Текст книги "Москва Первопрестольная. История столицы от ее основания до крушения Российской империи"

Самозванец на троне

Восстание москвичей против Лжедмитрия началось утром 17 мая 1606 года. Было убито 1700 поляков и разграблены их дома. Труп убитого Лжедмитрия три дня пролежал на Красной площади, после чего его похоронили на Кулишках у «Божьего дома» (богадельни). Вскоре после этого ударили морозы, и суеверные москвичи, испугавшись, что сама земля не приняла тело еретика и чернокнижника, потребовали вытащить его из земли. Прахом Лжедмитрия зарядили пушку и выстрелили на запад – в ту сторону, откуда он пришел.

– Васильич! Васильич! – изо всех сил кричал высокий длинноволосый человек в темно-малиновом плаще и широкополой шляпе со страусовым пером.

Лжедмитрий I (умер в 1606 году)

Осанистый боярин, одетый в парчовое платье и горлатную шапку, искусно лавировал между бесчисленными лужами, покрывавшими улицы Москвы после недавнего дождя, точно не слышал окриков и продолжал свой путь. Убедившись в этом, преследователь подобрал полы своего плаща и в несколько прыжков нагнал боярина.

– Здравствуй, Васильич, – продолжал он на ломаном русском языке. – Не карашо забивать старий приятеля…

– Здорово, Чарльзушка. А мне и невдомек, что это ты кричишь. Да и откуда же ты взялся? В Архангельск, баяли, уехал, а ты в Москве.

– В Арханкельск, – подтвердил Чарльз Диксон, один из английских послов, являвшихся к Борису Годунову и ни с чем отосланных назад. – В Арханкельск вислал царь Борис, а царь Дмитрий велел обратно возвращаться. Какой такой Дмитрий? У Бориса син Федор бил?..

– Бил, бил, – передразнил Васильич англичанина, – да вышел весь. Весь род Борискин на нет свели, одна только царевна Ксения в живых осталась, да и ту не сегодня завтра постригут. Дмитрий у нас теперь на царстве, Иванович. Вот кто!

– Какой такой?

– А вот прочти. Ведь грамотен по-нашему, – и осанистый боярин указал своему спутнику на большой кожаный квадрат, прибитый на тесаный забор.

На коже, покрытой крупной скорописью, было написано уж слишком много, и потому англичанин благоразумно начал с середины.

«…Вы думали, – прочел он в воззвании, – что мы убиты изменниками, и когда разнесся слух по всему государству Русскому, что по милости Бога мы идем на православный престол родителей наших, вы, бояре, воеводы и всякие служебные люди, по неведению стояли против нас, великого государя. Я, государь христианский, по своему милосердному обычаю гнева на вас за то не держу, ибо вы так учинили по неведению и от страха…»

Убийство царевича Дмитрия. Художник Н. Соколов

Далее в грамоте было сказано, что Дмитрий идет с сильной ратью и русские города челом ему бьют. Напоминалось о несправедливостях Бориса, и обещались разные льготы. А в самом конце грамоты не обошлось и без угрозы: «…..А не добьете челом нашему царскому величеству и не пошлете просить милости, то дадите ответ в день праведного суда и не избыть вам от Божья суда и от нашей царской руки».

– А дальше что? – спросил англичанин, переводя взгляд с забора на своего спутника.

– Вестимо что. На Лобное место Шуйского позвали. Он, чай, разыскивал, когда царевича извели. Шуйский стал говорить народу: «Борис послал убить Дмитрия-царевича, но царевича спасли, а погребен вместо него сын угличского попа». Ну, там уж пошло такое, что прости Господи! Федора Борисовича просто с трона сволокли, царские терема разграбили, Федора с матерью и вовсе извели, а царевну Ксению под стражу посадили.

– Так. А ты куда это идешь?

– Встречать его, милостивца нашего. Сегодня в Москву приезжает. Не хочешь ли со мной, Чарльзушка? По дружбе проведу.

