Текст книги "Москва и Россия в эпоху Петра I"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moskva-i-rossiya-v-epohu-petra-i-154692.jpg)
Автор книги: Михаил Вострышев
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Брат! А, брат! – сказал Сергей. – А что матушка говорила, как мы дома-то еще были?
– То-то и мне на ум пришло.
– Обмолвился, братцы! Простите! Стану без вас горе мыкать, пока самого не уходят.
– Ну, прощай, Порох! До свидания!
– Как бы поскорее!
Обнялись, и Алексей вышел на монастырь.
6
Погода была осенняя, пасмурная; мелкий дождик сыпался густой сеткой. Кругом грязь, только по дорожкам, мощеным камнем, кое-как можно было пробираться. Гордон велел нести старуху подальше от темницы. Алексей не говорил ни слова, только оглядывался, а иногда и прислушивался: не зовут ли братья, не хотят ли какого совета дать. Вдруг старуха очнулась, встала на ноги. Опомнившись, она снова принялась плакать и просить Гордона о допущении к царю. Неумолимый Гордон отвечал по-прежнему и торопил идти старуху дальше. Достигли ворот. Авдотья Петровна еле ноги передвигала, Алексей поддерживал старуху.
– Пропускай! – сказал Гордон потешному, стоявшему у ворот на страже.
– Митька! – заревел нечеловеческим голосом Алексей.
Старуха чуть не повалилась, так быстро он вырвал руку, которой поддерживал мать, и стал шарить около себя. По движениям было заметно, что он искал оружия. Злоба и ярость пылали во всех чертах злодея, зубы стучали.
– Нарядили чучелу! – кричал он. – Я те сведу со света!
Ни Гордон, ни старуха не могли понять причины его бешенства. Но потешный был Дмитрий Мельнов, стрелец, который вместе с Феоктистовым уведомил государя о намерениях Шакловитого. Царь, кроме других наград, перевел обоих в потешную роту.
– Что с тобой, Алеша? – заботливо спросила Авдотья Петровна.
Алексей кинулся к ней и стал ее обшаривать, говоря: «Нет ли, матушка, у тебя?.. Нет! Так я и без ножа слажу…» – и бросился на Мельнова. Ноги изменили злодею на влажной мостовой, он опрокинулся, голова ударилась об острый камень, и дух вон…
Все остолбенели. Никто, даже старуха, не хотели подать помощи мертвому. Не потому, что уже было поздно: нет, другое чувство говорило во всех свидетелях этого страшного случая. Несчастная мать, как будто свыше пораженная неописанным ужасом, выпрямилась и бодро, без слез, безмолвная долго стояла над мертвецом. Медленно рука ее отделялась от груди и останавливалась, как будто указывая на труп злодея.
Первым начал говорить Гордон:
– Погоди, старушка! Дело очень трудно. Я пойду и буду докладывать его величеству. Ты не виновата. Государь, верно, будет тебе прощать другого сына.
– Не надо! – с величественной простотою сказала Авдотья Петровна.
– Как не надо?
– Окаянная грешница! – продолжала она совершенно покойно, покачивая головою. – На старость веры не хватило! Вздумала вмешаться в дела Господни!.. Понимаешь ли, боярин, – прибавила она, показывая на небо, – дети мои осуждены уже и там! Разумеешь ли? Это – суд Божий.
– Чего ж ты хочешь, матушка?
– Ничего, добрый боярин, ровно ничего. Нет, есть просьба! Позволь мне взять тело сына… Да что я? Ведь оно и так мое.
И бросилась поднимать Алексея. Но Гордон не допустил, приказал нести тело своим ратникам в гостиницу, дать старухе три серебряных рубля на похороны, и пошел к палатам царским. Ворота отворились, начался вынос. Дождь ударил ливмя, и скоро кровь преступника неведомо куда понесли быстрые волны удалой Кончуры.
7
Государь с государыней-родительницей, теткой Татьяной Михайловной, сестрами и боярином Тихоном Никитичем Стрешневым сидели за обеденным столом. Не было веселья и в царской беседе. Государь был пасмурен, и на всех отпечатывалась тень тоски государевой.
