Читать книгу "Устал рождаться и умирать"

Глава 17
Падают дикие гуси, умирают люди, вол приходит в бешенство. Бред и вздор обращаются в сочинение

– О том, что было дальше, мне рассказывать или ты будешь? – поинтересовался я. Большеголовый прищурился, будто глядя на меня, но я знал, что мыслями он где-то не здесь. Вытащил из моей пачки сигарету, поднес к носу, понюхал и надул губы, ни слова не говоря, будто обдумывал нечто важное. – Вот уж не стоит в твоем нежном возрасте заводить такую дурную привычку. Если в пять лет научишься табак курить, к пятидесяти на порох перейдешь? – Не обращая внимания на мои слова, он свесил голову набок; ушная раковина подрагивала, будто он прислушивался. – Не буду я ничего говорить, – заключил я. – Мы с тобой оба через все это прошли, о чем тут особо рассказывать.

– Ну уж нет, – возразил он. – Ты начал, тебе и заканчивать.

– А с какого места начинать, не знаю.

Он закатил глаза.

– С рынка, там любопытнее всего.

Парадов обличения и критики я повидал на рынке немало и всякий раз смотрел с огромным интересом и восторгом.

Видел там начальника уезда Чэня, того самого приятеля отца, его водили напоказ толпе. Выбритая до синевы голова – позже в воспоминаниях он писал, что побрился наголо, чтобы хунвейбины [99]99
   Хунвейбины – букв. красные охранники, члены созданных в 1966 г. во время «культурной революции» отрядов студенческой и школьной молодежи.


[Закрыть] не таскали за волосы, – к поясу привязан ослик, склеенный из картона. Под грохот гонгов и барабанов он носился, приплясывая, с идиотской улыбочкой на лице. Ни дать ни взять один из ряженых, что дают представление в первый месяц после Нового года. За то, что во время «большого скачка» он ездил в инспекционные поездки на нашем черном осле, его прозвали «ослиным начальником». С началом «великой культурной революции» хунвейбины, которые водили напоказ «идущих по капиталистическому пути развития», «каппутистов», для пущей развлекательности и доступности, а также чтоб привлечь больше зрителей, наладили ему картонного осла, как в народном представлении. Многие старые кадровые работники вспоминают о «культурной революции» как о времени невыносимых страданий, сравнивая тогдашний Китай с гитлеровскими концлагерями, с адом на земле. А наш уездный написал о том, чему подвергся в начальный период «культурной революции», живо и с юморком. Рассказал, что в таком виде, «верхом» на картонном осле, его водили на восемнадцати рынках по всему уезду; что сам он от этих упражнений стал физически крепче, что высокое давление, от которого он страдал раньше, бессонница и другие недуги как рукой сняло, и лечиться не надо; что, заслышав звуки барабанов и гонгов, испытывал подъем, начинал подрагивать ногами – так же, как начинает постукивать копытами и вбирать воздух ноздрями черный осел, завидевший самку. Составив вместе эти воспоминания и свое впечатление от встречи с ним, когда он приплясывал в наряде осла, я понял, почему на его лице тогда гуляла идиотская улыбочка. По его словам, стоило ему начать притопывать в ритм с гонгами и барабанами и вертеться, пританцовывая, вместе со своим картонным ослом, как он чувствовал, что потихоньку в осла и превращается – в черного осла единственного на весь уезд единоличника Лань Ляня. Мысли устремлялись в свободный полет, действительность теряла очертания и смутно, как во сне, вписывалась в прекрасную фантазию. Он ощущал, как вместо ног появляются четыре копыта, как сзади вырастает хвост, как тело и картонный осел сливаются в одно целое, подобно кентаврам из древнегреческих мифов, – и вот он уже понимает, что значит быть ослом, переживает все ослиные радости и горести.

