Текст книги "История безумия в классическую эпоху"

В условиях этого подспудного столкновения суровости церкви и попустительства парламентов создание Госпиталя было несомненной победой парламентов, во всяком случае поначалу. Так или иначе, решение оказалось новым и необычным: впервые вместо меры чисто негативной, изгнания, применяется такая мера, как заключение; безработных больше не выдворяют из города и не наказывают; их берут на содержание за счет местных жителей – но в обмен на их личную свободу. Между безработным и обществом имплицитно складывается система взаимных обязательств: получая право на пропитание, человек должен согласиться на физическое и нравственное принуждение, на изоляцию.

Именно к этой довольно пестрой толпе и обращен эдикт 1656 года – к массам, не имеющим средств к существованию и прочного места в обществе, к классу, оказавшемуся беспризорным или на некоторое время приведенному в движение вследствие нового направления в экономическом развитии. Через две недели после подписания эдикта его зачитывали и оглашали на улицах. Вот его девятый параграф: «Решительнейшим образом воспрещаем и возбраняем всем лицам обоего пола, всякого возраста и происхождения, любого звания и состояния, каковы бы они ни были, здоровые либо увечные, больные либо выздоравливающие, излечимые либо неизлечимые, просить милостыню в городе Париже и в предместьях оного, в церквах, на паперти, у дверей домов и на улицах и в любом ином месте, явно и тайно, днем и ночью… те же, кто нарушит сие воспрещение, для первого раза биты будут кнутом, для второго же, буде окажутся это мужчины и мальчики, то сосланы на галеры, буде женщины и девушки, то изгнаны из города». В следующее воскресенье, то есть 13 мая 1657 года, в церкви святого Людовика в Сострадании служат торжественную мессу Святого духа, а в понедельник, 14 мая, городская милиция, которую мифология народных страхов вскоре превратит в «стрелков Госпиталя», начинает охотиться за нищими и препровождать их в дома, входящие в состав Госпиталя. Через четыре года в Сальпетриере обитали одна тысяча четыреста шестьдесят женщин и маленьких детей; в Сострадании – девяносто восемь мальчиков, восемьсот девяносто семь девочек в возрасте от семи до семнадцати лет и девяносто пять женщин; в Бисетре – одна тысяча шестьсот пятнадцать взрослых; в Мыловарне – триста пять мальчиков от восьми до тринадцати лет; наконец, в доме Сципиона разместили беременных женщин, кормящих матерей и малолеток: всего их насчитывалось пятьсот тридцать. Поначалу люди женатые в Госпиталь не принимались, даже если терпели нужду; администрации вменялось в обязанность кормить их на дому; однако вскоре, благодаря одному из даров Мазарини, появилась возможность помещать их в Сальпетриер. Всего в Госпитале находилось пять-шесть тысяч человек.

Во всех странах Европы изоляция, по крайней мере первоначально, имеет один и тот же смысл. Она – один из откликов XVII века на экономический кризис, охвативший весь западный мир; возможно, что причиной кризисных явлений – снижения заработной платы, безработицы, обесценения денег послужил упадок хозяйственной деятельности в Испании [217]217
  Согласно Эрлу Гамильтону (Earl Hamilton. American Treasure and the price revolution in Spain, 1934), экономические затруднения, которые испытывает Европа в начале XVII в., связаны с остановкой работы американских шахт.


[Закрыть]. Даже Англии, стране, менее всего зависящей от общей экономической системы, пришлось решать те же проблемы. Несмотря на все меры, принятые во избежание безработицы и падения заработной платы [218]218
  I. James I, cap. VI: мировые судьи должны установить твердую заработную плату «for any labourers, weawers, spinners and workmen and workwomen whatsoever, either working by the day, week, month, oryear». Cм.: Nicholls. Loc. cit., I, p. 209.


[Закрыть], число бедняков в стране постоянно растет. В 1622 году появляется памфлет под названием «Grevious groan for the Poor»[219]219
  «Горестный вздох о бедняках» (англ.).


[Закрыть], приписываемый Деккеру. В нем обличается всеобщее легкомыслие перед лицом грозящей опасности: «Невзирая на то что число бедных увеличивается всякий день, все, что может облегчить участь их, оборачивается к худшему; многие приходы понуждают своих бедняков и неувечных рабочих, не желающих трудиться… попрошайничать, мошенничать или воровать, добывая себе хлеб насущный, и оттого вся страна пребывает в нищете и опустошении» [220]220
  Цит. пo: Nicholls. Loc. cit., I, p. 245.