– Не хвали меня, Тихон Никитич! – сказал Петр. – Не подумал. Старуха разжалобила. Мне все как-то неловко. Такой вины я отпустить не мог, не должен. Лихонцы – преступники нераскаянные. И на допросах как разбойники оставались нечувствительными, и с духовником были неискренни… И прощеный умножит только зло, ему добром не жить…
Государь не успел кончить: вбежал любимец его Иван Михайлович Голицын, тогда еще нежный юноша, от которого перешла к потомству повесть, нами описанная.
– Что с тобой, Ваня? – спросил государь с беспокойством.
Бледный, дрожа всем телом, Голицын ничего не мог сказать, слова путались:
– Я видел… Голова о камень… Умер на месте…
Государь встал. Вошел Гордон и объяснил дело.
Петр упал на колени перед образом Спасителя, и все невольно, встав, перекрестились. После краткой молитвы государь сказал:
– Наука! Но горе вам, нераскаянные злодеи! Ведайте, яко справедливость, доверенную мне Господом, сохраню строго до конца жизни. Помоги, Господи!.. Позовите старуху! Умница! И добрая мать! Она исполнила свой долг, надо ее утешить.
Но старухи нигде не отыскали. Не знали даже, в какую сторону она отправилась; из гостиницы она уехала на подводе с трупом сына, но куда – неведомо.
8
Гордон ходил по комнате скорыми шагами. Надо было идти на казнь, быть спокойным свидетелем картины ужасной. Вошел капитан и доложил, что какая-то старуха хочет его видеть.
– Пустить! – сказал отрывисто генерал, и вошла Авдотья Петровна Лихончиха.
Неприятное свидание! Она знала, куда собирается немецкий боярин.
– Что надо? – спросил он, скрывая смущение.
– Сегодня детей моих казнят.
– Да, казнят.
– Отдай мне, боярин, тела их.
– Изволь! Хорошо! Прощай. Мне некогда, – торопливо отвечал генерал и почти бегом пустился в путь от горькой благодарности горькой матери.
9
Прошло около месяца. В Москве царствовали Иван и Петр, порядок и спокойствие. Народ отдохнул от смут, всем казалось, что время бурное миновало без возврата. Но в келье Новодевичьего монастыря новопостриженная монахиня Сусанна еще сохраняла мирские надежды, еще обдумывала пути возвращения к земному величию. Петр считал вместе с народом, что все кончилось, и спокойно предавался обучению нового войска.
Тринадцатого октября на поле под Алексеевским государь назначил собраться потешным и стрельцам для выбора людей из старых полков в новые регименты. Утро встало как будто с умыслом такое ясное, румяное, свежее, с легкой изморосью. На валах и на улицах от красного крыльца до заставы волновались пестрые толпы народа, ожидая царского поезда. После ранней обедни «у Спаса за золотой решеткой» государь выехал верхом в сопровождении Ромодановского, Гордона, Лефорта, Головина, Прозоровского и многих других. Миновав заставу, ехали лесом, как вдруг навстречу – страшная старуха. Мочалой в виде обруча обвязана голова, седые с желтизной волосы бросало ветром, босые ноги бодро несли дряхлую бабу. Она опиралась не на клюку, но на целую березу с ветками, только без листьев; старые плечи были без покрова. Она шла скоро, размахивая рукой, иногда пощелкивая пальцами, и громко говорила сама с собою.
Государь и спутники остановились. Старуха приметила их, узнала царя и пала ниц.
– Бог помощь, матушка! Куда и откуда?.. Вставай, полно чиниться, – сказал государь.
– Домой с могилы, надежа государь, – отвечала старуха.
– С какой могилы?
– Да у деток была.
– А кто твои дети?
– Лихонцы, батюшка государь.
– А где же они?
– В сырой земле, ненаглядный ты мой. Вот уж, надо быть, четвертая неделя пошла… Стара стала, батюшка, и память плоха. Да у меня на косяке зарублено. Каждый день, как приду, так и зарублю.
– Зачем же ты к ним ходишь?
– Что ты это, батюшка государь! Да кто же за них молиться-то будет? Тебе ведомо, какие они злодеи. Так уж если я их у Бога не вымолю, то, наверное, с ними на том свете не увижусь.
– Чем же ты живешь сама?
– Щепки по улицам собираю да бедным ношу, кому на дрова денег не хватает.