Во время «культурной революции» на рынках мало что продавали, оживленные толпы собирались в основном, чтобы поглазеть на происходящее. Уже пришла зима, народ наполовину в ватных куртках, но была и молодежь, щеголявшая в летнем. На рукавах у всех красные повязки. Особенно живо они смотрелись на синей или цвета хаки армейской форме, придавая яркости. На рукавах черных, блестящих от жира, драных ватных курток людей в возрасте эти повязки были ни то ни се. В дверях торгово-закупочного кооператива стояла старуха с курицей в руках, тоже с красной повязкой на рукаве. Кто-то поинтересовался:

– Ты, тетушка, тоже, что ли, в хунвейбины подалась?

Та надула губы:

– Нынче мода такая, как не вступить?

– А ты в каком отряде – «Цзинганшань» [100]100
   Цзинганшань – горы на границе провинций Цзянси и Хунань, место рождения Китайской красной армии, почитается в КНР как «колыбель революции».


[Закрыть] или «Жезл Золотистой Обезьяны» [101]101
   Жезл Золотистой Обезьяны упоминается в стихотворении Мао Цзэдуна «К Го Можо» (17 ноября 1961 г.). Золотистая Обезьяна – царь обезьян Сунь Укун, герой классического романа «Путешествие на Запад».


[Закрыть]?

– Пошел ты знаешь куда, плетешь ерунду всякую! Берешь курицу – бери, а нет – так и катись прочь, мать твою!

На оставшемся с корейской войны советском грузовике «ГАЗ‑51» приехала бригада пропагандистов. От времени зеленая краска давно поблекла, на кабине приварена металлическая рама, на ней укреплены четыре мощных громкоговорителя. В кузове установлен генератор на бензине, а у бортов в две шеренги расположились хунвейбины в форме, похожей на армейскую. Одной рукой держатся за борт, в другой – цитатники председателя Мао. Лица раскрасневшиеся, то ли от холода, то ли от революционного энтузиазма. Среди них одна девица, глаза чуть косят, ухмылка во весь рот. Громкоговорители заорали так неистово, что у одной молодой крестьянки со страху случился выкидыш, перепуганная свинья врезалась головой в стену и грохнулась в обморок, с гнезд послетало множество несушек, а целая свора собак залилась бешеным лаем, пока не охрипла. Сначала из громкоговорителей гремела песня «Алеет восток» [102]102
   «Алеет восток» («Дунфанхун») – популярная песня времен «культурной революции»: «Алеет восток, восходит солнце, в Китае появился Мао Цзэдун».


[Закрыть], потом она прекратилась – слышались лишь грохот генератора и какое-то потрескивание. Затем раздался звонкий девичий голос. Я тогда залез на старое дерево: оттуда было видно, что в кузове. Посередине стол и два стула, на столе какой-то аппарат и обернутый красной тряпкой микрофон. На одном стуле восседала девица с маленькими косичками, а на другом – юноша с пробором. Девицу я видел впервые, а молодой человек… Так это же «ревущий осел» Сяо Чан, тот самый, что проводил у нас кампанию «четырех чисток»! Только потом я узнал, что он распределился в уездную оперную труппу, а также возглавил группировку «Жезл Золотистой Обезьяны».

– Сяо Чан! Сяо Чан! – заорал я с дерева. – «Ревущий осел»! – Но звуки моего голоса утонули в грохоте громкоговорителей.

Девица кричала в микрофон, и ее слова раскатывались, как гром. Вот что пришлось выслушать всему Гаоми:

– Идущий по капиталистическому пути Чэнь Гуанди, этот проникший в партию ослиный барышник, противился проведению «большого скачка», выступал против «трех красных знамен» [103]103
   «Три красных знамени» – выделенные в 1958 г. в КНР три основных направления политической работы: генеральная линия партии, «большой скачок» и народные коммуны.


[Закрыть], побратался с упрямо идущим по пути капитализма единоличником из Гаоми Лань Лянем и держал над ним защитный зонтик. Чэнь Гуанди не только идеологический реакционер, но и моральный разложенец. Он неоднократно вступал в половую связь с ослицей, которая принесла урода с головой человека и телом осла!