[Закрыть]. Власти опасаются, что нищие заполонят всю страну; а поскольку они лишены возможности перебираться из одной страны в другую, как на континенте, то их предлагается «отправлять в изгнание и препровождать под конвоем во вновь открытые земли в Восточной и Западной Индиях» [221]221
  Ibid., p. 212.


[Закрыть]. В 1630 году король создает специальную комиссию для контроля за неукоснительным исполнением законов о бедняках. В том же году комиссия оглашает целый ряд «указаний и распоряжений»; в них предписывается привлекать к ответственности попрошаек и бродяг, а также «всех тех, кто коснеет в праздности и не желает трудиться за разумную плату либо расточает все деньги свои в кабаках». Таких следует наказывать в соответствии с законом и помещать в исправительные дома; если же у них есть жены и дети, то следует убедиться, действителен ли их брак и крещены ли дети, «ибо живут подобные люди, словно дикари, не ведая ни таинства брака, ни погребения, ни крещения; и вот эта-то беспутная свобода причиной тому, что многие находят в бродяжничестве удовольствие» [222]222
  F. Eden. State of the Poor. London, 1797, I, p. 160.


[Закрыть]. Несмотря на то что в середине столетия в Англии начинается некоторый подъем, при Кромвеле проблема эта все еще не решена: лорд-мэр сетует на «весь тот сброд, что стекается в город, нарушает общественный порядок, осаждает кареты и громогласно требует подаяния у церковных врат и у дверей частных домов» [223]223
  E.M. Leonard. The Early History of English Poor Relief. Cambridge, 1900, p. 270.


[Закрыть].

Безработных и бродяг еще очень долго будут помещать в исправительные дома или в отделения Общего госпиталя. Всякий раз, когда в стране возникает кризис и резко возрастает число бедняков, восстанавливается, по крайней мере на время, и первоначальное, экономическое, значение изоляторов. В середине XVIII века страна снова переживает тяжелый кризис: в Руане вынуждены побираться двенадцать тысяч рабочих, в Туре – столько же; в Лионе закрываются все мануфактуры. Граф д’Аржансон, «управляющий парижским департаментом и распоряжающийся конной стражей», отдает приказ «арестовывать всех нищих по всему королевству; конные стражники исполняют дело это в деревнях; то же происходит и в Париже, куда, мы уверены, они не хлынут, будучи теснимы со всех сторон» [224]224
  Marquis d’Argenson. Journal et Memoires. Paris, 1867, t. VI, p. 80 (30 novembre 1749).


[Закрыть].

Однако вне кризисных периодов изоляция обретает иной смысл. Наряду с репрессивной функцией у нее появляется новая. В этом случае ее задача состоит уже не в том, чтобы держать под замком безработных, но в том, чтобы дать работу людям, которых держат под замком, а значит, заставить их трудиться на благо всех. Альтернатива понятна: либо использование дешевой рабочей силы – во времена полной занятости и высоких заработков; либо, когда подступает безработица, изъятие из общества праздношатающихся и социальная профилактика волнений и бунтов. Вспомним, что первые изоляторы возникают в Англии в наиболее промышленно развитых районах: в Бустере, Норидже, Бристоле; что первый Общий госпиталь был открыт за сорок лет до парижского в Лионе [225]225
  При весьма знаменательных обстоятельствах: «Гонимые голодом, прибыли в город несколько кораблей, набитых великим множеством нищих, каковые не могут прокормиться в окрестных провинциях». Крупнейшие промышленники – прежде всего семейство Аленкуров – делают пожертвования в их пользу (Statuts et règlements de l’Hôpital général de la Charité et Aumône générale de Lyon, 1742, p. VII–VIII).


[Закрыть]; что первый в Германии Zuchthaus появился уже в 1620 году в Гамбурге. Его устав, обнародованный в 1622-м, отличается большой четкостью. Все, кто в нем содержится, должны работать. Стоимость произведенной ими работы точно высчитывается, и они получают ее четвертую часть. Ибо труд – не просто времяпрепровождение; он должен быть производительным. Восемь управляющих составляют общий план работ. Мастер (Werkmeister) дает задание каждому в отдельности и в конце недели обязан проверить, как оно исполнено. Правило обязательного труда сохраняется до конца XVIII века: Говард все еще констатирует, что «здесь прядут, вяжут чулки, ткут шерсть, конский волос и лен, зачищают рашпилем красильные доски, оленьи рога. Урок крепкого мужчины, зачищающего эти доски, составляет сорок пять фунтов в день. Несколько работников и несколько лошадей заняты на сукновальне. Здешний кузнец трудится без устали» [226]226
  Howard. Loc. cit., I, p. 154–155.