– А где живешь сама?
– Дом мой, батюшка государь, мужнин дом. Вчера я была в приходе и попу сказала: как умру, так возьми, батюшка, дом наш на церковь, да молись за души грешников Лихонцев.
– Послушай, старуха, мне жаль тебя. Я хочу тебя пристроить!
– Бог пристроит, надежа государь, а тебе деньги понужнее нашего. А за милость твою царскую благодарствую.
Старуха почтительно поклонилась до земли государю.
– Как хочешь, матушка, а я к тебе буду, – сказал государь и тронулся в путь.
– Милости просим, солнышко мое! Милости просим!.. На похороны! – сказала старуха вослед государю и пошла своей дорогой.
10
Поздно ввечеру, когда совсем уже смеркалось, к дому Лихончихи подкатила новая царская одноколка, впоследствии единственный любимый экипаж Петра Великого. В доме все двери были отперты, пронзительный холод и сырость обдали гостей. Соседи, приметив, что государь вошел в дом Лихончихи, где с некоторых пор вовсе не видели огня, поспешили кто со свечой, кто с фонарем к старой Авдотье. Но ее уже не было ни дома, ни вне дома. Она переселилась в лучшую обитель.
![](i_029.jpg)
Царевна Софья и стрельцы
– Примерная мать! – сказал государь. – Генерал, Бог лишил ее детей. Заступим их место.
– Я буду с этим заниматься, ваше величество! Позвольте мне принимать похороны на мой кошт!
– Пополам, генерал! – отвечал государь, крепко сжав руку верного своего слуги. – Мы и проводим ее на могилу детей, и первые бросим землю на гроб доброй матери.
Н. Кукольник
Царевна Софья и стрельцы
Келия Новодевичьего монастыря. Озаряемые тихим сиянием лампадки, из киота кротко глядят иконные лики. Ласковый полумрак лег на стены, закрыл углы… Тихо кругом. Только издалека слабо доносится ночной сторожевой стук да, заглушаемое толстыми стенами, слышится где-то в далекой келии размеренное чтение молитв.
И эти заглушенные однообразные звуки, и ласковый полумрак, и тихое сияние лампадки – все невольно зовет к молитве, к вдумчивой, вразумительной беседе с Богом. Но пусто место у аналоя, что стоит перед киотом, и рука насельницы келии не шевелит листов раскрытой книги…
Эта насельница – царевна Софья, уже девять лет влачащая здесь цепи невольного уединения. Быстрыми, нетерпеливыми шагами ходит она взад и вперед по келии, то остановится внезапно, словно вслушиваясь во что-то, то вдруг прильнет к узким окошкам. Но там, за пределами келии, виден только тусклый свет фонаря в монастырских сенях да глубокая темь, таинственно залегшая кругом. И вновь нетерпеливые, быстрые шаги…
Грозой, силой веет от этой невольной инокини. Ей ли томиться за стенами обители! Тучна, круглолица, с ястребиным проницательным взором, она мало в чем уступала своему брату-богатырю и, казалось, самой природой была создана повелевать. Ученица Симеона Полоцкого, умная, развитая, она, по отзывам современников, была «больше мужеска ума исполненная дева». Заключенная в монастырь Петром, она ждала только удобного момента, чтобы вырваться оттуда и вновь захватить в свои руки власть. И теперь, казалось ей, этот случай представился. Петр уехал в чужеземные края – на смех русским людям учиться тамошним наукам. Как отъехал, вести присылал, но теперь уже давно о нем ничего не слышно. И пошел в народе слух, что извели царя в чужих краях. Радостью дрогнуло сердце царевны от таких слухов, и она решила не медлить…
– Матушка государыня, – раздалось в келии шепотом.
Софья вздрогнула, оторвалась от окошка.
– Ну, что, Анфиса? Говори скорее. Придут?
И седовласая Анфиса, няня царевны, с пеленок вскормившая и вспоившая ее, стала шепотом передавать все, как было.
– Пришла это к ним, анафемам, в Стрелецкую ихнюю слободу. На́больших спрашиваю, зов твой передаю им. Куда там! Сначала было и слушать не хотели, прежнее вспоминаючи. А потом поладились. Надо полагать, сейчас придут – за мной пошли. Семену, привратнику-то нашему, все передала, как ты велела, государыня.
