Текст книги "Искуситель"

– Эй ты, Еж! – закричал он сиповатым голосом одному из разбойников. – Подай-ка мне еще стаканчик винца: что-то на сердце невесело. Да куда девался атаман?

– Вон, в том покое; все возится около железного сундучка, – отвечал разбойник, подавая есаулу серебряную чару с вином.

– Да что он ему, словно клад, не дается?

– Ну, вот поди ты! Вишь, так прикован к полу, что и лом не берет.

– Так половицу вон!

– Пытались отодрать, да нет, не поддается; видно, ерши в балку пропущены.

Два разбойника вошли в столовую, волоча за собой огромный дубовый сундук.

– Ну, что ж вы стали? – закричал Филин. – Тащите проворнее.

– Да вот этот мешает, – отвечал один из разбойников, указывая на убитого старика, – вишь, растянулся поперек дороги.

– Постойте, ребята, я подсоблю.

Есаул встал, оттолкнул ногою убитого и помог им втащить сундук.

– Ну, что? – продолжал он. – Совсем очистили барскую кладовую?

– Да, почитай, совсем; так, кой-какой хлам остался.

– Так вы бы огоньку подложили; по мне, уж грабить так грабить; чего сам не захватил, так то огнем гори.

– Оно бы, кажись, и так; да разве ты не слышал приказа атамана?

– Какого приказа?

– Да чтоб не жечь барских хором.

– А почему так?

– Про то он знает.

– Он знает, а я не знаю да и знать не хочу.

– Ой ли? Эй, Филин, смотри! Ты что-то крупно поговариваешь! Услышит Кузьма…

– Так что ж? Что я, холоп, что ли, его? Велика фигура – атаман! И кто его атаманом-то поставил? Кого он спрашивался! Дери его горой!.. Да чем мы хуже его!

– Ну, полно, не шуми, осиновое яблоко, не мешай грибам цвести! – проревел один мужчина, аршин трех росту, с огромной курчавой головою.

– А тебя, Каланча, кто спрашивает? – сказал есаул, взглянув исподлобья на разбойника. – Хочу шуметь, так и шумлю!

– Смотри, чтоб у тебя в голове не зашумело! – продолжал великан, зачерпнув ковшик вина из бочки.

– Что, что? – закричал, подойдя к нему, Филин. – А крепко ли твоя-то башка на плечах держится?

– Да что ж ты, в самом деле, хорохоришься! – сказал Каланча, приостановясь пить. – Много ли тебя в земле, а на земле-то немного. Вишь, богатырь какой! Завалился за маковое зерно да думает, что ему и черт не брат.

– Слушай, ты, долговязый! – заревел есаул. – Да как ты смеешь?..

– Полно же, полно, не суйся мне под ноги! Неравно наступлю, так и поминай как звали.

– Ах ты, жердь проклятая! – вскричал Филин, стараясь схватить за ворот колоссального разбойника.

– Да полно тянуться-то, не достанешь! – сказал Каланча, оттолкнув Филина. – Эй, брат, отстань; дам раза, так другого не попросишь!

– Тише, тише, ребята! – закричали разбойники. – Атаман идет!

Рощин вошел в столовую.

– Что вы тут развозились? – сказал он, взглянув сердито на Каланчу и есаула. – Чем бы торопиться все к рукам прибрать, они схватились драться, дурачье!.. Филин! Возьми с собой человек десяток да перетаскай все на лодки! Ну, что стоишь? Поворачивайся!

Есаул, ворча сквозь зубы, как цепная собака, принялся с товарищами за работу.

– Носите все садом, – продолжал Рощин, – прямо вниз к Оке; да проворней! Ведь нам не сутки здесь гостить. А это что? – прибавил он, указывая на убитых. – Старик и ребенок?.. Ах вы, мясники, мясники! Что, они с вами в драку, что ли, лезли?.. Кто их зарезал?

– Да старика-то я хватил, – сказал, почесывая в голове, Каланча. – Он чуть было не улизнул на село. А парнишку пришиб есаул: визжать больно стал.

– Эка бешеная собака!.. Кровопийца!.. Ну да теперь некогда об этом толковать. Эй ты, Цапля!.. Поди-ка сюда. Ты, бывало, мастер без ключа отпирать чужие замки; не ухитришься ли как ни есть отпереть железный сундучок вон в том покое? Уж мы около него попотели; хоть тресни, не отдерешь от полу… Иль нет! Постой-ка на минутку, авось и без тебя дело обойдется.