[Закрыть]. В Германии у каждого из изоляторов есть своя специализация: прядут главным образом в Бремене, Брауншвейге, Мюнхене, Бреслау, Берлине; в Ганновере работают ткачи. В Бремене и в Гамбурге мужчины зачищают доски. В Нюрнберге шлифуют оптические линзы; в Майнце в основном мелют муку [227]227
  Ibid., p. 136–206.


[Закрыть].

Англия в период создания первых исправительных домов переживает экономический спад. В Акте 1610 года предлагается только иметь при исправительных домах мельницы, ткацкие и чесальные мастерские, дабы не оставить пансионеров без дела. Однако после 1651 года, когда в результате вступления в силу Акта о судоходстве и понижения учетных ставок по векселям экономическая ситуация выправляется и наступает оживление торговли и промышленности, моральный закон становится экономической тактикой. Возникает потребность использовать наилучшим образом, иными словами, как можно дешевле, каждую пару здоровых рабочих рук. Джон Кэри, разрабатывая свой проект бристольского workhouse, на первое место ставит необходимость трудиться: «Бедняки обоего пола и любого возраста могут трепать пеньку, прясть и аппретировать лен, чесать и прясть шерсть» [228]228
  Цит. пo: Nicholls. Loc. cit., I, p. 353.


[Закрыть]. В Бустере изготавливают ткани и одежду; организована мастерская для детей. Но нередко подобные начинания сталкиваются с трудностями. По замыслу, работные дома должны ориентироваться на местную промышленность и рынки сбыта; предполагалось, по-видимому, что их дешевая продукция будет влиять на уровень отпускных цен. Однако это встречает отпор со стороны владельцев мануфактур [229]229
  Так, Вустерскому работному дому приходится вывозить в отдаленные районы всю изготовленную одежду, которая не идет на нужды самих пансионеров.


[Закрыть]. Даниель Дефо подчеркивает, что работные дома, которым слишком легко конкурировать с фабриками, лишь плодят бедняков в своем округе – под тем предлогом, что избавляют от них другие места; «это значит отдать одному хлеб, отобранный у другого, посадить бродягу на место честного человека и заставить последнего подыскивать себе другую работу, чтобы прокормить семью» [230]230
  Цит. по: Nicholls. Loc. cit., I, p. 367.


[Закрыть]. Угроза конкуренции вынуждает власти мало-помалу отказаться от идеи обязательного труда. Пансионеры теперь не могут даже окупить расходы на свое содержание; иногда их приходится переводить в тюрьмы, чтобы обеспечить хотя бы бесплатным хлебом. Что же до Bridwells, то среди них мало найдется таких, «где люди чем-либо заняты или хотя бы имеют возможность найти себе занятие. У тех, кого там содержат, нет ни материалов, ни каких бы то ни было орудий труда; они коротают время в праздности и разврате» [231]231
  Howard. Loc. cit., 1.1, p. 8.


[Закрыть].

Когда создавался парижский Общий госпиталь, перед ним прежде всего ставилась цель уничтожить нищенство, а не обеспечить обитателей приюта работой. Однако Кольбер, как и английские его современники, очевидно, рассматривал «трудовую» благотворительность одновременно и как лекарство от безработицы, и как стимул к развитию мануфактур [232]232
  Он советует Жюмьежскому аббатству поставлять этим несчастным шерсть для прядения: «Шерстяные и чулочные мануфактуры могут доставить замечательное средство принудить к труду оборванцев» (G. Martin. Loc. cit., p. 225, note 4).


[Закрыть]. В провинции распорядители должны неукоснительно следить за тем, чтобы богадельни имели определенное хозяйственное значение. «Все бедняки, способные трудиться, обязаны это делать в рабочие дни, как для того, чтобы не пребывать в праздности, матери всех и всяческих зол, так и для того, чтобы приобрести привычку к труду, а равно и затем, чтобы окупить отчасти свое пропитание» [233]233
  Цит. пo: Lallemand. Loc. cit., t. IV, p. 539.


[Закрыть]. Случается даже, что частным предпринимателям дают возможность выгодно использовать рабочую силу, предоставленную приютами. Например, согласно договору, подписанному в 1708 году, некий предприниматель обязуется поставлять Тюльскому Госпиталю Милосердия шерсть, мыло и уголь, получая взамен чесаную и спряденную шерсть. Доход делится между госпиталем и предпринимателем [234]234
  Font. Loc. cit., p. 16–17.