В этот момент со стороны сеней раздались явственные звуки многочисленных шагов. Софья мигом набросила на голову монашеский шлык, на плечи – мантию, спрятала под полу старинный восьмиконечный крест и устремилась к выходу.
– Вот что, Анфиса, – бросила она на ходу. – Станешь на страже. Коли что, тотчас весть подай.
– Слушаю, матушка государыня!
Едва Софья вышла на крыльцо и величественная, освещенная светом фонаря предстала перед стрельцами, как они все разом молча сняли шапки. Царевна испытующе оглядела всех по очереди стрелецких полковников и затем тихо, но явственно сказала им:
– Слышала я, что жизнь ваша стала теперь куда тяжелее прежнего…
– Надо бы хуже, да некуда… Не жизнь, а позор да мука… Совсем конец нам пришел, – раздалось разом несколько голосов.
Один из стрельцов, седой старик Ефрем Вышатин, продолжал далее:
– Совсем конец нам, говорю, пришел, государыня матушка. Прежде в ком цари московские опору видели? В стрельцах. Кто нехристей воевал, державу московскую расширял, порядки внутренние поддерживал?.. Мы – стрельцы. А нынче что? Мало нас на плахе погибло, в Сибирь далекую ушло? А не в Сибирь, то в Литву поганую да под Азов царь разослал стеречь пределы московские. Да и в Москве теперь кто остался, разве почет должный восприял? Преображенцы да семеновцы – потешные краснобаи, немецкие куцокафтанники – вот кто на наше место встал. А мы за то, что решпекта да субординации, от нехристей перенятых, не знаем, в черном теле состоим. Смех сказать: пожары тушим да улицы московские от воров охраняем. Наше ли дело это, говорю?.. Ты прости, государыня матушка, что все по чистоте сердечной мы тебе выкладываем. Через нянюшку свою, Анфису-то, передавала ты, что горе наше видишь и защитой нам быть хочешь. Так да будет тебе все ведомо, что мы терпим.
– Правду ты сказал, Ефрем, – согласилась Софья. – Худо вам теперь. А только дальше еще хуже будет. Так что, чего доброго, и погибель ваша впереди. И вот изболелось мое сердце за вас, да и за всю Русь православную. Защита ей нужна. Ой как нужна: нравы старые, добрые рушатся, православие быстро гибнет, все в ничто приходит…
– А все потому, что царь с немцами-еретиками якшается, – смело вставил обиженный стрелец. – Не живет он в своих государских чертогах, окружил себя людьми новыми и непородными, проматывает казну с бесстыжими иноземцами, не соблюдает царского чина и степенства…
– Обращает потоки не в ту сторону, куда Господь обратил их, – лукаво вставила Софья.
– Истинно слово молвила, государыня матушка. Вера наша угнетается. Где двоеперстие ныне, где крест осьмиконечный, где аллилуи двоения? Добра ли ждать и дальше? Поехал вон в еретические земли за еретическими науками. Где видано, чтобы православный царь делал это!
– Истинно, честные воины царские, – заговорила Софья, и голос ее стал крепче и звонче, – истинно все это. Коли царь вернется из краев чужих, не видать добра людям православным… А только слышала я, не бывать этому приезду…
– Есть слухи такие, это правда, государыня матушка. А только не верится что-то нам. Вот и Анфису-то твою с неохотой слушали: не верится!
– Надо, чтобы это было так! – воскликнула Софья.
Голос ее звучал с таким воодушевлением, глаза горели таким огнем, вся фигура дышала такою смелостью и решимостью, что стрельцов сразу охватило чувство веры в эту могучую женщину.
– Правила я своим народом самодержавно семь лет, – продолжала Софья. – Было ли худо от этого вам? Было ли худо от этого всему народу православному?
– Ничего, государыня матушка, кроме добра от тебя не видел.