– Так его! – одобрительно загудела толпа.

Под руководством «ревущего осла» хунвейбины на машине принялись выкрикивать: «Долой ослоголового начальника уезда Чэнь Гуанди!», «Долой ослоголового начальника уезда Чэнь Гуанди!!», «Долой насильника ослов Чэнь Гуанди!», «Долой ослоголового начальника уезда Чэнь Гуанди!!» Усиленный громкоговорителями голос «ревущего осла» стал настоящим вокальным бедствием. С шелестом дождя на землю попадала пролетавшая под небесами стая диких гусей. Мясо диких гусей великолепно на вкус, очень питательно, редкий деликатес; с питанием у народа в те времена повсюду было далеко не гладко, и упавших с небес гусей восприняли, как ниспосланное счастье. На самом деле снизошло настоящее бедствие. Народ на рынке обезумел, началась суматоха, все визжали пострашнее, чем взбесившиеся от голода псы. Добравшиеся до гусей первыми, наверное, были вне себя от радости, но в птиц тут же вцепились бесчисленные руки других. Падали перья, летел пух, будто раздирали пуховые подушки. Гусям отрывали крылья, ноги в руках у одного, голова с куском шеи в руках другого, он поднимает ее высоко в воздух, капли крови летят во все стороны. Многие напрыгивают на плечи и головы впереди стоящих, как охотничьи псы. Упавших топчут, стоящих расплющивают, кому-то продавили живот, слышен пронзительный визг и плач: «Мама, мама!.. Ай, спасите!..» Людская масса плотно смешивается в несколько десятков комков, истошные крики катающихся по земле сливаются с воплями громкоговорителей… «О моя бедная голова…» Суматоха переросла в свалку, развернулось настоящее побоище. В итоге семнадцать человек затоптали насмерть, а сколько получили травмы – и не сосчитать.

Одних мертвецов унесли родственники, других оттащили к дверям мясоразделочного цеха для опознания. Раненых отвели в больницу или отправили домой; были такие, что добирались по домам сами, чуть не ползком по обочине. Одни разошлись, прихрамывая, по своим делам, а другие улеглись на землю с воплями и рыданиями. В Гаоми это были первые жертвы «великой культурной революции». Позже имели место настоящие, тщательно спланированные сражения, когда в ход шли обломки кирпичей и черепицы, в воздухе плясали мечи и копья, палки и дубинки, но потерь было куда меньше.

Я на дереве сидел в полной безопасности. Оттуда, с командной высоты, я наблюдал, как все происходило, подмечал каждую деталь. Видел, и как падали гуси, и как зверели люди. За это время я стал свидетелем целой палитры чувств и выражений – тут и алчность, и безумие, и ошеломленность, и страдание, и свирепость; в уши забивалась вся эта разноголосица – от отчаянных воплей боли до восклицаний безумной радости; в нос лез отвратительный запах крови вперемежку с кисловатой вонью, смешались потоки холодного воздуха и волны жара, в памяти всплыли картины легендарных сражений. И хотя после «культурной революции» падение диких гусей с неба было зафиксировано в анналах уезда как случай птичьего гриппа, я не переставал считать, что их сразили мощные и пронзительные громкоговорители.

Суматоха улеглась, процессия двинулась дальше. После случившегося народ стал сдержаннее. На рынке, где прежде волновалось целое море голов, открылся серый проход, весь в крови и растоптанных птичьих тушках. Налетавший ветерок разносил вокруг вонь и перекатывал по земле гусиные перья. Продававшая курицу старуха ковыляла туда-сюда и всхлипывала, вытирая слезы красной нарукавной повязкой:

– Курочка моя, курочка… Разбойники, перестрелять вас всех мало, верните мою курочку…

Грузовик остановился между скотным и лесным рядами, почти все хунвейбины вышли из него и обессиленно расселись на бревне, от которого тянуло смолой. Из столовой коммуны вышел шеф-повар Рябой Сун. Он нес подношение застрельщикам-хунвейбинам из уезда – два ведра фасолевого супа, от которых шел чудный аромат.