[Закрыть]. В самом Париже несколько раз делались попытки превратить главные здания Общего госпиталя в мануфактуры. Автор одного анонимного мемуара, появившегося в 1790 году, пишет, что в доме Сострадания перепробовали «все виды мануфактур, какие только может предложить столица», и в конце концов, «почти уже отчаявшись, остановились на плетении силков как на занятии наименее разорительном» [235]235
  Cм.: Lallemand. Loc. cit., t. IV, p. 544, note 18.


[Закрыть]. В других местах такие попытки тоже не увенчались успехом. В Бисетре перебрали множество ремесел: изготовление веревок и ниток, шлифовку зеркал, а главное, сооружение знаменитого «великого колодца» [236]236
  B 1733 г. некий архитектор, Жермен Боффран, начертил план громадного колодца. Очень скоро обнаружилось, что пользы от него никакой; однако работы не прекращались, чтобы узники были заняты делом.


[Закрыть]. В 1781 году возникла даже идея использовать для подъема воды не лошадей, а группы заключенных, которые, сменяя друг друга, работали с пяти часов утра до восьми вечера: «Что за причина понудила найти для них столь странное занятие? Только ли экономия, или то была единственно необходимость хоть чем-то занять узников? Если то была лишь необходимость занять людей каким-либо делом, то уместнее было бы приставить их к работе более полезной и для них самих, и для госпиталя. Если же причина кроется в экономии, то ни малейшей экономии мы в том не усматриваем» [237]237
  Musquinetde la Pagne. Bicêtre réformé ou établissement d’une maison de discipline, 1789, p. 22.


[Закрыть]. На протяжении XVIII века хозяйственное значение Общего госпиталя, которое стремился придать ему Кольбер, неуклонно понижалось; это средоточие обязательного труда превратится в прибежище самой откровенной праздности. «Каков источник беспорядков в Бисетре?» – по-прежнему будут задаваться вопросом современники революции. И ответ прозвучит тот же, что и в XVII веке: «Праздность. Каково лекарство от нее? Труд».

Классическая эпоха использует изоляцию двояко, отводит ей двойную роль: с одной стороны, она должна способствовать уничтожению безработицы либо по крайней мере ее наиболее очевидных социальных последствий, а с другой – сдерживать цены, когда их рост становится угрожающим. Изоляция призвана воздействовать поочередно то на рынок рабочей силы, то на цену продукции. В действительности же смирительные дома, по-видимому, не дали ожидаемого результата. Поглощая безработных, они главным образом маскировали их нищету и позволяли избежать социальных и политических неудобств, причиняемых их волнениями; однако, распределяя их по принудительным мастерским, дома эти способствовали росту безработицы в прилегающих регионах или в соответствующих секторах экономики [238]238
  Конфликты подобного типа случались не только в Англии, но и во Франции; например, в Труа возникает тяжба между «мастерами и общиною чулочников» и администрацией госпиталей (Archives du département de lʼAube).


[Закрыть]. Что же касается их влияния на цены, то оно не могло не быть искусственным, ибо рыночная цена произведенных в них продуктов никак не соотносилась с себестоимостью – если учитывать затраты на содержание пансионеров.

– – -

С функциональной точки зрения создание домов-изоляторов следует признать мерой неудачной. В начале XIX века они – как центры призрения неимущих, как тюрьмы для нищеты – исчезают почти во всех европейских странах; попытка закончилась полным провалом; лекарство было временным, неэффективным; социальная предосторожность, вдохновленная зарождающейся индустриализацией, оказалась тщетной. И тем не менее даже самый крах изоляторов был неоценимым опытом, унаследованным от классической эпохи. То, что сегодня представляется нам неуклюжей диалектикой производства и цен, в те времена имело иное реальное значение, обусловленное определенной и ясно осознанной трудовой этикой, в рамках которой сбои хозяйственного механизма утрачивали свою остроту, а на первый план выдвигалось утверждение ценности самого труда.