Англичанин поднял голову, посмотрел на солнце и дал свое согласие. Боярин пошел вперед, по-прежнему перепрыгивая через сверкающие на солнце лужи, а английский посол довольно умело подражал ему.

День был теплый и даже жаркий, ни облачка на небе. Улицы, заборы, крыши и колокольни кишели народом в пестрых праздничных одеждах. Все напряженно всматривались вдаль, ожидая, что вот-вот покажется торжественный поезд царя Дмитрия.

Ждать пришлось недолго. Ни одной крупной ссоры еще не успело произойти в толпе, как загремели трубы, зарокотали барабаны и в Москву вступили, сверкая латами, польские полки. Затем бесконечной вереницей, по двое в ряд, шли стрельцы. За ними следовали раззолоченные царские кареты, за которыми ехали бояре в кафтанах, шитых жемчугами и прочими самоцветными камнями. Позади них шли музыканты русского войска, оглушительно гремя бубнами. Дальше виднелись над шествием парчовые хоругви, за ними – духовенство с образами, крестами и Евангелием. Наконец на белом аргамаке появился тот, кого Москва встречала как своего законного царя.

Одеяния его поражали такой роскошью, что даже царедворцы, привыкшие к торжественным приемам послов из чужих стран, когда московские государи любили окружать себя особой пышностью, и те были поражены и одобрительно шептались между собой. А народ, очнувшись от оцепенения, разразился приветственными криками:

– Вот он, наш батюшка-кормилец!

– Здравствуй, отец наш, государь всероссийский! Даруй тебе Боже многие лета!

– Солнышко ты наше! Взошло ты над Русской землей!

Так приветствовал народ Дмитрия. А он, слегка кивая головой, громко отвечал толпе:

– Боже, храни мой народ! Молитесь Богу за меня, любезный и верный мой народ!

Шествие медленно двигалось вперед, и едва только ступило на Москворецкий мост, как налетел такой ужасный вихрь, что всадники едва усидели на своих испуганных конях. Легкое замешательство прошло, и царский поезд был уже в Китай-городе, перед глазами всех открылся Кремль…

Завидев его, Дмитрий зарыдал, снял шапку с головы, перекрестился и воскликнул:

– Господи Боже, благодарю Тебя! Ты сохранил меня и сподобил узреть град отцов моих и народ мой возлюбленный.

Слезы умиления текли по щекам царя, плакал и народ, радостно гудели колокола кремлевских церквей.

Чарльз Диксон довольно основательно рассмотрел нового повелителя Руси. Он не отказался бы поглядеть на него и поближе, чтобы, возвратясь на родину, отдать подробный отчет не только в прямой цели своего посольства, но и в том, как должно отнестись к новому царю.

– Васильич, – обратился он к своему руководителю, – куда теперь пойдет царь Дмитрий?

– Должно быть, в Архангельский собор. А что?

Самозванец в Архангельском соборе.

Художник Р Вейдеман

– Пойдем и мы.

– Пойдем. Встанем в сторонке и поглядим на него.

Придя к этому решению, собеседники обогнали царский поезд и, миновав лобное место и крепостную стену, со вздохом облегчения вступили под сумрачные своды храма. Васильич снял свою горлатную шапку и отер вспотевший лоб. Англичанин, поплотнее завернувшись в плащ, надвинул шапку на глаза и будто замер, прислонясь к сырой стене.