Четверо разбойников ввели в комнату связанного Ильменева и почти внесли на руках жену его и дочь, которые от страху едва могли держаться на ногах.

– Милости просим, ваше высокородие! – сказал Рощин, поклонясь вежливо Ильменеву. – Я сдержал мое слово и приехал к вам разговеться.

– Возможно ли? – вскричал Ильменев. – Алексей Артамонович!

– Да, сударь, и Алексеем бывал. Что делать, Сергей Филиппович; не погневайтесь, на том стоим!

– Так поэтому ты…

– Кузьма Рощин, которого вы изволили величать Кузькою и хотели принять, угостить и в бане выпарить.

– Ну, боишься ли ты Бога? – воскликнула Варвара Дмитриевна, всплеснув руками. – Есть ли в тебе совесть?.. За нашу хлеб-соль…

– Молчи, жена! – сказал Ильменев. – Захотела ты совести в разбойнике!

– И у нас есть, барин, своя совесть, – прервал Рощин, – у другого бы помещика не осталось ни кола ни двора, а твои хоромы целехоньки; от другого бы хозяина мы огоньком допытались, где лежат его денежки, а тебя я с поклоном прошу: «Пожалуй, батюшка Сергей Филиппович, ключ от своего сундука!» Не пожалуешь, так бог с тобой! И сами поищем. Только не погневайся, матушка Варвара Дмитриевна, ежели мы тебя обшарим немножко; мне помнится, что ключи-то у тебя в кармане побрякивали.

– На, злодей, возьми! – проговорила Ильменева, подавая ему связку ключей.

– Покорнейше благодарим, матушка! Будьте спокойны, вас никто ничем не обидит. Эй вы, пострелы, шапки долой! Да у меня смотри, не лаяться при барынях; дело делом, а почет почетом.

Вдруг в близком расстоянии от дома раздался выстрел.

– Что это? – вскричал Рощин. – Кто смеет?.. Разве я не приказывал?.. Еще!.. Проклятые! Переполошат все село!.. Эй, Каланча, беги скорей, скажи этим дуракам…

– Где атаман? – загремели голоса в передней, и несколько разбойников с испуганными лицами вбежали в столовую.

– Что вы? – сказал Рощин, идя к ним навстречу.

– Драгуны!..

– Возможно ли?.. Анафема Зарубкин! Это его дело… Где они?

– Близехонько; сейчас выехали из-за рощи.

– Много ли их?

– Видимо-невидимо.

– Эй, ребята! – закричал громовым голосом Рощин. – Живо! Забирай, что полегче, да садом на Оку! Филин, сбери сторожевых и беги туда же!.. Двери в передних сенях на запор! Вы все задним крыльцом наутек, а я покамест побуду здесь… Один челнок оставить у берега… Лодкам отчаливать да вниз по Оке… Ступай, ребята!.. А ты, Сергей Филиппович, – продолжал Рощин, запирая изнутри двери в прихожую, – изволь стоять смирно. Вы также, барыни, смотрите ни гугу – как будто бы никого в покое нет! А если кто-нибудь из вас подаст голос, так не прогневайтесь, – прибавил он, вынимая из-за пояса пистолет. – Чу!.. Нахлынули.

На дворе послышался конский топот.

– Изменник! – прошептал Рощин. – Иуда! Предатель! Да погоди: не тебя, так сына!

Он подошел к окну, из которого виден был весь двор, открыл форточку и взвел курок у своего пистолета.

– Спешились!.. Вот он… впереди своих драгун… Милости просим!.. Подходи, подходи, голубчик!.. Вот так… Владимир Иванович! – закричал громким голосом Рощин. – Отнеси это своему батюшке…

Вместе с выстрелом Машенька вскрикнула и упала без чувств на пол.

– Сюда, за мной! – загремел на крыльце голос Владимира.

– Что за дьявольщина! – сказал Рощин. – Неужели промахнулся?.. Ну, делать нечего; авось разочтусь с батюшкою… Чу!.. Ворвались в сени… мешкать нечего.

– Ломайте дверь! – закричали голоса в передней.

– Ты не уйдешь, злодей! – сказал Ильменев.