Налив чашку, Рябой Сун подошел к грузовику и, высоко подняв ее, предложил стоявшему в кузове командиру, «ревущему ослу» и девице-диктору. Не обращая на него внимания, командир яростно выкрикнул в микрофон:

– Выводите «уродов и нечисть»! [104]104
   «Уроды и нечисть» – устойчивое выражение из буддизма, изначально обозначало темные силы. Использовано Мао Цзэдуном в 1955 г. для шельмования «правых элементов»; во время «культурной революции» стало ярлыком для любых «классовых врагов».


[Закрыть]

Со двора коммуны радостно высыпали «уроды и нечисть» во главе с «ослиным начальником уезда» Чэнь Гуанди. Как явствует из рассказанного выше, его тело слилось воедино с картонной фигурой осла. Когда он выходил со двора, голова еще была человеческой, но в один миг все переменилось. Как в кадрах комбинированной съемки, какие я видел потом в кино и по телевизору, уши у него вытянулись и встали торчком. Так пробиваются большущие листья из стволов тропических растений, так выбираются из коконов серые бабочки, богато отливающие шелковым блеском, покрытые слоем тонкого пушка, который наверняка так приятно погладить. Затем вытянулось лицо, увеличились глаза, сдвинулись по сторонам расширяющейся переносицы, побелевшей и покрывшейся коротким белым пушком, тоже наверняка приятным на ощупь. Рот обвис, разделившись на две половинки – верхнюю и нижнюю, губы стали толстыми, и их тоже наверняка очень приятно было бы погладить. Стоило ему глянуть на хунвейбинку с красной повязкой, как верхняя губа напряженно оттопырилась, оголив два ряда белоснежных зубов. У нас в семье был осел, и я прекрасно знаю их повадки. Если осел оттопыривает верхнюю губу, значит, у него беспутство на уме, значит, жди, что вот-вот выпростает свою доселе спрятанную колотушку. К счастью, человеческое в уездном Чэне еще оставалось, он еще не стал ослом окончательно, поэтому, хоть губу оттопырил и зубы оскалил, с причиндалами у него все оставалось не так явно. Вплотную за ним шел бывший партсекретарь коммуны Фань Тун – ну да, вот он, бывший секретарь уездного Чэня, любитель ослятины. Больше всего ему нравилась ослиная елда, вот хунвейбины и соорудили ему нечто подобное из большой белой редьки, какая в изобилии родится у нас в Гаоми. Вообще-то не очень они расстарались: немного обстругали сверху, замазали черной тушью, и вся недолга. Народным массам фантазии не занимать, и никому не надо было объяснять, что эта размалеванная черным редька символизирует. Этот Фань шел со страдальческой миной на лице, из-за своей упитанности мешкал, шагал не в такт с боем гонгов и барабанов и расстраивал ряды всей процессии «уродов и нечисти». Один хунвейбин с прутом в руках вытянул его по заднице, да так, что тот подпрыгнул и заверещал. Когда удары посыпались на голову, он стал суетливо защищать ее, держа в руке имитацию ослиной принадлежности, и она разломилась пополам, явив миру истинное нутро редьки: белое, ломкое, полное сока. Толпа загоготала. Не выдержав, рассмеялись и хунвейбины. Фань Туна передали двум хунвейбинкам, и они стали пытаться скормить ему эти две половинки ослиного хозяйства. Фань Тун отказался, мол, тушь ядовита. Девицы покраснели, словно их подвергли страшному унижению.

– Ах ты негодяй, шпана вонючая! Руки о тебя марать не хочется, получи-ка пинков. – И, развернувшись, принялись охаживать его ногами.

Фань Тун катался по земле с жалобными воплями:

– «Маленькие генералы» [105]105
   Так почтительно именовали хунвейбинов во время «культурной революции».


[Закрыть], «маленькие генералы», не бейте, прошу вас, я съем, съем… – Он подобрал редьку и отчаянно вгрызся в нее.