Ждать им пришлось недолго. Только их глаза после яркого дневного света успели освоиться с полумраком, царившим здесь, как у главного входа раздались голоса, звон сабель, и Дмитрий со своей свитой вошел в собор. Он уверенно, ни минуты не колеблясь, точно человек, много раз бывавший здесь, направился к гробнице Ивана Грозного и, припав к ней, горько зарыдал. Мягкосердечный Васильич не выдержал и тоже всхлипнул, а Чарльз Диксон стал напряженно всматриваться в лица бояр из царской свиты, точно надеясь прочесть на них ответ на занимавший его вопрос…

Вот, почти рядом с Дмитрием стоит Шуйский, опустив глаза. Тонкие его губы сжаты, но по временам дрожат, и тогда презрительная усмешка, точно зарница, пробегает по красивому лицу. Это и понятно, он сверг с престола Федора, он же передал державу Годунова теперешнему повелителю Москвы. Немудрено, что умный царедворец, как на марионетку, взирает на нового русского царя. Почти то же читает англичанин и на лице другого, неизвестного ему боярина. Седой и сгорбленный старик с болезненной тоской глядит на Дмитрия и точно сравнивает его небольшую, слабую фигурку с царями, кого он знал когда-то и которые спят теперь непробудным сном под тяжестью своих гробниц. Другой старик, но уже не русский, а поляк в богатом кунтуше, стоит рядом с ним и слушает, что ему говорит товарищ. А у самого глаза прищурены, седые длинные усы дрожат, и ясно видно по его лицу, как глубоко он презирает и того, кто молится теперь перед гробницей Ивана, и тех, кто согласился признать самозванца своим царем. По отношению к Дмитрию это даже не презрение, а какая-то непонятная брезгливость, которой не может преодолеть в себе старый поляк. И только один боярин, хотя и в богатой турской шубе, но со скуластым и пронырливым лицом приказного подьячего, кажется, вполне доволен всем. В его острых чертах лица, в клочковатой козлиной бороденке англичанин ясно читал фразу, написанную на языке, одинаковом для всех народов и стран: поживимся при этом, поживимся и при другом.

– Некарашо, – шепчет Чарльз Диксон на ухо Васильичу.

– Неладно, – отвечает тот.

А над Кремлем гудят колокола, ликует и шумит московский народ, приветствуя царя Дмитрия, грядущего на трон своих отцов.

* * *

В Кремле, над самым скатом к Москве-реке, высится новый нарядный дворец царя Дмитрия Ивановича. Он выстроен из дерева, но убран с неслыханной роскошью. На окнах красуются вышитые золотом занавески, столы и скамьи покрыты дорогими парчовыми скатертями и покрывалами, стены обтянуты коврами и драгоценными персидскими тканями. Дверные замки сделаны из червленого золота, печки, сложенные из зеленых изразцов, обведены серебряными решетками, сени сплошь заставлены серебряной утварью, столовая украшена серебряной и золотой посудой. Но сам царь держится просто, выходит на крыльцо, принимает прошения, расспрашивает каждого о его нужде.

Сегодня царь решил прокатиться за город, чтобы рассеяться и взглянуть на потешную крепость, которую он велел построить для забавы и упражнения в военном деле. Его расстроили жалобы на поляков, которые обижают в городе прохожих, ведут себя дерзко. Царь обещал принять меры и усмирить их. Затем дьяк, докладывая дела, не сумел угодить ответом, и царь вспылил, ударил его палкой, правда быстро опомнился. Но один из царских любимцев опять вывел его из себя, сообщив о доносе, в котором неведомый доброжелатель сообщает, что на жизнь царя составляется заговор. Самозванец оборвал его на полуслове, рассердился, сказал, что терпеть не может доносчиков. Он старается облегчить жизнь народа. Разве могут быть люди, желающие его смерти?..

Восстание против Лжедмитрия

У боярина Василия Шуйского – тайное совещание. Собрались богатые московские купцы, начальники псковского и новгородского отрядов, стоящие под Москвой и назначенные идти на татар, знатные бояре: князь Голицын и князь Куракин. Шуйский держит перед ними длинную речь. Пора наконец освободить Русскую землю от дерзкого выскочки, называющего себя Дмитрием. Настоящий Дмитрий умер в Угличе, и Василий Иванович Шуйский своими глазами видел его мертвым. Нынешний царь – самозванец, расстриженный беглый монах, известный своим дурным поведением. Он перевернул всю русскую жизнь, не признает обычаев, установленных веками. Женился на польке, привел поляков в Москву, скоро раздаст им всю казну, а затем пожалует русских людей им в неволю. Надо срубить дурное дерево, иначе дорастет до небес и погубит Московское государство.