– Бог милостив, Сергей Филиппович! А не уйду, так вот моя оборона, – прибавил Рощин, подбежав к лежащей без чувств Машеньке.

Он схватил ее, взбросил, как перышко, на плечо и кинулся вон из комнаты.

– Дочь моя, дочь! – вскричала с отчаянием Варвара Дмитриевна. – Помогите, бога ради, помогите!

Крепкая дубовая дверь затрещала под ударами ружейных прикладов, и через минуту Владимир с драгунами ворвался в столовую.

– Сергей Филиппович! – вскричал он, подбегая к Ильменеву. – Вы живы? Где дочь ваша?

– Батюшка, спаси! – завопила Варвара Дмитриевна.

– Где она?.. Бога ради, говорите! Скорей, скорей!

– Ее унес разбойник Рощин.

– Куда?

– Батюшка, не знаю! Верно, садом к Оке.

– Спаси мою дочь – и она твоя! – вскричал Ильменев.

– За мной, ребята!

И прежде чем драгуны успели выйти вслед за ним на заднее крыльцо, он бежал уже по саду.

Рощин, несмотря на свою ношу, был уже далеко. В несколько минут он выбрался из сада и сосновой рощи; ему оставалось только спуститься с горы к небольшому заливу реки, где меж потопленных кустов причалены были лодки разбойников. Вдруг внизу, на Оке, загремели выстрелы.

– Неужели, – прошептал он, – их успели схватить? Да не может статься! Они, верно, отстреливаются, – промолвил он, начиная спускаться по крутой тропинке…

Дорожка вилась между кустов, которые мешали ему видеть ближний берег реки.

– Да что ж они не выплывают на середину? – проговорил Рощин, поглядывая вдаль. – Дурачье! Нашли время держаться берега.

Он продолжал идти, прислушиваясь к ружейным выстрелам, до того места, где тропинка поворачивала круто в сторону и огибала небольшой песчаный холм, который стоял почти отвесно над самою рекою. Рощин вбежал на него, и в первый еще раз бесстрашное сердце разбойника дрогнуло от ужаса: налево под его ногами расстилался небольшой залив; три косные лодки вытащены были на берег, и человек пятьдесят драгун встречали из-за них ружейными выстрелами прибегающих разбойников; вся пристань была устлана их трупами.

– Ну, плохо дело! – сказал Рощин, опуская наземь Машеньку, которая начинала приходить в себя.

Он окинул быстрым взором всю окрестность: направо, шагах в пятидесяти от него, подле рыбачьей хижины, понятой водою[187]187
  Понять – здесь: окружить, залить, объять.


[Закрыть], причалена была лодка.

– Авось успею! – шепнул он.

– Владимир! – вскрикнула Машенька слабым голосом.

Быстро обнял разбойник одной рукой Машеньку, выхватил из-за пазухи широкий нож и занес его над грудью полумертвой девушки, но Владимир был уже подле; поднятая рука разбойника замерла в его руке, и нож выпал на землю. Рощин бросил Машеньку и отвел левою рукою направленный на него пистолет; выстрел раздался; пуля свистнула мимо. Сильным порывом разбойник освободил свою правую руку, обхватил обеими Владимира, прижал его к груди, и смертельная борьба началась. Она была непродолжительна: отчаянное мужество, гибкость, необычная мощь Владимира – ничто не устояло против колоссальной силы Рощина: он задушил его в своих объятиях, сшиб с ног, придавил коленом к земле и, поднимая свой нож, сказал вполголоса:

– Это тебе! А батюшке честь впереди!

С воплем отчаяния кинулась Машенька на грудь Владимира под самый нож разбойника; он остановился и устремил свои сверкающие глаза на бедную девушку.

– О, ради твоего последнего часа, ради самого Господа! – произнесла умирающим голосом Машенька.

В неумолимых взорах разбойника мелькнуло что-то похожее на жалость.

– Сюда, братцы, сюда! – загремели вблизи голоса, и человек десять драгунов выбежали из-за кустов.

– Молись за нее Богу! – сказал Рощин.

Он вскочил, отступил шага два назад и со всего размаха бросился в реку.

– На берег, ребята! – вскричал вахмистр, который бежал перед драгунами. – И лишь только он вынырнет…

– Стойте! – сказал Владимир, подымаясь с трудом на ноги. – Пусть он умирает своею смертию: мы не палачи.