– Быстро жуй!

Он откусил еще кусок, набив полный рот, и жевать дальше уже не мог. Лихорадочно пытаясь проглотить, подавился и закатил белки глаз. Дюжина «уродов и нечистей» последовала дальше за «ослиным начальником»; каждый имел чудной вид – настоящее удовольствие для зевак. В гонги и барабаны били на профессиональном уровне, это были исполнители группы ударных из труппы уездного театра, у них этих ритмов десятки, куда там нашим деревенским. Против них наши симэньтуньские все равно что пацанье, что лупит по медным и стальным железякам, отпугивая воробьев.

С восточного конца рынка показалось шествие деревенских. Барабан тащил на спине Сунь Лун – Дракон, бил в него Сунь Ху – Тигр, в гонг ударял Сунь Бао – Барс, а с цимбалами управлялся Сунь Бяо – Тигренок. Четверо братьев Сунь из бедняцкой семьи – в таких руках и должны быть инструменты, звучащие так громко. Перед ними плелись деревенские «уроды и нечисть» и «каппутисты». Хун Тайюэ от «четырех чисток» ускользнул, а вот в «культурную революцию» этот номер не прошел. На голове у него красовался высокий бумажный колпак, на спине – лист с большими иероглифами. По псевдосунскому стилю и мощным взмахам кисти сразу угадывалась рука Цзиньлуна. В руке Хун Тайюэ держал бычий мосол с медными кольцами по краям, напоминавший о его славном прошлом. Колпак был не по размеру, сползал то на ту, то на другую сторону, его приходилось вовремя поправлять. Если сделать это вовремя не удавалось, рядом тут же оказывался густобровый горбоносый малый, который поддавал ему коленом под зад. Этот малый был мой сводный брат Симэнь Цзиньлун. Все по-прежнему звали его Лань Цзиньлун. Ему хватило ума не поменять фамилию – это сразу изменило бы его статус, и он превратился бы в тирана-помещика, презреннейшего из людей. Мой отец, хоть и единоличник, оставался батраком. В те времена этот статус был просто «золотая шапка», блеск и сияние, ни за какие деньги не купишь.

Помимо настоящей армейской куртки, которую брат раздобыл через своего доброго приятеля «ревущего осла» Сяо Чана, на нем были синие вельветовые брюки, плотно сидящие ботинки с белой пластиковой подошвой и матерчатым верхом цвета хаки, на поясе – широкий, в три пальца, ремень из бычьей кожи с медной бляхой, какие носил бравый комсостав Восьмой и Новой Четвертой армий. А теперь носит мой брат. Рукава высоко закатаны, на левой свободно надета повязка хунвейбина. У всех в деревне повязки сметаны из красной материи, а иероглифы нанесены по картонному трафарету желтой краской. А у брата повязка из первосортного шелка, иероглифы вышиты золотистыми нитками. Таких повязок всего десять на уезд, над ними трудилась ночь напролет лучшая швея уездной фабрики художественных промыслов. Она закончила девять повязок и начала десятую, когда у нее пошла горлом кровь и она умерла. Кровь попала на повязки, получилось очень торжественно-печально. Кровью оказалась забрызгана как раз та, что надел мой брат, и на ней был вышит лишь иероглиф «хун» – «красный». Оставшиеся два иероглифа, «вэй» и «бин» – «охранник», вышила моя сестра Баофэн. Обладателем этой ценности брат стал, когда отправился в уезд проведать старого приятеля, «ревущего осла», командира отряда хунвейбинов «Золотистая Обезьяна». Безмерно обрадованные встрече после столь долгой разлуки, оба «ревущих осла» пожали друг другу руки, обнялись, обменялись революционным приветствием, а потом стали рассказывать, что произошло за это время, а также про революционную ситуацию в уезде и в деревне. Я там не присутствовал, но уверен, что «ревущий осел» наверняка справлялся о сестре; она не шла у него из головы, это точно.