Все слушают с большим сочувствием и стараются прибавить что-нибудь от себя. Какую смуту внес этот царь! Полякам не хватает уже квартир, и селят их в домах у русских. Они привезли с собой для чего-то много оружия. По улицам, словно это не Русь, а Польша, беззаботно расхаживают католические ксендзы и монахи. Лютеране тоже обласканы царем и собираются строить в Москве свой храм.

Бояре мечтают о власти, новгородцы и псковичи не желают идти проливать свою кровь, купцы опасаются, что поляков уже набралось до шести тысяч, и того и гляди, они кинутся грабить лавки. Но есть один важный вопрос, которого все избегают, чтобы не перессориться. Кто будет царем, если самозванца удастся убить? С надеждой поглядывают купцы на Василия Шуйского. Вот желанный и угодный царь. В его огромных вотчинах занимаются шубным промыслом, и потому он ведет дела с московским купечеством, будет стоять за них горой. Шуйский понимает их без слов, московские торговые люди – его главная опора, они помогут взойти на русский престол.

Конец мая. Весенняя ночь близится к концу. Вдруг – гул набата. Дмитрий вскакивает с постели. Вся Москва просыпается. Пожар?.. Заговорщики торопятся объяснить поднятую ими тревогу и отвлечь народ: «Литва! Бейте Литву – она злоумышляет против царя!» Народ с яростью набрасывается на поляков.

Рассветает. Медленно и торжественно, с крестом в руке въезжает в Кремль Василий Шуйский. Заговорщики ломятся в царский дворец. Заранее они распустили преданную самозванцу стражу. Названный царем Дмитрием самозванец наконец понимает, в чем дело. Он мужественно сопротивляется, но все его защитники перебиты, и спасения надо искать в бегстве. Выскочил в окно, но неловко упал, и, ушибленного, с разбитой ногой, заговорщики влекут его обратно во дворец. Народ уже хлынул в Кремль, он пока воображает, что бояре казнят злодея, напавшего на царя, но если узнает правду, тогда кинется спасать Дмитрия.

Последнее утро Лжедмитрия

Пора кончать, но прежде надо, чтобы этот неведомый пришелец из Польши признался в своем самозванстве. Его терзают, глумятся. «Кто ты? Кто твой отец? Откуда ты родом?» – звучат отрывистые грозные вопросы. И среди гула набата, народного гула, доносящегося с площади, ругательств и насмешек заговорщиков слышится тихий шепот умирающего: «Я царь ваш и великий князь Дмитрий, сын царя Ивана Васильевича…..»

Патриарх Гермоген

Священномученик Гермоген (Ермоген) был прославлен в лике святых 12 мая 1913 года. На торжествах, состоявшихся в Москве, присутствовал сонм православных иерархов, насчитывавших более двадцати русских архиереев. Прославление угодника Божия ознаменовалось служением божественной литургии в Успенском соборе Кремля, где и доныне покоятся святые мощи патриарха Гермогена.

Москва догорала. Черный удушливый дым тяжелой тучей низко повис над обуглившимися останками Белокаменной. И только стены Кремля и Китай-города гордо высились среди руин. За кремлевскими стенами нашли себе убежище трусливые полонители Москвы – поляки во главе со своим воеводой Гонсевским.

Целый день на улицах города шла резня между поляками и русскими. Поляки, поджегшие Замоскворечье и Белый город, отчаянно отбивались от русских, уступая им после страшной бойни пядь за пядью московской земли. А русские напрягали все силы, чтобы истребить остатки ненавистных ляхов. Но стены Кремля и пожар выручили поляков. Под тревожные звуки набата, несшиеся из Замоскворечья, поляки поспешно закрывали кремлевские ворота, выставляли стражу на стенах и башнях.

