Текст книги "Искуситель"

– Вестимо, нет! Мне колотушки-то надоели… да пусти меня!

– Возможно ли?! – вскричал купец. – Ты покинул мой дом?! Да как ты смел…

– А вот как! – сказал мальчик, высвободив свою руку и пускаясь бегом к Варварским воротам.

– Он жив! – прошептал купец, глядя вслед за своим приемышем. – А быть может, этот ангел во плоти, жена моя, мои дети… О, скорей, скорей! – продолжал он, торопясь идти вперед. – Что будет, то будет; а лучше один конец!

И вот уж он подле своего дома; глядит, ставни заперты, двери с улицы заколочены досками, он спешит к воротам. – Праведный Боже! На них красный крест!.. Но, кажется?.. Так точно: на дворе залаяла собака. Так дом не совсем еще покинут! Купец стучит в калитку; ответу нет; одна лишь собака, почуяв хозяина, лает пуще прежнего. Проходит несколько минут – все та же мертвая тишина. Вот в соседнем доме медленно отворилось окно, и человек с бледным, больным лицом сказал купцу:

– Не стучи, любезный; в этом доме никого нет.

– Никого? – повторил бедный старик прерывающимся голосом. – А хозяйка дома?

– Третий день как умерла.

– А ее дочери?

– Вчера последнюю отвезли на кладбище.

– Последнюю!! – прошептал купец.

Он прислонился к стене своего дома. Несчастный не лишился памяти: он чувствовал, он понимал, что у него нет ни жены, ни детей. Есть горе, которое мы, бог знает почему, называем горем: оно не имеет и не может иметь имени на языке человеческом. Это чувство непродолжительно, как последний вздох умирающего, но полжизни беспрерывных болезней, целый век страданий телесных – ничто пред этой минутной смертию души. Старик-сирота молчал; в глазах его не было слез, в груди ни одного вздоха; он взглянул на небеса; они были ясны, чисты, но так же безответны, так же мертвы, как душа его. Ему казалось, что кто-то шептал над его ухом: «Не стучись и там, старик; и там тебе никто не откликнется». Безжизненные взоры купца остановились на притворе церкви, против которой он находился. Вдруг они вспыхнули.

– Итак, – вскричал он, заскрежетав зубами, – ни раскаяние, ни теплые молитвы, ни кровавые слезы мои – ничто не могло смягчить тебя!

В эту минуту кто-то вышел из церкви: в ней служили молебен, и через растворенные двери послышались тихие голоса; на клиросе пели: «Царю небесный, утешителю души истинный!» Слова отчаяния замерли на устах купца, кроткое смирение, как благотворный дождь, пролилось в его душу, слезы брызнули из глаз, и он упал во прах пред карающей десницею своего Господа.

Усердная молитва облегчила сердце несчастного. Он чувствовал всю великость своей потери; он мог сказать: «Прискорбна есть душа моя даже до смерти», но не роптал уж на того, кто дает и отнимает.

– Да будет твоя святая воля! – сказал он, устремив глаза на икону Спасителя, которая висела над притвором церкви. – Твой праведный суд свершился надо мною. Ты видишь мои страдания!.. Господи, господи! Примирился ль я с тобою?

Скоро нагрянула толпа людей, шедших от Варварских ворот, и он услышал снова имя Амвросия. Купец задрожал; он стал страшиться за безопасность почитаемого архипастыря, которого знал лично.

С горестью в сердце должны мы упомянуть о происшествии, которого ужас не позволяет нам раскрывать все подробности.

Кроме бедствий, которые претерпела Москва в это время, ей суждено было еще прибавить черную страницу к своим летописям. Ужасное злодеяние совершилось в ее стенах: архиепископ Амвросий[190]190
  Амвросий (Зертис-Каменский Андрей Степанович; 1708–1771), архиепископ Московский с 1768 г.; убит во время Чумного бунта 16 сентября 1771 г. в Донском монастыре.


[Закрыть] пал, как известно, под ножом шайки гнусных злоумышленников. Накинем скорее завесу на это святотатственное событие, о котором московские старожилы доселе не могут вспомнить без содрогания, и скажем только, какое участие принимал в нем наш приезжий купец панского рода Федот Абрамович Сибиряков.