– И то правда, ваше благородие! – отвечал вахмистр, войдя с своими товарищами на песчаный холм. – Река в разливе, не переплывет.

– Вот он, вот он! – закричали драгуны.

В нескольких шагах от берега Рощин показался на поверхности воды; он плыл с неимоверной быстротою.

– Смотри, смотри, куда пробирается! – сказал вахмистр. – Вон там, на воде, подле той избенки, видите, причалена лодка?.. Зорок, собака!

Рощин доплыл до рыбачьей хижины, прыгнул в лодку, в полминуты выбрался на быстрину и помчался стрелою по течению реки.

– Эх, ваше благородие, – сказал один драгун, – прозевали мы его!

– Молчи, дурак! – прервал вахмистр. – Видно, ему так на роду написано; кому быть повешену, тот не утонет.

– Дочь моя! Дочь моя! Она жива! – раздались позади голоса, и Машенька бросилась на шею к Ильменеву.

– Теперь поцелуй жениха своего, – сказал Сергей Филиппович, подводя ее к Владимиру.

– И да благословит вас Господь! – прошептала Варвара Дмитриевна, обнимая их обоих.

На другой день, около вечерен, Ивана Тимофеевича Зарубкина нашли зарезанным в лесу, в двух шагах от его усадьбы. Вся шайка Рощина была истреблена, но он сам пропал без вести. Владимир женился на Машеньке, вышел в отставку и вместе с Ильменевыми отправился на житье в Москву. Прошло лет двадцать; имя удалого разбойника почти совсем изгладилось из памяти прибрежных жителей Оки; одни зыковские крестьяне пугали еще Кузьмою Рощиным детей своих и рассказывали им, как он выжег их село, как разграбил барский дом, как молодой их барин, Владимир Иванович, нагрянул на его шайку с своими драгунами и перерубил всех дотла, кроме самого Рощина, который обернулся серым волком и, как слышно, убежал в Брынские леса, где и теперь рыскает по ночам и воет так, что кругом его верст за десять по всему сырому бору стон идет, земля дрожит и птица со страстей гнезда не вьет.

II. Суд Божий

Тысяча семьсот семьдесят первый год памятен для московских жителей[188]188
  Тысяча семьсот семьдесят первый год памятен… – С весны 1771 по январь 1772 г. в Москве была эпидемия чумы, во время которой начались народные волнения; восставшие заняли Кремль, убили главу московской Церкви Амвросия.


[Закрыть]: он был одним из самых тяжких годов для нашей древней столицы; и теперь еще старики, рассказывая про былое, говорят: «Это случилось года два до московской чумы; это было в самый чумный год». Выражаясь таким образом, они уверены, что определяют с большею точностию время происшествия. До сих пор московские старожилы вспоминают с ужасом об этой «године бедствия», с которой, по словам их, едва ли может сравниться французский «погром» 1812 года. Я почти согласен с этим: в 1812 году, смотря на необъятное пепелище Москвы, на тысячи разрушенных и сгоревших домов, вы могли думать, что те, которые в них жили, зажгли их собственною своей рукою, что они утратили часть своего достояния, но спаслись сами и, может быть, спасли сим пожертвованием славу, могущество и самобытность своей родины. Эта утешительная мысль, эта мысль, возвышающая душу, накидывала какой-то очаровательный покров на развалины Москвы; вы смотрели не с горем, но с благоговением и гордостию на эти священные груды камней, на эту обширную могилу врагов России. Пусть скажет тот, кто вскоре по изгнании французов был в Москве, не была ли эта мысль для него ангелом-утешителем даже и тогда, когда он сидел на развалинах собственного своего дома?

В 1771 году Москва не горела, по улицам не дымились остовы домов: дома стояли по-прежнему на своих местах, но эти заколоченные двери, забитые досками окна, эти вывески смерти – красные кресты на воротах зачумленных домов, которые, как два ряда огромных гробов, тянулись по обеим сторонам улицы, – не во сто ли раз ужаснее всякого пожара? Прибавьте к тому почти совершенное безначалие[189]189
  …совершенное безначалие… – Московский главнокомандующий П. С. Салтыков уехал из Москвы во время эпидемии.