– Так знайте же! – воскликнула Софья, вынимая восьмиконечный крест. – Я хочу воротить это время! Я вновь хочу править своим народом для его блага, и призываю вас себе на помощь. Этим крестом, за который боролись ваши отцы и братья и за который боретесь вы, я клянусь, став царицей, вновь приблизить вас к царскому трону, и с вашей помощью вновь править Святой Русью по старине, без новшеств… Клянитесь же и вы, что все, как один, пойдете в Москву, станете табором на Девичьем поле и будете бить мне челом, чтобы я вновь правила царством. А коли Петр вздумает вернуться и нашлет на вас полки свои скоморошные, вы всей ратью выступите против них!
Охваченные пылкими речами Софьи, стрельцы, подняв кверху два перста, торжественно клялись…
Немного времени спустя на том самом месте, где раздавались слова торжественной клятвы, перед самыми окнами кельи Софьи висели трупы видных стрельцов. Это Петр мстил своей сестре и в ее лице всей старой России.
Н. Калестинов
Пономарь Тихий
1
В лунном свете морозной ночи сверкали золоченые купола Новодевичьего монастыря. Туманной звездой горел крест на высокой колокольне.
С одной стороны в недвижимом покое застыла Москва-река. С другой – необозримое Девичье поле, покрытое снежными сугробами, с едва заметными колеями.
Широко раскинувшийся своими постройками огромный монастырь, воздвигнутый в начале XVI столетия, казалось, глубоко спал.
Теперь Девичье поле представлялось мертвой пустыней. Но не то бывало летом. К 28 июля сотни тысяч народа стекались на монастырский праздник со всех концов Руси, для встречи крестных ходов из Москвы. Было время, когда и цари отправлялись сюда на богомолье и раскидывали на поле свои шатры. Благочестивые цари Михаил Федорович, Алексей Михайлович, Федор Алексеевич ночевали под стенами святой обители в ожидании праздника. И вся ширь Девичьего поля была покрыта несметными толпами народа.
Много славных и печальных воспоминаний хранит темная громада монастыря. Сюда по смерти кроткого царя Федора Ивановича удалилась на покой его вдова, царица Ирина. Здесь же жил ее честолюбивый брат Борис Годунов, отсюда и призванный на царство. Тут были погребены дочери царя Алексея Михайловича – Софья и Екатерина, и дочь Ивана Грозного Анна, а потом и другие.
Теперь же, когда начинается этот рассказ, в монастыре находилась царевна Софья, сестра императора Петра I, бывшая правительница русского государства. По достижении совершеннолетия Петр заключил ее в монастырь, где она и была пострижена в монахини под именем Сусанны. Однако, сделавшись монахиней, властолюбивая Софья все еще продолжала мечтать о возможности при помощи стрельцов снова стать во главе государства. А потому Петр приказал монастырским властям строго следить за поведением сестры, и в то же время беречь ее, как зеницу ока.
Много видели стены Новодевичьего монастыря и худого, и хорошего.
Но теперь мирная обитель, по-видимому, покоилась глубоким сном. Только со стороны Москвы-реки в раскрытые ворота медленно, осторожно въезжали пошевни, запряженные тройками.
Монастырь хорошо охранялся, но, должно быть, сторожа задних речных ворот знали, в чем дело, и беспрепятственно впускали тройки.
2
Как всегда, пономарь большой колокольни, Спиридон Тихий, вернулся после вечерни к себе домой в подворотную монастырскую клеть. В клети было холодно. Плохо жилось дьячку. В богатом монастыре были и голодные. К числу голодных принадлежал и пономарь Тихий. Давал ему монастырь в месяц два пуда хлеба да мешок крупы, а остальное собирай, коли сумеешь, с доброхотных деятелей.
А семья Тихого с женой – шесть душ. Скудны даяния нынче. При царе Петре и монастырь в забросе. Не жалует его государь, а тут еще заключена сестра его. Почитай и совсем забыли обитель.
Плач детей встретил Спиридона. Его жена, худая, прежде времени состарившаяся женщина с унылым лицом укачивала меньшого, повторяя однообразным тоном:
– Аникитушка, не плачь – тятька придет, хлебушка принесет.
По ее монотонному голосу можно было понять, что она и сама не верит в свои слова.
Спиридон остановился на пороге. Его изможденное старческое лицо, хотя ему не было и сорока пяти лет, выражало глубокое и покорное страдание. Жидкие косицы намасленных волос, опускавшиеся вдоль худых щек, делали еще более жалким его лицо.