– Успели захватить Гермогена? – раздался зычный голос Гонсевского. – Если не успели, спешите, не оставляйте его с русскими.

Приказание передавалось по рядам, и у всех поляков на лицах была тревога. Но вскоре безумной радостью засветились их глаза.

– Гермоген взят, – услышали они доклад воеводе. – Приказывай, как поступить с ним.

Довольная улыбка осветила сумрачное лицо польского пана, и он отдал приказание.

Патриарх Гермоген и бояре.

Художник С.М. Зейденберг

Да, видно, дорого ценили поляки российского патриарха Гермогена в «злое лихолетье 1611 года»!

Лихолетьем называли Смутное время русские люди, а иноземцы окрестили его Московской трагедией. Тогда, после прекращения царского рода Рюриковичей, несчастного правления Бориса Годунова и недолгого своевластия Лжедмитрия, последней, хотя и ненадежной опорой народного спокойствия стал царь Василий Иванович Шуйский. Но отечество он не спас и, «вняв челобитью земли Русской, оставил государство и мир».

Настало тяжелое время междуцарствия, когда перед Москвой, осаждаемой с одной стороны новым самозванцем, а с другой – польскими войсками, стал роковой вопрос: как быть? И спасителем отечества, душою защитников родной Руси явился патриарх Гермоген. Он обсуждал начинания бояр, проверял и судил их не всегда чистые помыслы и справедливые действия. К его голосу прислушивался весь народ, с его благословения он шел на смерть, а без его благословения отказывался выполнять настойчивые приказы продажных бояр.

После долгих обсуждений русское посольство отправилось под Смоленск к польскому королю Сигизмунду с предложением, чтобы его сын королевич Владислав занял русский престол. Гермоген благословил этот шаг, однако с непременным условием, чтобы Владислав принял православие. Но Сигизмунд хитрил и хотел сам занять русский престол, стараясь уговорить согласиться на это послов. И некоторые из них уже готовы были подчиниться воле лукавого короля, но Русь спасло обаяние непреклонной воли патриарха Гермогена.

– Ныне по грехам нашим, – сказал один из послов, князь Голицын, – мы остались без государя. Патриарх у нас человек начальный, и без патриарха ныне такое дело решить непригоже.

Между тем занявшие по воле русских Москву поляки, поняв, что судьба их планов в руках Гермогена, окружили его стражей. Но живое слово патриарха прорывалось за стены темницы. Опасаясь народного мятежа, поляки вынуждены были освободить московского первосвятителя.

Узнав подробно о намерениях Сигизмунда, Гермоген понял, какая опасность грозит отечеству, и написал пламенное воззвание к русским людям. Грамота призывала всех к единодушному восстанию против врагов погибающего Русского государства.

Тогда-то на пламенный призыв патриарха поднялась вся православная Русь. Духовенство воодушевляло ратных людей, приводило их к присяге «стоять за православную церковь, за Московское государство против польских и литовских людей». Из Рязани поднялся Прокопий Ляпунов, принявший главное начальство над народным ополчением, взялся за меч и Дмитрий Пожарский. К Москве приближалась грозная народная рать. В самой Белокаменной смелее стали раздаваться голоса жителей, недовольных поляками.

Поляки и преданные им бояре ясно видели, кто стал главным виновником происходящего и кто может остановить катившуюся грозную волну.

– Ты, Гермоген, главный заводчик всего возмущения! – говорил патриарху Гонсевский. – Ты по городам рассылал грамоты, мутил народ. Теперь отпиши им, чтобы не шли на Москву. Иначе это не пройдет тебе даром. Не думай, что тебя охранит твой сан…

Угроза покуда оставалась лишь угрозой. Но когда в самой Москве вспыхнуло восстание и Гонсевскому, запертому со своими поляками в Кремле и Китай-городе, нужно было заставить русских отказаться от своих намерений, ему необходим был Гермоген. И вот теперь он в его руках. По приказу воеводы патриарх в сырой и мрачной келье Чудова монастыря.