Удостоверившись в действительности замысла злодеев, этот несчастный человек решился спасти Амвросия. На другой день, 16 сентября, рано поутру он поскакал в Донской монастырь, где тогда жил архиерей. Он застал у ворот обители одного молодого послушника и келейника Амвросиева и требовал от них настоятельно, чтобы они убедили достойного пастыря тотчас уехать подальше от Москвы. Преосвященный не успел еще выполнить его совета, как уже убийцы были у ворот монастыря. Он искал убежища в церкви. Злодеи вломились в храм, и тот самый приемыш Сибирякова, змея, воплощенная в человеческом теле, открыл его на хорах и указал разъяренным изуверам. Разбойники стащили преосвященного с хор. Один из них, в котором Сибиряков узнал фабричного, собиравшего у Варварских ворот деньги «на всемирную свечу», бесновался более других. Истощив все бранные слова, он заносил уже широкий нож над грудию жертвы. Сибиряков схватил его за руку и остановил удар.

– А этот что вступается? – заревели голоса разбойников. – Бейте его.

– Что вы, братцы?! – принужден был сказать купец. – Ведь я с вами! Пригожее ли дело – осквернять храм Господен? Выведем его из монастыря, а там допросим, увидим…

– Правда, правда! – вскричали разбойники. – Ведь он не уйдет!

Сибиряков надеялся, что он между тем успеет усовестить извергов, но все его усилия были тщетны. Амвросий погиб. Злоумышленники не избегли заслуженного наказания. Петр Дмитриевич Еропкин[191]191
  Еропкин Петр Дмитриевич (1724–1805) – осуществлял правительственные мероприятия по борьбе с чумой в 1771 г.


[Закрыть], единственный тогда начальник в Москве, успел собрать несколько рот Великолуцкого полка, который стоял верстах в тридцати от города, и при помощи этой горсти солдат рассеял скопище и переловил зачинщиков. Вслед за этим прибыли в Москву главнокомандующий, граф Петр Семенович Салтыков[192]192
  Салтыков Петр Семенович (1696–1772/1773) – генерал-фельдмаршал (с 1759 г.), главнокомандующий русской армией в Семилетнюю войну (1759-1760), московский генерал-губернатор (1764–1771); во время эпидемии уехал в свое имение.


[Закрыть], гражданский губернатор Юшков[193]193
  Юшков Иван Иванович (ум. в 1781) – московский гражданский губернатор.


[Закрыть] и обер-полицеймейстер Бахметьев. Вскоре спокойствие было совершенно восстановлено и учреждена особая комиссия для произведения следствия об убиении архиепископа Амвросия. Великость преступления и собственная безопасность столицы требовали необычайных мер строгости; из числа участвовавших в убиении архиерея двое были повешены, а остальных, которых было весьма много, приговорили наказать, по жеребью, десятого кнутом.

* * *

В конце сентября месяца в судебную палату, в которой заседала следственная комиссия, вошел чиновник пожилых лет; он был очень бледен и, казалось, с трудом передвигал ноги.

– А, это вы, Афанасий Кириллович! – вскричал председатель комиссии, привставая со своего места. – Милости просим! Что, как ваше здоровье?

– Слава богу! Брожу понемножку, – отвечал Афанасий Кириллович, садясь наряду с другими членами комиссии за присутственный стол.

– А мы уж начинали беспокоиться, – сказал один из его товарищей, – с первого дня открытия комиссии вы занемогли, и вот третья неделя, как об вас не было ни слуху ни духу.

– Да, батюшка! Чуть было не умер. Ну, что у вас делается?

– Я думаю, скоро все кончим, – сказал председатель. – Двое главных убийц приговорены уж к смертной казни, а сегодня те, которые также участвовали в преступлении, будут вынимать жеребья; из них десятый, по приговору комиссии, должен быть наказан как уголовный преступник.

– Смотрите, господа, чтоб кто-нибудь не пострадал напрасно; вы знаете волю нашей милосердой царицы: лучше десятерых виновных простить, чем одного невинного наказать.

– О! Что касается до этого, мы можем быть покойны! – прервал один из членов, старинный наш знакомый, Владимир Иванович Зарубкин. – Подсудимые добровольно и без всякого пристрастного допроса сознались в своем преступлении, выключая одного, который запирается; но все обстоятельства и показания очевидцев его уличают.