Во времена первого промышленного подъема труд, по всей видимости, не связывают с теми проблемами, которые он же и порождает; напротив, его воспринимают как ключ к решению всех проблем, как вернейшую панацею, лекарство от любых форм нищеты. Труд и нищета рассматриваются попросту как противоположности; считается, что занимаемые ими доли социального пространства обратно пропорциональны. Что же касается способности уничтожать нищету, якобы присущей только труду, то он, как его понимает классическая мысль, черпает ее не столько в производительности, сколько в силе своей нравственной притягательности. Эффективность труда признается потому, что основание ее усматривают в его этической трансцендентности. Изгнание из рая придало труду-возмездию ценность покаяния и способность искупать грехи. Человек должен трудиться не по закону природы, но потому, что над ним тяготеет проклятие. Земля почиет бесплодной, покуда человек пребывает в праздности, но в том не ее вина: «На земле нет греха, и проклятие ее – это проклятие человека, который трудится на ней и ее обрабатывает; любой плод, и в особенности плод самый насущный, нельзя вырвать у нее иначе, как насильно и в неустанных трудах» [239]239
  Bossuet. Elévations sur les mystères, VI semaine, 12 élévation // Bossuet. Textes choisis par H. Bremond, Paris, 1913, t. III, p. 285.


[Закрыть].

Необходимость трудиться никоим образом не связана с доверием к природе; земле приходится вознаграждать землепашца – но не потому, что втайне она ему верна. Труд не может принести плоды сам по себе – эта тема постоянно звучит как у католиков, так и у протестантов. Урожай и богатство отнюдь не венчают собой диалектику труда и природы. Кальвин предостерегает: «И да отвратимся мы от мысли, что люди, если будут радетельны и умелы, сумеют сделать землю свою плодородной; всё в мире зависит от благословения Божия» [240]240
  Sermon 155 sur le Deutéronome, 12 mars 1556.


[Закрыть]. На ту же опасность бесплодного труда, с которым не пребудет благоволение Господне, указывает впоследствии и Боссюэ: «В любой миг может улетучиться надежда наша на жатву и на единственный плод всех трудов наших; мы целиком во власти переменчивого неба, посылающего дождь на нежный колос» [241]241
  Bossuet. Loc. cit., p. 285.


[Закрыть]. И однако этот не всегда благодарный труд, на который природа отнюдь не должна откликаться без особой на то воли Бога, – строго обязателен: обязателен не на уровне общих представлений о природе, а на уровне общих понятий морали. Бедняк, который не пожелал бы «терзать» землю, уповая, что Бог ему поможет, ибо Он обещал питать птиц небесных, – такой бедняк преступил бы великий закон Писания: «Не искушай Господа Бога твоего»[242]242
  Мф. 4:7; Лк. 4:12.


[Закрыть]. Разве не желающий трудиться не «испытывает без меры всемогущество Божие» [243]243
  Calvin. Sermon 49 sur le Deutéronome, 3 juillet 1555.


[Закрыть]? Ведь он понуждает Бога явить чудо [244]244
  «Мы желаем, чтобы Бог угождал безумным вожделениям нашим и словно бы находился у нас в услужении» (Calvin. Ibid.).


[Закрыть], тогда как чудо даруется человеку всякий день как безвозмездная награда за его труды. И пускай труд не числится среди законов природы – он есть заповедь мира падших. А потому праздность – это бунт, причем в каком-то смысле наихудший из всех возможных: ибо праздность ожидает от природы той же щедрости к себе, как и в начале времен, до грехопадения, и призывает на себя то Благо, на которое человек со времен Адама рассчитывать не вправе. Гордыня была грехом человека до изгнания из рая; но праздность есть высшая гордыня человека уже падшего, смехотворная гордыня ничтожества. Для нашего мира, где земля рождает в изобилии лишь терния и волчцы, это прегрешение из прегрешений. В Средние века величайшим из смертных грехов, radix malorum omnium[245]245
  Корнем всех зол (лат.).


[Закрыть], считалась гордыня. По мнению Хёйзинги, в период Раннего Возрождения в обличье высшего греха выступало Корыстолюбие, дантовская сiеса cupidigia [246]246
  И. Хёйзинга. Осень Средневековья. М., 1988, с. 29–30.


[Закрыть][247]247
  Слепая алчность (итал.).


[Закрыть]. В противоположность этому, во всех текстах ХVII века провозглашается торжество другого порождения ада – Лени: отныне именно она возглавляет вереницу пороков и увлекает их за собой. Вспомним, что Общий госпиталь, согласно эдикту о его основании, призван искоренять «нищенство и праздность, источник всех и всяческих беспорядков». Осуждение лени, жалкой гордыни падшего человека, встречает отклик у Бурдалу: «Так в чем же, повторяем, состоит беззаконность праздной жизни? В том, что при ближайшем рассмотрении она есть, по слову святого Амвросия, второй бунт твари против Творца» [248]248
  Bourdaloue. Dimanche de la Septuagésime. – Oeuvres, Paris, 1900, I, p. 346.