– Господи, благослови, – произнес он, осеняя себя крестным знаменем. – Никто, как Бог…
Дети бросились к нему.
– Тятька, хлеба! Хлеба! – кричали они.
Спиридон заморгал глазами.
– Будут, детки, у вас завтра и овсяный кисель, и пшенная каша, – проговорил он. – Не оставит Господь малых сих. Разве вы не лучше птиц, их же кормит Отец Небесный. А сегодня – вот вам!
С этими словами он положил на убогий стол кочан капусты и несколько черствых просфор, что дала ему мать просвирня.
– Марья, готовь! – весело закричал он, обращаясь к жене.
Марья ласково улыбнулась. Она положила заснувшего Аникитушку в общую постель и занялась приготовлением ужина.
Спиридон Тихий был действительно тихий, как бы блаженный. Что бы в доме ни совершилось, какая бы нужда ни угнетала его, как бы ни унижали его люди, он всегда был светел и радостен и только говорил: «Бог правду видит».
Если его жалели люди за его нищету, он говорил: «А Бог-то на что?» И его простодушному сердцу действительно казалось, что он на особой примете у Господа.
Кое-как насытившиеся дети ушли спать. Заснула и утомленная Марья.
Спиридон остался один. Он опустился на колени перед образом Божьей Матери и начал молиться. Завтра в четвертом часу утра ему надо звонить к утрени. Но за молитвой он не замечал времени. Он молился обо всех, кроме себя. Кончив свою молитву, еще долго читал Евангелие, и потом, умиленный и растроганный, в сознании, что дети его сегодня сыты и здоровы, перекрестился и лег.
Но едва первая сладкая дрема смежила его глаза, как какое-то тайное беспокойство овладело им. Словно таинственная сила тревожила его чуткий сон. Но усталость победила. Спиридон заснул крепким сном, и последней заботой его было не проспать, чтобы вовремя позвонить к утрени.
![](i_030.jpg)
Монастырский привратник
Он не знал, сколько он проспал, когда его разбудил резкий стук в окно. Спиридон поднял голову. Он лежал под самым окном. Чей-то голос, не похожий на знакомые ему голоса, медленно и раздельно произнес:
– Уже пора, что спишь! Благовести!
Спиридон в ужасе вскочил, думая, что проспал. Он торопливо натянул на себя кафтан и вышел на морозный воздух. Звезды ярко светили на небе. Спиридон взглянул на небо и по долголетней привычке по положению звезд сразу определил, что еще не настал час звонить к утрени.
Он взглянул вокруг. Никого не было видно. Кто встревожил его недолгий сон? Спиридон вздохнул, укоризненно покачал головой на неуместную шутку неведомого шутника и вернулся в свою убогую клеть. Не раздеваясь, лег он на скамью и сразу забылся сном. Ему показалось, что он спал одну минуту, как вдруг почувствовал толчок под бок и услышал тот же голос:
– Вставай! Пора! Проснись! Бей в колокол!
«Что за диво? Уж и впрямь, не пора ли?» – подумал, вскакивая с лавки, Тихий. Он торопливо вышел. Нет, еще рано.
Тихий снова вернулся домой. Но ему было не до сна. Он был встревожен. Что значит этот таинственный зов?.. Сон прошел. Спиридон при слабом свете зажженной им сальной свечи углубился в чтение Евангелия. Прошло несколько минут, как вновь раздался нетерпеливый и властный голос:
– Что ты медлишь? Иди, пока не поздно!
Снова в ужасе вскочил с места Тихий и выбежал из клети.
– Пусть рассердится отец протопоп. Ударю в колокол. Чего глазеть на звезды!
Спиридон поднялся на колокольню и взялся за веревку. В эту минуту взгляд его упал вниз, и веревка выскользнула из его рук. От удивления и ужаса он на несколько мгновений словно обратился в камень.
Он увидел, что у паперти собора стоят тройки, и какие-то люди с фонарями и свечами входят и выходят из церкви. Некоторые отъехали к монастырскому крылу, где помещалась келья бывшей правительницы Софьи, ныне инокини Сусанны.
«Злые люди! Тати!» – мелькнуло в голове Спиридона. – «А может, мятежники за Софьей прибыли?»