– Я прикажу прочесть вам список их имен, – сказал председатель. – Потрудитесь, Кондратий Прохорович, – продолжал он, обращаясь к секретарю.

Секретарь взял со стола лист исписанной бумаги и начал читать:

– Десяток первый: московский купец гостиной сотни Федот Авраамов Сибиряков…

– Что, что? – прервал Афанасий Кириллович. – Как ты его называешь?

– Федот Авраамов, то есть, в простонародье, Федот Абрамов Сибиряков.

– Этот богатый купец, который лет десять тому назад выехал в Москву из Иркутска?

– Точно так, ваше высокородие.

– Не может быть! – вскричал Афанасий Кириллович. – Это ошибка! Я знаю Сибирякова; он человек умный, набожный, достойный всякого уважения…

– И несмотря на то, – подхватил председатель, – он точно был в числе убийц покойного Амвросия.

– И сам признался в этом?

– Напротив, он стоит в том, что не виновен, но доказательства его преступления так очевидны…

– О, бога ради, не торопитесь! – перервал с жаром Афанасий Кириллович. – Я повторяю еще раз, это должна быть ошибка. Подумайте, господа, если впоследствии откроется, что он невинен…

– Позвольте доложить, ваше высокородие, – сказал секретарь, – вот показание полицейского чиновника Кочеткова, который, переодевшись фабричным, был вместе с разбойниками в монастырском соборе в то самое время, как архиерея стащили с хор. Он слышал своими ушами, как купец Сибиряков приказывал вывести преосвященного Амвросия из церкви и казнить его за монастырскою оградою!

– Но если этот Кочетков не видал его никогда прежде и, обманутый сходством лица…

– Вот то-то и беда, Афанасий Кириллович, – сказал председатель, – полицейский чиновник, который на него донес, знает его лично и даже не раз хлеб-соль с ним важивал.

– Да это еще не все, ваше высокородие, – продолжал секретарь, – приемыш вышереченного купца Сибирякова добровольно и по чистой совести показал, что оный Сибиряков, выводя, при помощи своих клевретов, за монастырские ворота покойного архиепископа Амвросия, один из первых наложил на него свою святотатственную руку, а таковое уважительное и согласное показание двух очевидцев, по силе законов, обращается в явную и неоспоримую улику.

– Воля ваша, господа, – сказал Афанасий Кириллович, – я уверен в его невинности, и, несмотря на показания очевидцев, которые, впрочем, могут быть следствием личной вражды…

– Да об чем вы так хлопочете? – перервал председатель. – Пусть этот Сибиряков вынет свой жребий; быть может, ему посчастливится; а если нет, так успеем и тогда об этом поговорить. Прикажите ввести сюда купца Сибирякова, – продолжал он, обращаясь к секретарю.

Через минуту двери отворились, и знакомый нам купец вошел в присутствие.

– Федот Абрамович! – вскричал его защитник. – Тебя ли я здесь вижу?!

– Здравствуйте, батюшка Афанасий Кириллович! – сказал купец, помолясь иконе и низко поклонившись своим судьям.

– Все обстоятельства тебя обвиняют, – продолжал Афанасий Кириллович, – но я не могу поверить, чтоб ты был в числе злоумышленников и убийц покойного архиерея.

– Дай бог вам много лет здравствовать! – сказал купец, и на болезненном лице его изобразилась унылая радость. – Вот первое слово утешения, которое я слышу с тех пор, как нахожусь в числе преступников.

– И твой приемыш, эта змея, которую ты отогрел на груди своей…

– Что делать, батюшка Афанасий Кириллович! И добрые дела грешника обращаются на главу его.

– Сибиряков! – сказал председатель. – Подойди к присутственному столу. Ты должен вынуть сам свой жребий. Вот десять свернутых бумажек: одна только из них отмечена крестом; авось не она тебе попадется.

Купец перекрестился и взял один из жеребьев; руки его дрожали; он хотел передать его секретарю.

– Нет! – сказал председатель. – Разверни сам.

Сибиряков развернул; вся кровь бросилась ему в лицо, которое почти в то же время снова покрылось смертною бледностью.