[Закрыть], безмолвие могильное в предместиях, неистовые крики бунтующей черни в средине города – этой безумной толпы, которая, упившись кровию тех, кои заботились о ее же спасении, грабила, разбивала кабаки и устилала своими зараженными трупами опустелые улицы Москвы. Представьте себе все это, и вы, верно, согласитесь, что бедствие 1771 года было гораздо тяжелее для московских жителей, чем то, которое в 1812 году сделалось началом, а может быть, и главною причиною спасения всей Европы.

Восточная чума, которую простой народ так выразительно называет мором, показалась в Москве еще в 1770 году; она свирепствовала тогда в Молдавии и Валахии, где в то время расположены были наши войска. Частые сообщения московских жителей с действующею армиею, вероятно, были причиною появления язвы сначала в Малороссии, а потом и в самой Москве. Меры, принятые начальством, казалось, прекратили ее совершенно, но в следующем, то есть в 1771 году, в марте месяце, она открылась снова и усилилась до того, что в сентябре число ежедневно умирающих доходило до тысячи человек. Все старания для прекращения моровой язвы были безуспешны.

Чернь негодовала на учреждение карантинных домов, запечатание бань, а более всего на запрещение погребать умирающих при городских церквах. В смутные времена обманщики и плуты всегда пользуются легковерием народным. Один фабричный из суконного двора начал разглашать, будто бы видел во сне, что это бедствие постигло Москву за то, что никто не только не пел молебна, но даже и свечи не хотел поставить образу Божией Матери, находящемуся у Варварских ворот. Несмотря на нелепость этой сказки или, лучше сказать, потому именно, что в ней все противоречило истинной вере и здравому смыслу, безумная чернь кинулась толпою к Варварским воротам; начались беспрерывные молебны, здоровые к больные стекались со всех концов Москвы, заражали друг друга и, разнося смерть по домам своим, гибли целыми семействами.

В это-то бедственное время, рано поутру 15 сентября тащилась шагом по большой Ярославской дороге телега, запряженная тройкою лошадей; в ней сидел купец в синем кафтане тонкого сукна, сверх которого наброшена была дорогая лисья шуба. С первого взгляда на его белую как снег бороду и высокий лоб, покрытый морщинами, можно было подумать, что он доживает осьмой десяток, но жизнь, которая горела в его глазах, по временам грустных и задумчивых, его прямой и видный стан, не совсем поблекшие щеки – все доказывало, что не лета, а горе провело эти глубокие морщины на лице и покрыло преждевременной сединою его голову.

– Вот уж солнышко и пригревать стало, – сказал проезжий, спуская с плеча свою шубу. – Эй, друг сердечный! – продолжал он, обращаясь к ямщику. – Ты уж версты четыре едешь шагом. Не пора ли рысцой?

– Постой, хозяин, – отвечал ямщик, – выберемся на горку, так и рысью поедем. Да что ты больно торопишься? Теперь все норовят из Москвы, а в Москву охотников мало.

– А ты давно ли был в Москве? – спросил купец.

– Да вот ономнясь, дней пяток назад, возил ростовского купца.

– Ну, что, полегче ли стало?

– Куда легче? Такой мор, что и сказать нельзя! Так, слышь ты, варом и варит. Гробов не успевают делать.

– Боже мой, боже мой, – прошептал купец, – не накажи меня по грехам моим!

– Прогневали мы Господа, – продолжал ямщик. – А слышал ли ты, хозяин: на Варварских воротах явился образ Боголюбской Божией Матери?

– Нет, не слышал.

– Я в прошлый раз ходил сам ему свечу поставить. Господи боже мой, народу-то, народу!.. Так друг друга и давят! А, говорят, стали мереть пуще прежнего.

– И не диво, любезный! Ведь эта болезнь пристает. Ну, теперь дорога пошла под горку, – продолжал купец, – приударь-ка, голубчик!

– Погоди, хозяин! Выберемся из этого села, так поедем; вишь, по улице-то грязь какая; вовсе дороги нет.

Проезжие въехали в село Пушкино. Кое-где лаяли тощие собаки, и заморенные голодом телята бродили по улице; но нигде не слышно было голоса человеческого, ни одна труба не дымилась; все было мертво и тихо, как в глубокую полночь.

– Что это, любезный, – спросил купец, – иль еще по домам все спят? Кажись, солнышко высоко.

– Какой спят! – отвечал ямщик, покачивая головою. – Все Пушкино вымерло.

– Возможно ли? Неужели все до одного?

– Все, от мала до велика; во всем селе живой души не осталось.