Тихо. Лишь по стенам торопливо сбегают едва заметные струйки воды. Кажется, кто-то сильный выдавил эту влагу из гранита, угрюмо стерегущего со всех сторон великого узника. А он, согнув свои старческие колени и воздев руки, шепчет слова молитвы. Сено, разметанное по сырому каменному полу, напрасно ждет к себе на отдых дряхлого патриарха. Он силен верой в свое дело, он бодр.

Патриарх Гермоген в подземелье Чудова монастыря отказывается выполнить требования поляков

Вдруг раздается шум отодвигаемого запора. В подземелье входит Гонсевский, за ним – стража и бояре. Гремят принесенные ляхами цепи. Один из них приближается к патриарху и лукаво шепчет:

– Подпиши, Гермоген, грамоту, чтобы Ляпунов и народ ушли… Гибель ждет народ. Ты ж его начальник – так ты его и упреди.

– Коли все королевские люди выйдут из Москвы, обещаю перед Богом отписать, чтобы шли назад.

– А!.. Так?! – со страшной ненавистью в голосе проговорил Гонсевский. – Так я заставлю тебя почувствовать нашу силу! В цепях будешь валяться здесь на полу, оглашая голодными стонами подземелье! Сгниешь среди мокриц и гадов!

– Ты мне сулишь лютую смерть, а я надеюсь через нее получить венец и уже давно жажду пострадать за веру, – вдохновенно отвечал патриарх, поднимая очи и руки к небу.

Погиб замученный патриарх в своем заточении. Но не погибло дело, в которое он верил, за которое принял смерть. Имя священномученика Гермогена стало знаменем борьбы за освобождение Русской земли от иноземного ига.

Конец Смутного времени

В память об избавлении Русской земли в Смутное время от иноземных оккупантов были сооружены три храма. Церковь Казанской иконы Божьей Матери возвели в 1636 году на углу Никольской улицы и Красной площади. В 1930-х годах храм разобрали. Ныне он восстановлен. Второй храм был поставлен князем Пожарским в его имении в подмосковном селе Медведково. В 1634–1635 годах деревянный Покровский храм заменили каменным, который и сохранился до наших дней. Еще один храм – Покрова Пресвятой Богородицы – возвели в 1619–1626 годы повелением царя Михаила Федоровича в его летней резиденции селе Рубцово. Ныне во всех этих трех храмах возобновлены богослужения. В 1818 году на Красной площади на деньги, собранные по подписке всей страной, был сооружен памятник Минину и Пожарскому.

Польский король Сигизмунд давно уже радовался тому, что смута ослабляет опасное для него Московское государство. Его подданные помогали и первому самозванному Дмитрию, и второму, прозванному Тушинским вором по месту у подмосковного села Тушино, где он около года стоял военным лагерем, грабя окрестные земли. Теперь и сам Сигизмунд решил объявить войну Москве и с войском в тридцать тысяч человек вторгся в Русскую землю, осадив Смоленск.

Среди москвичей, особенно служивших у Тушинского вора и ненавидевших царя Василия Шуйского, с кучкой бояр «высокой породы» заправлявшего всеми делами, появилась мысль обратиться к польскому королю с просьбой, чтобы отпустил на московский престол своего сына Владислава.

Русский воин начала XVII века

Казалось, это будет очень удобно: кончится трудная война с Польшей, и новый царь, взятый со стороны, поможет избавиться и от Василия Шуйского, и от множества самозванцев.

К Сигизмунду под Смоленск было отправлено посольство, и 4 февраля 1610 года оно заключило с ним договор, в котором были обозначены условия избрания на русский престол Владислава.