[Закрыть]. Тем самым принудительный труд в изоляторах обретает этическое значение: коль скоро лень превратилась в высшую и абсолютную форму бунта, то людей праздных заставят трудиться, заняв их бесконечный досуг тяжкой работой без пользы и выгоды.

Требование изоляции безработных, одновременно и экономическое и нравственное, было выработано в рамках определенного опыта труда. Граница, разделившая мир труда и мир праздности в классическую эпоху, соответствует черте, за которую некогда изгоняли проказу. На карте «нечистых» мест, равно как и внутри нравственного универсума, приют помещается в той же точке, что и старинный лепрозорий. Древние обычаи отлучения вновь возрождаются к жизни – но на сей раз в мире промышленности и торговли. И именно в тех местах, куда изгоняется проклятая и осужденная праздность, в том пространстве, какое было изобретено обществом, толкующим закон обязательного труда как некую нравственную трансценденцию, – здесь-то вскоре и заявит о себе безумие, а потом и разрастется настолько, что установит на всём этом пространстве свою власть. Настанет день, и оно, словно бы по древнейшему и тайному праву наследования, присвоит себе все эти пустыри – владения праздности. XIX век согласится и даже потребует отдать в исключительное пользование безумным все те земли, на которых ста пятьюдесятью годами ранее замышляли расселить нищих, бедняков, безработных.

В этом смысле показателен тот факт, что великое поношение праздности затрагивало и безумных. С самого начала им отведено место подле бедняков, добрых или дурных, и подле людей, пребывающих в праздности, будь то по своей воле или в силу обстоятельств. Наряду с ними умалишенные подпадают под правило обязательного труда; и нередко как раз вследствие этого единообразного принуждения они и приобретают свой особенный, неповторимый облик. В мастерских они сами собой выделились из числа других рабочих – своей неспособностью трудиться и следовать ритму жизни коллектива. Необходимость предоставлять сумасшедшим особый режим, открытая в XVIII веке, и великий кризис политики изоляции, ненамного опередивший революцию, одинаково связаны с тем опытом безумия, который был обретен благодаря представлению об общеобязательности труда [249]249
  Чрезвычайно показательный пример тому – проблемы, которые встали перед брауншвейгским изолятором. См. ниже, часть III, глава II.


[Закрыть]. Безумных «заключали» под замок и до XVII века, но только в этот период их начинают «изолировать» вместе с пестрой толпой людей, обладающих, по мнению современников, родственными чертами. Вплоть до эпохи Возрождения чувствительность к безумию предполагала существование некоей воображаемой трансцендентной реальности. Классицизм впервые стал рассматривать безумие сквозь призму этического осуждения праздности и как некое имманентное социальное начало, обеспеченное существованием трудового сообщества. Сообщество это присваивает себе моральную власть выделять и как бы отбрасывать в другой мир всё, что бесполезно для социума. Именно пребывая в другом мире, очерченном сакральной властью тяжкого труда, безумие получит знакомый всем нам статус. Если и есть в классическом безумии нечто запредельное, некий отзвук иного, то уже не потому, что безумец приходит из чужих краев, из мира помешательства и отмечен его печатью, но потому, что он по собственной воле преступает границы буржуазного порядка и, лишенный рассудка, оказывается вне его сакральной этики.

– – -

Действительно, связь между практикой изоляции и требованиями, предъявляемыми к труду, далеко не во всем обусловлена экономическими обстоятельствами. Ее основа и одушевляющее начало – моральный способ восприятия мира. Когда Board of Trade[250]250
  Министерство торговли (англ.).


[Закрыть] обнародовало свой доклад о бедняках, включающий предложения, как «сделать их полезными для общества», оно не преминуло уточнить, что бедность происходит не от недостатка в продуктах питания и не от безработицы, но «от ослабления дисциплины и падения нравов» [251]251
  См.: Nicholls. Op. cit., I, p. 352.