– Все до одного! – повторил купец вполголоса. – Быть может, в этой избе дня три тому назад отец любовался своей семьею… мать нянчила детей своих…

– А теперь, – прервал ямщик, – и ворот-то притворить некому; тут жил мой кум Фаддей, мужик богатый; а семья-то какая была! Шестеро сыновей, молодец к молодцу! Недели две тому назад все были здоровехоньки, а как в последний раз я проезжал, так, гляжу, горемычный старик один как перст сидит на завалинке. Он что-то хотел мне сказать вдогонку, да вдруг покатился, застонал и тут же при мне Богу душу отдал.

Миновав длинный порядок крестьянских дворов, проезжие стали приближаться к деревенской околице. Из крайней избы, высунувшись до половины в окно, смотрела на улицу крестьянская баба, повязанная белым платком.

– Слава тебе, Господи! – сказал проезжий. – Насилу-то увидели живого человека.

Ямщик покачал головою.

– Да разве ты ослеп? – продолжал купец. – Вон в крайней-то избе!

– Вижу, хозяин; да она уж пятые сутки смотрит из окна. Видно, голубушка, хотела перед смертью взглянуть на свет божий. Сердечная! И прибрать-то ее некому.

Купец невольно содрогнулся, когда они поравнялись с избою, из которой выглядывала эта ужасная хозяйка. Он закрыл руками глаза, чтоб не видеть ее обезображенного и покрытого черными пятнами лица, на котором замерло выражение нестерпимой муки и адского страдания.

Когда проезжие выехали из села, ямщик тронул лошадей и поехал небольшой рысью.

– Да прибавь немного ходу! – сказал купец. – Этак мы целый день протащимся.

– Как еще ехать-то? – пробормотал извозчик, пошевеливая вожжами. – И куда спешить, хозяин? Ведь не на радость едешь.

– Почему ты это знаешь? – спросил торопливо купец.

– Да что теперь веселого-то в Москве?

– У меня там жена и дети.

– Вот что! Да постой-ка, – продолжал ямщик, оборачиваясь к своему седоку, – никак ты московский гость, Федот Абрамыч Сибиряков?

– Да, это я.

– То-то, я слышу, голос знаком. Ах ты господи боже мой, насилу признал!

– Да почему ты меня знаешь?

– Как не знать. Я прошлую осень возил тебя со всей семьею в Ростов. Ведь у тебя свой дом на Варварке, в приходе Максима Исповедника? Такие знатные каменные палаты.

– Постой, постой! – сказал купец. – А тебя не Андреем ли зовут?

– Андреем, батюшка. Я и сожительницу, и деток твоих знаю. Ну, уж хозяюшка у тебя, что за добрый человек! Дай бог ей много лет здравствовать! И две дочки, нечего сказать, такие ласковые, пригожие… Вот сынок-то у тебя…

– У меня нет сына.

– А кто ж это был с вами? Так, парнишка рыженький, некошной собою, Терешей зовут?

– Это мой приемыш.

– Да на что ж тебе приемыш, коли у тебя свои родные дочки есть?

– Я взял его тогда, когда еще у меня детей не было.

– Вот что! Ну, не погневайся, хозяин: навязал ты на себя лихую болесть. Ведь этот пострел Тереша вовсе озорник. Да какой злющий!.. Помнишь, в Больших Мытищах мы остановились дать вздохнуть лошадям? Вы пошли чайку напиться, а я забежал на царское кружало винца хлебнуть. Что же, ты думаешь, этот рыжий без меня наделал? Возьми да и разнуздай потихоньку всех лошадей! Еще хорошо, что я спохватился, а то беда, да и только: кони у меня лихие – косточки бы живой не оставили. Вот я стал на него браниться, так он же, чертенок, лукнул в меня камнем да чуть-чуть глаз не вышиб.

– Да! – сказал со вздохом купец. – Видно, по грехам наказал меня Господь.

– И, хозяин! Да что он, родной, что ль, тебе? На порог да и в шею!

– Нет, друг сердечный; когда Господь Бог от меня, окаянного грешника, не вовсе еще отступился, так мне ли покинуть без призрения этого круглого сироту? Придется терпеть от него горе: что делать, любезный! Видно, на это была воля Божья, и если бы только Господь помиловал жену мою и детей…

– Небось, хозяин, – прервал ямщик, – авось все ладно будет. Бог милостив… Ну, вот теперь дорога пойдет скатертью; потешить, что ль, твою милость?