– С крестом, – сказал хладнокровно секретарь, взглянув на развернутую бумажку.

– Боже мой! – вскричал Афанасий Кириллович, вскочив со своего места и подойдя к Сибирякову. – Так точно!

– Господа судьи, – сказал купец дрожащим голосом, – мне нечего сказать в мое оправдание, я уж все переговорил, но повторяю еще раз, и Бог видит, что говорю истину: я невинен.

Председатель подал знак, чтоб вывели купца из присутствия.

– Не теряй надежды, Федот Абрамович, – шепнул его заступник. – Бог милостив.

– Ну, теперь делать нечего, – сказал один из членов, – видно, ему на роду было написано…

– Послушайте, господа товарищи, – перервал Афанасий Кириллович, пробежав несколько бумаг, которые подал ему секретарь, – я готов положить руку на Евангелие и присягнуть, что он невинен. Вот его допросные пункты. Показание полицейского чиновника опровергается самым признанием купца: он не запирался, а с первого слова объявил, что точно подал совет злодеям, которые хотели убить архиерея в церкви, вывести его за монастырскую ограду. Но для чего он это сделал? Для того, чтоб дать время убийцам образумиться и почувствовать всю гнусность их преступления. В его допросе видно также, что в доказательство своей невинности он ссылается на архиерейского келейника.

– Которого нигде не нашли, – заметил секретарь.

– Афанасий Кириллович, – сказал председатель, – мы все вас уважаем и охотно верим словам вашим; но вы не были свидетелем этого несчастного происшествия, а в уголовном деле показания очевидцев служат главным основанием для судейского приговора.

– Но все другие преступники сознались…

– А он не признается! Так что ж? Быть может, это доказывает только то, что он не способен даже и к раскаянию. И где была бы справедливость, если бы мы оправдали преступника, которого все уличает, потому только, что он не сознается в своем преступлении?

– Прошу вас об одном, – сказал, помолчав, Афанасий Кириллович, – позвольте его перевести в другой десяток, и пусть он еще один раз вынет жребий. Господа товарищи, – продолжал он, обращаясь ко всем членам, – ради меня, из уважения к дружбе, которую я имел всегда к этому несчастному, не откажите в моей просьбе!

– В самом деле, – сказал Владимир Иванович Зарубкин, – теперь я вспомнил, я слыхал много хорошего об этом купце; он был истинный отец всех бедных.

– И я то же слышал, – прибавил председатель. – Конечно, это не дает нам права, вопреки всем доказательствам, признать его невинным, но если вы, господа, согласны, из уважения к просьбе почтенного нашего товарища, я прикажу перевести его в другой десяток. Пускай еще раз испытает свое счастие.

Члены комиссии, поговорив несколько минут между собою, согласились на предложение своего председателя, и купца ввели опять в судейскую.

– Сибиряков, – сказал председатель, – до твоего преступления ты вел себя как примерный гражданин, делал много добра, был честию всего московского купечества. Из уважения к прежнему твоему поведению и к просьбе благодетеля твоего, Афанасия Кирилловича, мы переводим тебя в другой десяток и дозволяем еще раз вынуть жребий.

Купец молча поклонился, медленно подошел к столу и взял из второго десятка одну из свернутых бумажек. Когда он стал ее развертывать, Афанасий Кириллович не усидел на своем месте; он подошел к Сибирякову и спросил торопливо:

– Ну, что?

– Посмотрите сами, – сказал с горькой улыбкою купец, подавая ему жребий.

– Опять крест! – вскричал почти с отчаянием его защитник.

– Опять! – повторил председатель. – Ну, это несчастливо.

– Келейник покойного архиерея желает войти в присутствие, – сказал громким голосом присяжный, отворяя дверь.

– Введи его скорее! – закричал Афанасий Кириллович. – Ну, видишь ли, Федот Абрамович, сам Бог посылает тебе защитника.

– Да! – прошептал купец. – Теперь я вижу, как Бог спасает грешника.

– Что тебе, любезный, надобно? – спросил председатель у келейника, когда он вошел в присутствие.