[Закрыть]. Точно так же в эдикте 1656 года, наряду с разного рода моральными разоблачениями, содержалось предупреждение о довольно странной угрозе: «Разврат нищих, вызванный пагубной их склонностью ко всяческим преступлениям, достиг ныне предела и, буде остаются они безнаказанными, то навлекает он проклятие Божие на целые государства». Упомянутый «разврат» – не тот, что получает свое определение через соотнесенность с великим законом труда, а разврат именно моральный: «Лицам, участвующим в различных благотворительных начинаниях, по опыту известно, что многие из бедняков, как мужского, так и женского пола, сожительствуют, не вступая в брак, что многие дети их не получили крещения и почти все они живут, не ведая религии, пренебрегая святыми таинствами и в приверженности ко всякого рода порокам, сделавшейся у них привычкой». Потому-то Общий госпиталь – это не просто приют для тех, кто неспособен трудиться по старости, увечью или болезни; это не только мастерская для принудительных работ, но, скорее, некий нравственный институт, призванный карать и исправлять известный нравственный «изъян», который не подлежит людскому суду, но и не может быть восполнен одной только строгостью наказания. Общий госпиталь имеет этический статус. Именно это бремя нравственного служения и возлагается на его управляющих, в распоряжении которых находится целый репрессивный аппарат, как юридический, так и материальный: «Они наделяются всей полнотой власти в управлении, руководстве, поддержании правопорядка, судопроизводстве, в назначении исправительных мер и наказаний»; а для осуществления этой задачи у них есть «столбы, железные ошейники, камеры и подземные темницы» [252]252
  Устав Общего госпиталя, ст. XII и XIII.


[Закрыть].

По существу, именно в таком контексте получает смысл обязанность трудиться: это одновременно и этический урок, и нравственная гарантия. Она может толковаться и как аскеза, и как наказание, и как знак определенной душевной предрасположенности. Заключенного, который может и хочет трудиться, выпустят на свободу – не столько потому, что теперь он снова приносит пользу обществу, сколько по той причине, что он заново подписался под главным этическим пактом человеческого существования. В апреле 1684 года в Госпитале особым ордонансом создано отделение для юношей и девушек младше двадцати пяти лет; в ордонансе указывается, что труд должен занимать большую часть их времени и сопровождаться «чтением каких-либо благочестивых книг». Однако в уставе Госпиталя определяется чисто репрессивный характер этого труда и не обнаруживается ни малейшей заботы о его производительности: «Должно заставлять их работать так долго и на работах столь тяжелых, как только позволяют их силы и те места, где будут они находиться». После этого – но только после – можно «обучить их ремеслу, соответственному их полу и наклонностям», если ревностное исполнение ими начальных трудовых упражнений позволяет «заключить, что они желают исправиться». Наконец, любой проступок «будет караться уменьшением пайка, увеличением трудового урока, тюрьмой и иными взысканиями, в сказанных госпиталях принятыми, по благоусмотрению управляющих» [253]253
  Цит. по анонимной брошюре: Histoire de lʼHôpital général, Paris, 1676.


[Закрыть]. Достаточно прочесть «общий распорядок того, чему всякий день в доме святого Людовика в Сальпетриере надлежит быть» [254]254
  Arsenal, ms. 2566, f. 54–70.


[Закрыть], чтобы стало ясно: обязательный труд прописывался как ежедневное упражнение в целях того принудительного нравственного обновления, в котором состоит если не последний смысл, то во всяком случае главное оправдание изоляции.

Изобретение специального смирительного заведения, насаждающего воинствующую нравственность посредством административных предписаний, – явление чрезвычайно важное. Впервые в истории создаются морально-воспитательные учреждения, основанные на поразительном синтезе нравственной обязанности и гражданского закона. Государственный порядок больше не может мириться с беспорядком, царящим в душах. Конечно, не в первый раз в европейской культуре погрешение против морали, даже и в самых частных формах, оборачивается покушением на писаные или неписаные законы общества и государства. Но сущность великого заточения классической эпохи и главное его новшество – в том, что приговор выносится помимо закона: провинившихся поселяют в сообществе чистой нравственности, где закон, призванный царить в сердцах, применяется извне, в обличье жесткого физического принуждения, безжалостно и без послаблений. Предполагается, что порядок моральных принципов возможно обратить в порядок физический, перейти от первого ко второму без какого-либо остатка, не прибегая к принуждению и злоупотреблению властью. Конечное торжество нравственного закона не отнесено больше к концу времен; оно может наступить уже на уровне разрешения социальных противоречий. Мораль поддается управлению – подобно торговле или хозяйственной деятельности.