В Москве, за Арбатскими воротами, 17 июля собрались недовольные Василием Шуйским служилые люди. Толпа шумела как пчелиный улей. Но вот на возвышении появился рязанский дворянин Захар Ляпунов, высокий и статный, настоящий богатырь, и в наступившей тишине прозвучали его слова:

– Московское государство доходит до конечного разорения и расхищения. С одной стороны пришли поляки, с другой разоряет земли самозванец. Василий Иванович не по правде сел на царство. Будем бить ему челом, чтобы оставил престол. А мы выберем всей землей нового царя.

Сочувственные крики покрыли долгожданные слова, и толпа от Арбатских ворот повалила в Кремль, ко дворцу. Перепуганный Шуйский вынужден был принять депутацию дворян. Вперед выступил Захар Ляпунов и обратился к царю:

– Долго ли за тебя кровь христианская литься будет? Ничего доброго в царстве твоем не делается. Земля наша через тебя разорена и опустошена. Ты воцарился не по выбору всей земли. Сжалься над умалением нашим, положи посох свой, сойди с царства! А мы уж о себе как-нибудь помыслим.

– Смел ты вымолвить мне это, – с гневом отвечал царь, – когда и бояре ничего такого не говорят.

Земская стража.

Художник Н.Н. Каразин

Пожарский в битве под Москвой.

Художник А.И. Шарлеман

Даже ножом замахнулся царь на Ляпунова, но тот не испугался и сам пригрозил Шуйскому. Ни с чем вернулись дворяне из дворца. Толки о будущем Руси решили продолжить всенародно за городом, у Серпуховских ворот. Здесь зазвучали речи против Шуйского, его не любили даже многие из знатных бояр – Василий Голицын, Филарет Романов и их окружение. Наговорившись вволю, пошли снова в Кремль просить Шуйского оставить царство. Тому пришлось подчиниться воле народа, положить царский посох и переехать в свой боярский двор. Но чтобы закрепить отречение, его через несколько дней насильно постригли в монахи.

Временно делами управляла Боярская дума из семи человек. Они тоже предпочли борьбе с Лжедмитрием II призвать на московский престол польского королевича Владислава («Лучше служить королевичу, чем быть побитыми от своих же холопей»). Под Смоленск отправили великое посольство, и вскоре поляки уже входили в Кремль.

Русские люди поняли, что обращение к полякам было ошибкой. А тут еще пришла весть, что Тушинский вор убит в Калуге своим приверженцем из личной мести. Тогда от поляков отшатнулись и те бояре, которые присягали Владиславу из страха перед вождем голытьбы.

Из разных городов двинулись к столице Русского государства ополчения земских людей, и встревоженные поляки перевели город на военное положение. Вскоре их вражда с москвичами прорвалась наружу. Дело началось с драки в Китай-городе, которая превратилась в настоящее побоище и перешла в Белый город. Русские перегораживали улицы возами, бревнами, домашним скарбом, из-за прикрытий палили в поляков из пушек. Тем пришлось отступить за крепкие стены Китай-города и Кремля, а Белый город и Замоскворечье поджечь. Загудел набат, жители бросились тушить огонь, но сильный ветер перебрасывал его с одной избы на другую, и за два дня от города остались одни дымящиеся развалины, за исключением каменного центра, занятого поляками.

Вокруг Москвы собралось большое ополчение, но войска не решались взять приступом укрепленный город. Тем временем в Нижнем Новгороде по призыву купца Козьмы Минина создавались новые русские полки под начальством князя Пожарского. К «сердцу Русской земли» они подошли в конце лета 1612 года и вместе с казаками Трубецкого 22 октября взяли приступом Китай-город. Месяц спустя страшный голод принудил осажденных сдать и Кремль.

Земское ополчение, одержав победу над поляками, занялось устройством порядка, которого жаждали разоренные долгой смутой служилые и посадские люди. И первым делом собрали земской собор, чтобы избранием нового царя оградить себя от самозванцев, принесших страшные разорения на Русскую землю. Новым царем был избран Михаил Федорович Романов.