Брат отправился в уезд «за сутрами» [106]106
   Намек на монаха Сюаньцзана, главного героя классического романа «Путешествие на Запад», отправившегося в Индию за буддийскими сутрами.


[Закрыть], за указаниями то бишь. После начала «великой культурной революции» деревенские горели желанием действовать, но никто не знал, как именно «лишают» этого «мандата» [107]107
   «Революция» – досл. «лишение мандата [Неба] на правление».


[Закрыть]. Брат не дурак, умеет ухватить самую суть вопроса. «Ревущий осел» ему только и сказал: как тогда вели борьбу с тиранами-помещиками, так и следует бороться с кадрами компартии! И конечно, не давать жизни помещикам, богатым крестьянам и контрреволюционерам, с которыми вели борьбу коммунисты.

Брат все понял, и кровь в его жилах, похоже, забурлила. На прощание «ревущий осел» вручил брату ту самую незаконченную красную повязку и катушку золотых ниток:

– Твоя сестренка – девушка умная и умелая, пусть вышьет недостающее.

Брат вынул из вещмешка подарок от сестры – пару стелек, красиво расшитых разноцветными нитками. У нас девушки посылают такие возлюбленному, за кого хотели бы выйти замуж. Чудная, любовно вышитая стежок к стежку картинка изображала плещущихся уточек-мандаринок [108]108
   Уточки-мандаринки – традиционный символ супружеской любви и верности.


[Закрыть]. Лица молодых людей залились краской.

– Прошу передать товарищу Лань Баофэну, – сказал «ревущий осел», принимая подарок, – что все эти уточки-мандаринки, бабочки отражают эстетическое восприятие класса помещиков и капиталистов. В пролетарской эстетике используются зеленая сосна, красное солнце, бескрайнее море, высокие горные вершины, факелы, серпы, топоры. Если вышивать, то такое. – Брат торжественно кивнул, пообещав передать его слова сестре. Тот снял с себя армейскую куртку и сказал со всей серьезностью:

– Это мне однокашник подарил, сейчас в армии политинструктором. Глянь, четыре кармана, настоящая офицерская. Один тип из уездной компании по металлопродукции мне за нее новехонький велосипед «Золотой олень» предлагал, я и то не согласился!

Вернувшись, брат тут же сколотил в Симэньтуни филиал отряда хунвейбинов «Золотистая Обезьяна». Боевой флаг он водрузил, и многие выступили в его поддержку; молодежь в деревне и раньше относилась к брату с величайшим почтением. Они заняли помещение большой производственной бригады, продали мула и двух волов и выручили полторы тысячи юаней. Купили красной материи, быстро изготовили нарукавные повязки, знамена, кисти на копья, а также громкоговоритель. Оставшиеся деньги потратили на десять ведер красной краски, чтобы покрасить двери, окна и даже стены. Красным было размалевано все, даже большой абрикос во дворе. Когда отец выразил неодобрение, Сунь Ху мазнул ему кистью по лицу. Оно стало наполовину красным, наполовину синим, и отец стал отчаянно ругаться. Цзиньлун, стоя в стороне, наблюдал за этим с полным безразличием. Не зная, как быть, отец подступил к нему:

– А что, молодой господин, опять новая династия у власти?

– Да, новая! – отрезал Цзиньлун, подбоченясь и выпятив грудь.

– И Мао Цзэдун больше не председатель?

Цзиньлун на миг замер, не зная, что сказать, а потом заорал:

– А ну закрасьте ему и синюю половину!

К отцу подскочили четверо Суней – Лун, Ху, Бао и Бяо, – двое схватили за руки, один вцепился в волосы, а еще один взялся за кисть и вымазал все лицо толстым слоем красной краски. Отец ругался на чем свет стоит, краска попала в рот, зубы тоже стали красными. Вид у него был страшный: черные провалы глаз, ресницы в краске, она в любой момент могла попасть на глазные яблоки.

Из дома с плачем выбежала мать:

– Цзиньлун, он же твой отец, как ты можешь с ним так!