Не помня себя, схватил он веревку большого колокола, изо всей силы потянул и отпустил ее. Мощный звук ухнул в тихом ночном воздухе. За ним другой, третий.
Никогда Спиридонов не звонил так. Обыкновенно его звон был плавный, торжественный, и его любили в монастыре. Теперь же удары беспорядочно следовали один за другим, тревожные, торопливые. Это был не величественный призыв на молитву, а бурный, отчаянный зов, глашатай бедствия, жуткий набат. Далеко, по всему безграничному Девичьему полю, за Москву-реку полетели тревожные призывы монастырского набата.
Замеченные Спиридоном у собора люди словно встрепенулись, заметались, бросились к тройкам. Изо всех сторожек выбегали сторожа; в окнах келий замигали огоньки.
Тройки и чужие люди были замечены. Раздались крики, свист, гиканье. Незнакомцы вскочили на свои тройки и в задние ворота вылетели на Москву-реку.
Весь монастырь пришел в волнение и ужас, тем более что мужчин в обители было немного. По отданному приказу заперли все ворота, и решено было никого до рассвета ни под каким видом не впускать.
Скорбное зрелище представилось глазам вошедших в собор. Двери были сломаны. Серебряные подсвечники и лампады валялись на разостланном на полу церковном парчовом покрове. С образов были сорваны драгоценные ризы и смятые, изломанные валялись тут же.
Но ночные тати не успели ничего увезти с собой. Еще несколько минут, и они увезли бы свою добычу. Уже наготове на паперти лежали узлы с церковными облачениями.
Почему? Кто поднял тревогу? Кто спас священные сокровища?
Эти вопросы были у всех на устах.
Скоро узнали о чудном видении пономаря Тихого.
Он с умилением рассказал и игуменье, и протопопу о дивном гласе, трижды воззвавшем к нему…
3
Молодой царь Петр Алексеевич пировал у князя Ромодановского в его новом доме, что на Пречистенке. Царь сердечно любил старого князя и не забывал, что благодаря ему был подавлен первый стрелецкий бунт. Был тут и Шеин, что с Преображенским и Семеновским полками близ Воскресенского монастыря на реке Истре разбил стрелецкие взбунтовавшиеся полки, шедшие на Москву. Был также ближайший друг и любимец царя, Алексашка Меншиков, и много еще молодых людей, представителей знатных родов, на которых молодой царь возлагал надежды, как на помощников в будущих трудах по преобразованиям государства.
Царь был весел. После последнего, кровавого усмирения стрелецкого бунта и уничтожения навсегда стрелецкого войска он думал, что сломил последний угрожающий оплот старой Руси. Царица Евдокия Федоровна, первая супруга царя, приверженная к старому порядку, была пострижена в Суздальский монастырь под именем Елены. Неукротимая сестра Софья тоже пострижена – в Новодевичьем монастыре.
Враги уничтожены. Путь расчищен, и молодой царь весь кипел и горел жаждой деятельности.
– Да, путь велик, – произнес Петр, – я уготовил его… Да шествует новая Русь по этому пути. Пусть не увижу я плодов, посеянных мною. Я подобен арабу, что посеял финиковую косточку. Он не дождется плодов при жизни, ибо косточка финика произрастает через сто лет. Но благословят поздние потомки труды его, отдыхая в зной полдневный под тенью пальмы и вкушая плоды его во время жажды и голода.
– Прав ты, государь, – промолвил захмелевший Ромодановский, – но много еще борьбы предстоит…
– Мы победим, Петр Алексеевич! – воскликнул Меншиков.
– Да, мы победим, – сверкая глазами, сказал Петр, – мы победим и раздавим гадов, что шипят на нас…
И вдруг в тишине ночи раздался тяжелый удар колокола.
– В Новодевичьем, – произнес Шереметев.
– Ах, мы, басурманы, – засмеялся царь, – ведь это благовестят к утрени.
Он перекрестился.
Но не успел он кончить крестного знамения, как послышался второй, третий удар – беспорядочные, нестройные, оглушающие…
Судорога прошла по лицу царя. Гости встали бледные, встревоженные…
– Это набат! – воскликнул отрезвившийся Ромодановский.
– В Новодевичьем… Царевна Софья… – проговорил Меншиков.