– Слава тебе, Господи! – сказал он, увидев купца Сибирякова. – Кажется, я поспел вовремя. Господа судьи, я келейник покойного архиепископа Амвросия; сегодня только возвратился в Москву из Воскресенского монастыря и услышал, что купец Сибиряков по какому-то ложному извету попал в число преступников, судимых за убиение нашего преосвященного владыки. Я не знаю, что на него доказывают, но объявляю здесь пред зерцалом и готов присягою подтвердить мое показание, что этот самый купец прибежал в Донской монастырь за несколько времени до прихода убийц, что он уведомил через меня его преосвященство об их богомерзком намерении, умолял нас оставить немедленно Донской монастырь, и если бы не вышло остановки в лошадях, покойный архиепископ, по милости этого доброго человека, остался бы в живых и управлял бы доселе своей духовной паствою.

– Ну, господа! – вскричал с радостию Афанасий Кириллович. – Можете ль вы теперь сомневаться в его невинности? Нельзя же в одно время и желать спасти, и быть убийцею одного и того же человека!

– Да! – сказал председатель. – Это показание совершенно его оправдывает.

– И если бы нашелся еще другой свидетель, – прибавил секретарь.

– Я могу вам его представить, – прервал келейник. – Когда этот купец объявил мне об угрожающей нам опасности, я был вместе с одним из послушников Донского монастыря; теперь он не мог прийти со мною, потому что больно избит злодеями и вчера только в первый раз встал с постели.

– Ну вот, любезный друг! – вскричал Афанасий Кириллович. – Не говорил ли я тебе – Бог милостив, не теряй надежды? Видишь ли теперь, как милосерд и справедлив суд Божий?

– Вижу, – прошептал купец, но лицо его, то бледное, то покрытое багровыми пятнами, выражало не радость, а внутреннюю тяжкую борьбу.

– Господин Сибиряков! – сказал председатель. – Я не сомневаюсь, ты будешь оправдан, но судебный порядок не дозволяет мне сейчас освободить тебя из-под ареста.

– Я беру его на поруки, – перервал Афанасий Кириллович.

– Так и дело с концом. Поздравляю тебя, Федот Абрамович! Ты свободен.

– Свободен! – повторил купец, и глаза его заблистали необычайным огнем. – Да! Я скоро буду свободен… Господа судьи: я преступник.

– Что ты, что ты?! – вскричал Афанасий Кириллович.

Все присутствующие молча взглянули друг на друга.

– Возможно ли? – сказал с удивлением председатель. – Ты сам сознаешься, что был в числе убийц покойного Амвросия?

– Нет, – отвечал Сибиряков, – этого тяжкого греха я не прибавил к прочим; священная кровь его не восстанет против меня в страшный час суда Божия; я желал не погубить, а спасти его. Но эти преступные руки не раз обагрились в крови христианской, и суд Божий должен свершиться надо мною… Безумный! – продолжал купец, не обращая внимания на удивление всех присутствующих. – Я думал, что, избегнув наказания земного, могу примириться с Богом и моею совестью. Несколько дней назад у меня была добрая жена, милые дети: Бог взял их к себе. Он видел мое сердце. Он слышал мои стоны и не простил меня! Сирота, призренный и вскормленный мною, оклеветал меня; зло было мне наградой за добро, но я не сетовал на неисповедимые судьбы Божии и молча покорился его воле; а совесть, совесть, как голодный коршун, продолжала терзать мое сердце!.. Ни раскаяние, ни молитва, ни слезы – ничто не облегчало его. Меня осудили как преступника; я не роптал, а сказал из глубины души: «Да будет его святая воля!» И все тот же тяжелый камень лежал на груди моей. Нет, нет!.. Пора его сбросить, пора вздохнуть свободно. Господа судьи, я преступник!

– Да в чем же ты себя обвиняешь? – спросил старинный наш знакомец Зарубкин.

– Владимир Иванович, – сказал купец, – посмотрите на меня хорошенько! Я узнал вас с первого взгляда: двадцать лет почти совсем вас не изменили, – и не диво! Сон ваш был спокоен, вас не терзала совесть, не мучило позднее и бесплодное раскаяние; на вас не гневался Господь…

– Но кто же ты? – спросил Владимир Иванович.

– Кузьма Рощин! – отвечал тихим, но твердым голосом купец.