш стук, нужно немного подождать и снова постучаться. Вдруг в первый раз вас не услышали? Выйди и повтори все сначала, Тупсифокс!

– Но это будет уже третий стук! – пискнул я и исчез за дверью. – Колоти теперь ты! – сказал я Пипу, оказавшись вновь в коридоре. – Я все пальцы себе отбил!

Мой приятель робко прикоснулся к дверной створке своим кулачком, и тут же мы услышали воркующий бас: – «Да-да, войдите!».

Мы вошли.

– А где ваше «можно?»? – довольно спокойно поинтересовалась у нас мадам Брюле.

– Можно? – как попугай, прочирикал Пип.

– Да-да, можно! – отозвалась сиреневая туша. И мы снова увидели блестящую авторучку в ее толстой огромной лапище. – За неумение входить в класс помоете и на черном входе лестницу. – Она быстро сделала какие-то пометки в своей тетрадочке и снова посмотрела на нас с нескрываемой радостью. – По-моему, мальчики, вы еще что-то забыли сделать?..

Мы с Пипом переглянулись.

– Да мы только что приехали в «Незабудку»! – не выдержал я и весь побагровел от негодования. Я всегда багровею, когда меня крепко достанут – такая у меня натура. – Какие могут быть у новичков дела?!

– Вы забыли поздороваться, – напомнила нам гнэльфина, способная дать по вредности сто очков вперед любому Пуппетроллю.

– Здравствуйте! – дружно гаркнули мы с Пипом.

И тут же услышали недовольный и даже немного обиженный бас нашей мучительницы:

– Что вы имели в виду, сказав «здравствуйте»?

– Ничего, мы просто поздоровались… – прошептал Пип, не догадываясь о том, что мадам Брюле поняла наше простое приветствие несколько превратно.

– А-а… Ну, то-то… – Сиреневая громадина склонилась снова над тетрадкой и что-то в ней нацарапала похожей на маленький шприц авторучкой. – Помоете заодно и коридор на первом этаже – ничего с вами не случится!

– За что?! – ахнул я, не выдержав таких изощренных издевательств. – Мы же поздоровались!

– Нужно было сказать «Доброе утро!», – криво усмехнулась мадам Брюле. – И еще кивнуть головой.

– Я кивнул, – торопливо пискнул Пип.

– Молодец, поздравляю с первым успехом! – Противная вредина положила авторучку на стол и откинулась слегка на спинку стула. – Садитесь, вы и так отняли у меня и у класса много времени. А это очень невежливо с вашей стороны!

Второй урок снова вела мадам Брюле. Но на этот раз Пип и я ей не подставились: едва прозвенел звонок, как мы оба уже сидели за столами на своих местах и терпеливо ждали, когда усядутся все остальные и в класс вплывет наша строгая учительница.

Тема занятий сегодня выпала, наверное, самая дурацкая из всех, какие только можно придумать: «Правила сидения, вставания, стояния и ходьбы». На втором десятке жизни меня начнут учить ходить и стоять! Да если бы одно это, а то еще будут обучать сидеть и вставать! Я хотел перемигнуться с Пипом, но когда взглянул на него, то понял, что ему не до веселья; мой друг сидел весь понурый и смотрел в одну точку – в широкую спину толстяка Ростбифа. «Наверное, думает о предстоящем мытье полов, – догадался я и печально вздохнул. – Но об этом лучше не думать: неприятности легче переживать, когда голова занята другими вещами».

Словно отгадав мои мысли, мадам Брюле решила отвлечь Пипа от грустных размышлений.

– Пип! – сказала она и внимательно посмотрела на моего друга.

Бедняга медленно потянулся вверх.

– Прекрасно! – обрадовалась учительница. – Не прошло и двух минут, а ты уже не сидишь, а стоишь! Прекрасно! – Мадам Брюле окинула оценивающим взглядом тщедушную фигурку юного пуппетролля и после небольшой паузы произнесла: – Тебе сколько лет? Сто? Двести? Триста?

– Двенадцать… – выдавил из себя Пип.

– Не может быть! Судя по твоей сгорбленной спине, тебе не меньше двухсот! Ну, хорошо: не меньше ста пятидесяти!

Пип напрягся и слегка выпрямился.

– Да ты у нас помолодел! – радостно воскликнула мадам Брюле. – Больше сотни годков тебе теперь не дашь!

Пип поднатужился и, сбросив с себя груз тяжких переживаний, выпрямился еще чуть-чуть.

– Чудеса! Ну, просто чудеса! – всплеснула ручищами заморская мучительница. – Наверное, ты знаешь секрет какого-нибудь эликсира молодости? Поделись рецептом, пожалуйста, с нами, Пип, мы очень тебя об этом просим!

Но мой друг решил таить глубокое молчание. Вытянувшись словно телеграфный столб, он стоял и слушал издевательские речи мадам Брюле. Наконец той надоело молотить языком, и она устало сказала:

– Садись, Пип. Ставлю тебе «3» с двумя минусами.

– Минус на минус дает плюс, – вспомнил вдруг ни с того ни с сего толстячок Ростбиф и сообщил об этом всему классу.

– У нас не урок математики! – взвизгнула сердитая гнэльфина. – Встань, Ростбиф, и выйди к доске!

Наш новый приятель выбрался, пыхтя, из-за стола и поплелся на «голгофу». Но на полпути к ней был остановлен громким окриком:

– Кто так ходит, Ростбиф?! Питекантроп или молодой пуппетролль?!

– Я так хожу, мадам Брюле, – спокойно ответил добродушный ученик. – Мне так удобно, вы не волнуйтесь!

– Нет, я буду волноваться! Моя обязанность – научить вас правильно ходить! Почему ты так сильно наклоняешься вперед при ходьбе, Ростбиф? Словно что-то вынюхиваешь, как собака-ищейка? И зачем так яростно размахиваешь руками? Ты же не на лыжной прогулке!

Ростбиф пожал плечами:

– Не знаю, мадам Брюле. Они у меня сами размахиваются. Просто не соображу, что мне с ними делать!

– Оторви и выброси, – посоветовал ему шепотом Лангет.

Но Ростбифу такой совет не понравился. В некотором замешательстве он посмотрел сначала на свою левую руку, потом на правую и неуверенно проговорил:

– Я попробую их попридержать. А если они начнут снова мотаться из стороны в сторону, я засуну их в карманы!

– Только этого не хватало! – ахнула мадам Брюле и даже слегка побледнела. – Держать руки в карманах – это верх неприличия!

– Ого, да наш Ростбиф, кажется, достиг определенных вершин! – прошептал, оборачиваясь ко мне, ехидный Лангет. – Он – настоящий пуппетролль!

Мадам Брюле открыла свою заветную тетрадку и что-то в нее торопливо записала. После чего весело сообщила Ростбифу:

– Присоединишься к Пипу и Тупсифоксу. Мыть полы на двух лестницах и в коридоре, пожалуй, многовато для двоих. Составишь им компанию. А теперь можешь садиться: отдыхай, Ростбиф!

И, не дожидаясь, когда несчастный страдалец доковыляет до своего места, это чудовище взялось за очередную жертву. Ею оказался Лангет!