– Она, опять она! – громовым голосом закричал царь. Частые судороги забегали по его лицу. – Туда, в монастырь, скорей, – продолжал он. – Данилыч, зови караул, – обратился он к Меншикову. – Князь, скорей сани!
Меншиков и Ромодановский бросились вон. Через несколько минут вереница саней уже неслась через Москву-реку. С заряженными ружьями беглым шагом следовала за ними рота Преображенского полка.
Между тем, с большой колокольни Новодевичьего монастыря все лился и лился беспорядочный, гулкий набат и разносился по спящей Москве… То неустанно работал, побужденный таинственным гласом, пономарь Тихий.
4
Отчаянные призывы колокола смолкли. Испуганное население монастыря толпилось у оскверненного храма. Все были напуганы. И не зная, кто были ночные разбойники, и сколько их, и какая еще была их цель, кроме ограбления храма, все были охвачены ужасом при мысли о гневе страшного царя, когда он узнает, как небрежно охраняется обитель, где заключен его злейший враг – сестра.
И когда бешеные удары потрясли ворота, все сразу примолкли и сгрудились в тесную толпу.
Старый протопоп с крестом в руке неподвижно, как изваяние, стоял на паперти собора. Испуганные сторожа не смели подойти к воротам. Удары учащались. Слышались требования открыть ворота, сопровождавшиеся бранными словами. Вот наверху ворот показалась чья-то стройная фигура. Мгновение – и неизвестный, повиснув на руках, ловко и легко спрыгнул на монастырский двор.
Это был Меншиков. В ту минуту раздался его властный голос.
– Эй, вы! – кричал и ругался он. – Открывайте! Царь у ворот!
Для тихой обители приезд грозного царя был также страшен, как и неожиданное нападение. Но противиться не смели, и ворота широко распахнулись перед неожиданным гостем.
Бурей влетел царь Петр.
– Сестра! Что сестра?! – закричал он, выскакивая из саней и бросаясь на паперть.
– Сестра твоя, инокиня Сусанна, благочестивый государь, – весь дрожа ответил старый протопоп, – в келье своей. Это тати осквернили дом Божий.
Петр облегченно вздохнул.
В сопровождении свиты царь прошел в церковь. Вид разгрома поразил его. Сдвинув брови, он быстрым взором окинул церковь, посмотрел на поле. Вышел на паперть и при свете многочисленных фонарей внимательно осмотрел каменные плиты. Затем так же внимательно осмотрел притоптанный около церкви снег. Легкая улыбка появилась на его губах.
– Федор Юрьевич, – обратился он к князю Ромодановскому, выпрямляясь во весь свой огромный рост. – Смотри, сколько воску накапали тати. Слышишь? Завтра вели хватать всех на базарах, рынках, улицах, у кого кафтан будет воском закапан. Понял? И всех представишь мне.
Ромодановский наклонил голову, глубоко пораженный простым, но метким замечанием царя.
– Ну, а чего вы трезвонить стали? – спросил царь, обращаясь к протопопу.
– Милость Божья, – ответил протопоп, выдвигая вперед Тихого. – Вот сей пономарь поведает тебе, великий государь, что случилось.
Тяжелый испытующий взгляд царя остановился на бледном, истощенном лице Спиридона.
– Говори, – произнес царь.
По мере рассказа Спиридона прояснилось суровое лицо царя.
«Нет, этот не лжет», – мелькало в его уме.
– Добро, – произнес он, – я не забуду тебя… Выдать ему из монастырской казны полста рублей серебряных, – обратился он к игуменье.
У игуменьи вытянулось лицо при такой огромной, по тогдашним понятиям, сумме. Но она низко поклонилась царю.
Царь с легкой усмешкой смотрел на нее.
У Тихого дух захватило. «Вот он, Бог-то! – пронеслось в его голове. – Не пропала молитва». И он упал к ногам царя.
– Возьми его в Архангельский собор, – докончил царь, обращаясь к Ромодановскому.
На другой же день на царский двор была пригнана добрая сотня людей, чьи кафтаны оказались закапаны воском. Царь сам допрашивал их. Его гневные вопросы, его страшный, грозный взгляд скоро заставили сознаться виновных, и все они были жестоко наказаны.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?