– Пожалуйста, любезный! Поспеешь в Москву к обедням, так я тебе рубль на водку дам.

– Спасибо, хозяин! Да крепка ли у тебя повозка-то? – сказал ямщик, подбирая вожжи. – Эй вы, други! Смотри, Федот Абрамыч, держись! – продолжал он, вытаскивая из-за пояса свой ременный кнут. – Ну, что стали?.. Ударю! Эй ты, Серко, замялся!.. Али ножки болят?

Удалой ямщик свистнул, гаркнул, и телега вихрем помчалась по широкой дороге. Тарасовка, Большие Мытищи, Ростокино, село Алексеевское с своим царским домом и зеркальными прудами замелькали мимо проезжих, и благовест еще не начинался в городе, когда ямщик, осадив с трудом свою лихую тройку, остановился близ креста у Троицкой заставы. К ним подошел, как будто нехотя, старый инвалид и, узнав, что купец едет из «благополучного» города Ярославля, без дальних расспросов отворил рогатку.

– Ну, счастлив ты, хозяин! – сказал ямщик, тронув лошадей. – Меня в прошлый раз от самых полудень продержали за рогаткою почитай вплоть до вечерен; расспросов-то сколько было!..

– А вот обоз, что перед нами идет, – сказал купец, – его вовсе не останавливали.

– Да, да! – подхватил ямщик. – Что за притча такая?

– Видно, любезный, и караулить-то уж некому нашу матушку Москву.

– Что ты, хозяин! Мало ли здесь всяких команд?! Одних выборных да десятских тьма-тьмущая. Нет, знать, Москве-то полегче стало.

– Дай-то господи! – произнес с глубоким вздохом купец.

Обоз, который ехал перед проезжими, вдруг стал торопливо сворачивать в сторону, и впереди раздался отвратительный сиповатый голос:

– Сворачивай проворней! Господа едут.

В одну минуту вся середина улицы опустела, и купец увидел перед собою такой страшный поезд, что сердце его оледенело от ужаса. К заставе тянулся длинный ряд роспусков, нагруженных гробами; некоторые из них были так плохо сколочены, что, казалось, при каждом потрясении готовы были развалиться; иные были даже вовсе без крыш, и безобразные, едва прикрытые циновками трупы выглядывали из них на проходящих. Живые люди, которые окружали эту похоронную процессию, показались проезжему еще ужаснее самих мертвецов, не потому, что они были одеты какими-то пугалами, в вощаные балахоны и колпаки, но их пьяные, развратные физиономии, их зверские лица, их безумный хохот при виде проезжих, которые торопились сворачивать с дороги, – все придавало им вид настоящих демонов. Несколько поодаль шли гарнизонные солдаты с ружьями и ехал полицейский чиновник верхом.

– О господи! – сказал купец. – Что это за люди!.. В них нет и образа человеческого.

– Разве не видишь, хозяин, что они в кандалах? – прервал ямщик. – Это разбойники.

– Разбойники? – повторил робким голосом купец.

– Ну да. Сначала вывозили покойников за город казенные погонщики, да больно стали мереть, так теперь наряжают из острога колодников.

– Эй ты, хозяин! – закричал один каторжный. – Почни кубышку-то, дай что-нибудь! Нечем помянуть покойников.

– Да полно, не скупись! – примолвил другой. – Ведь завтра, может статься, и тебя туда же потащим.

Купец бросил им горсть мелких денег; все разбойники, как голодные собаки, кинулись подбирать медные гроши; один только колодник, аршин трех росту, не подражал их примеру. Он стоял неподвижно на своем месте и пристально смотрел на купца.

– Ну, что ты, Каланча, глаза-то выпучил?! – закричал один из его товарищей. – Иль захотел плети отведать? Ступай!

– Проезжай скорее, любезный, – шепнул купец, – на этих людей и глядеть-то страшно!

– Поживешь здесь денька два, так привыкнешь, – пробормотал ямщик, погоняя лошадей.