Таким образом, мы наблюдаем, как в недрах абсолютной монархии, среди ее институтов – даже тех, которые долгое время служили символом абсолютистского произвола, – вызревает важнейшая буржуазная идея, которая вскоре станет излюбленной идеей республиканцев: добродетель есть дело государственное, ее можно насаждать декретами и создавать властные структуры, призванные обеспечить ее почитание. В стенах изоляторов заключено, так сказать, негативное начало того государства нравственности, о котором начинает грезить буржуазное сознание в XVII веке – государства, уготованного для тех, кто с самого начала не желает подчиняться правилам игры, государства, где право воцаряется не иначе, нежели с помощью неумолимой силы; где при верховенстве добра торжествует одна лишь угроза; где добродетель настолько ценна сама по себе, что не получает в награду ничего, кроме отсутствия наказания. Под сенью буржуазного государства возникает странная республика добра, в которую силой переселяют тех, кто заподозрен в принадлежности к миру зла. Это изнанка великой мечты буржуазии в классическую эпоху, предмета великих ее забот: слияния воедино законов Государства и законов сердца. «Пусть наши политики соблаговолят прекратить свои подсчеты и пусть они раз и навсегда поймут, что за деньги можно приобрести все, кроме добрых нравов и обычаев добрых граждан» [255]255
  Руссо. Рассуждение… на тему…: Способствовало ли развитие наук и искусств очищению нравов // Ж.-Ж. Руссо. Трактаты. М., 1969, с. 22 (пер. А.Д. Хаютина).


[Закрыть].

Разве не та же мечта владела помыслами тех, кто основал смирительный дом в Гамбурге? Один из управляющих должен следить, чтобы «все, в оном доме пребывающие, исполняли долг свой, предписанный религией, и были о долге сем осведомлены… Школьный учитель обязан воспитывать детей в истинной вере, увещевать их и побуждать в минуты досуга читать различные места из Священного писания. Он должен учить их читать, писать, считать, вести себя честно и пристойно в отношении тех, кто посещает дом. Ему следует заботиться о том, чтобы они ходили на богослужения и держали себя там с подобающей скромностью» [256]256
  Howard. Loc. cit., t. I, p. 157.


[Закрыть]. В английском уставе workhouses значительное место отведено надзору за состоянием нравов и религиозному воспитанию. Так, в Плимуте предусмотрена должность «schoolmaster»; он должен отвечать трем требованиям: быть «благочестивым, воздержным и скромным»; в его обязанности входит каждое утро и каждый вечер, в назначенный час, созывать всех на общую молитву; каждую субботу, после полудня, и в праздничные дни он должен обращаться с речью к обитателям дома, увещевать их и наставлять в «основаниях протестантской религии, согласно учению англиканской церкви» [257]257
  Id. Ibid., t. II, p. 382–401.


[Закрыть]. В Гамбурге и в Плимуте, в Zuchthäusern и в workhouses, – по всей протестантской Европе воздвигаются эти крепости нравственного порядка, где наставляют в той вере, какая необходима для спокойствия государства.

В католических странах изоляция преследует ту же цель, но власть религии здесь проявляется более отчетливо. Свидетельство тому – деятельность святого Винсента де Поля. «Главная цель, ради которой дозволено было людям обрести здесь приют вне суетных забот большого мира и найти уединение в качестве пансионеров, была в том лишь, чтобы избавить их от рабства во грехе, от вечного проклятия, и доставить им способ наслаждаться совершеннейшим довольством и в этой жизни, и в иной, и приложат они все силы, чтобы возблагодарить за то божественное провидение… К несчастью, опыт постоянно убеждает нас, что источник распущенности, какая, мы видим, царит ныне среди молодежи, – в недостаточной мере просвещенности и понятливости в вещах духовных и что предпочитают они следовать дурным своим наклонностям, нежели святому внушению Божию и благодетельным советам своих родителей». Речь, следовательно, идет о том, чтобы избавить пансионеров от мирской суеты, которая, по слабости их, склоняет их к греху, и вернуть к уединению, в котором товарищами им будут только «ангелы-хранители», принявшие облик неусыпно пекущихся о них надзирателей: и действительно, те «оказывают им ту же благую службу, какую оказывают незримо ангелы-хранители: именно, наставляют их, утешают и влекут к спасению души» [258]258
  Проповедь, приведенная в кн.: Collet. Vie de saint Vincent de Paul.


[Закрыть]. В домах Милосердия радеют о том, чтобы жизнь и сознание их обитателей были приведены в порядок, – то есть о том, что на протяжении XVIII века будет всё более явственно обнаруживаться как первопричина изоляции. В 1765 году составлен новый устав дома Милосердия в Шато-Тьерри. В нем подчеркивается, что «Отец-настоятель по меньшей мере единожды в неделю посетит всех заключенных, по очереди и по отдельности, дабы утешить их, призвать к лучшему поведению и собственнолично убедиться в должном с ними обхождении; помощник настоятеля будет совершать сие ежедневно» [259]259
  См.: Tardif. Loc. cit., p. 22.


[Закрыть].