Они проехали от заставы до самой Сухаревой башни, не встретив ни одного прохожего. Мертвая тишина, изредка прерываемая глухими воплями, которые проникали сквозь стены домов; кой-где на церковных погостах окостенелые трупы нищих; заколоченные двери, окна с выбитыми стеклами и везде, почти на каждом шагу, красные кресты на воротах… За Сухаревой башней проезжие стали обгонять сначала людей, идущих поодиночке, потом целые толпы мужчин и женщин, и когда выехали к Никольским воротам, поворотили налево мимо городской стены, то должны были беспрестанно останавливаться, чтобы не передавить народа.

– Смотри-ка, хозяин, – сказал ямщик, – как все православные бегут помолиться Боголюбской Божией Матери! Глядь-ка, глядь! Вон там, у Варварских ворот!.. Ах ты господи! Эва народу-то! Словно в котле кипят!

– Да что это? – сказал купец, прислушиваясь к каким-то невнятным звукам, которые, как отдаленные перекаты грома, раздавались посреди бесчисленной толпы народа, – это не походит на обыкновенный людской говор… Слышишь, как кричат?

– Слышу, Федот Абрамыч. В прошлый раз народу не меньше было, а так не шумели… уж не фабричные ли?

– Избави господи!..

– А вот постой, хозяин; подъедем ближе, так увидим.

Не доезжая шагов трехсот до Варварских ворот, проезжие должны были остановиться. Все пространство меж городской стены и приходской церкви Всех Святых было усыпано народом.

– Ну, делать нечего, – сказал купец, вылезая из телеги, – ступай назад; авось Ильинскими воротами проедешь на Варварку, а я уж как-нибудь добреду пешком до дому.

Ямщик поворотил лошадей, а купец смешался с народом и попеременно, то продираясь медленно вперед, то быстро увлекаемый бегущими толпами, очутился в несколько минут у самых Варварских ворот. Прежде всего кинулся ему в глаза стоящий на высокой скамье небольшого роста человек с растрепанными волосами, запачканный, оборванный – одним словом, похожий на убежавшего из тюрьмы колодника; он кричал от времени до времени охриплым и протяжным голосом: «Порадейте, православные, Богоматери на всемирную свечу». К образу Боголюбской Божией Матери, вделанному саженях в двух от земли в стену башни, приставлена была лестница; народ лез по ней беспрерывно вверх: одни прикладывались, другие ставили свечи; нижние цеплялись за верхних, стаскивали их вниз, падали сами; их топтали в ногах, давили; клятвы, крики, женский визг, стоны умирающих – все заглушалось общим ропотом народа, который волновался и шумел, как бурное море. Прислушиваясь к разговорам некоторых лиц, приезжий купец был поражен именем преосвященного Амвросия и намеками на опасность, угрожающую добродетельному пастырю. Он хотел узнать подробнее, в чем дело, расспрашивал многих; ответы были темны или заключались в общих угрозах, и он не стал обращать на них внимания.

Когда толпа начала редеть, купец снова пошел вперед. Миновав церковь Георгия Победоносца, он выбрался на простор; позади его кипели толпы народа, но впереди вся улица была пуста, и только кой-где из окон домов выглядывали украдкою жены богатых купцов, которые жили взаперти и не смели выходить на улицу. Вдруг купец, который шел скорыми шагами, остановился; он увидел вдали кровлю своего дома; сердце его сжалось, холодный пот выступил на бледном лице. До этой решительной минуты он не вовсе был несчастлив: он мог надеяться, мог думать: «У меня есть жена, у меня есть дети!» Но теперь… еще несколько шагов, еще полминуты – и, быть может, он давно уже один в целом мире; горький сирота, с седыми волосами, быть может, он станет искать и не найдет могилы, над которою мог бы поплакать.

– Милосердый Боже! – прошептал бедный старик. – Не мне просить тебя о милости; но чтоб искупить их жизнь, нашли на меня болезни, страдания, дозволь мне живому лечь в могилу, и я стану прославлять твое милосердие!

В эту самую минуту оборванный и безобразный собою мальчишка, который бежал, оглядываясь беспрестанно назад, наткнулся на купца.

– Тереша! – вскричал он, схватив его за руку. – Ты ли это?!

– Вестимо, я, – пробормотал мальчишка, стараясь вырваться.

– Да постой! Куда ты бежишь?! Ну, что, скажи: все ли у нас здоровы? Что моя жена?.. Что дочери?

– А что им делается! – сказал мальчик, поглядывая с нетерпением вперед.

– Так они живы?

– А кто их знает!

– Да разве ты живешь не с ними?