– Вся страна уже красная, – процедил тот, – ни одного белого пятна не оставим. «Великая культурная революция» на то и есть, чтобы «лишить мандата на власть» всех «каппутистов», помещиков, богатеев, контрреволюционеров. Единоличнику тоже не будет места. А если не откажется единоличничать и будет упрямо идти по капиталистическому пути, мы его в ведре с красной краской и утопим!

Отец пытался вытереть краску с лица – вытер раз, другой, чувствуя, что краска затекает в глаза. Он тер лицо, боясь, чтобы она в них не попала, но чем больше тер, бедняга, тем больше ее туда и попадало! Глаза жгло, от боли отец подпрыгивал с дикими воплями. Устав прыгать, он стал кататься по земле, вымазавшись в курином помете. Насмерть перепуганные обилием красного цвета во дворе и этим человеком с красным лицом куры, которых держали мать и У Цюсян, соскочили с насестов, повзлетали на стену, на абрикос, на конек дома, оставляя везде следы измазанных краской лап.

Горестно рыдая, мать позвала меня:

– Цзефан, сынок, беги скорей за сестрой, ослепнет ведь отец…

Я в это время уже вырвал у одного из хунвейбинов копье с красной кистью и, кипя от гнева, собирался пару раз проткнуть Цзиньлуна, чтобы посмотреть, какая кровь вытечет из этого поганца, родства не помнящего: я полагал, она должна быть черной. Рыдания матери и ужасное состояние отца заставили на время отказаться от этого намерения. Главное – не дать ослепнуть отцу. И, волоча за собой копье, я выбежал на улицу.

– Сестру мою не видели? – обратился я к седой старухе.

Она лишь покачала головой, вытирая слезы и, похоже, даже не поняв, что я спросил.

– Сестру мою не видели? – Это был лысый сгорбившийся старик.

Он с глуповатой улыбочкой показал на уши. А-а, глухой, не слышит ничего.

– Сестру мою не видели? – Я ухватил за плечо человека, толкавшего тележку.

Тележка накренилась, и из корзины, звонко стукаясь друг о друга, посыпались сверкающие, будто полированные, голыши. Печально усмехнувшись, человек покачал головой, но не рассердился, хотя имел на то все основания. Это был У Юань, один из деревенских богатеев. Он прекрасно играл на флейте дунсяо [109]109
   Дунсяо – старинный музыкальный инструмент, вертикальная флейта.


[Закрыть], извлекая из нее с благородным изяществом звуки, похожие на всхлипы, – человек очень старомодный и, судя по твоим рассказам, добрый друг тирана-помещика Симэнь Нао. Я помчался дальше, а У Юань принялся собирать в корзину вывалившиеся камни. Он вез их в усадьбу Симэнь по приказу Симэнь Цзиньлуна, командира отряда хунвейбинов «Золотистая Обезьяна».

Потом я столкнулся лоб в лоб с бежавшей навстречу Хучжу. Большинство девиц в деревне постриглись под мальчиков: впереди пробор, а сзади у них выглядывала бледная кожа затылка и белая шея. Одна она упрямо оставила длинную косу, вплетая в нее красную ленту на конце: этот феодализм, консерватизм, это упрямство впору было сравнивать с несгибаемой позицией моего отца, который ни в какую не хотел отказываться от единоличного хозяйствования. Но прошло немного времени, и ее коса пригодилась. Когда стали ставить образцовую революционную оперу [110]110
   Во время «культурной революции» жена Мао Цзэдуна Цзян Цин отобрала и переработала восемь «образцовых революционных опер», которые заменили традиционную пекинскую оперу, заклейменную как «феодальная и буржуазная», и воспевали борьбу простого народа Китая против иностранных и классовых врагов.


[Закрыть] «Красный фонарь», ей не нужно было даже грима для исполнения роли Ли Темэи, и коса у героини была точно такая же. Даже в уездном театре исполнительнице этой роли приходилось прилаживать фальшивую косу, а у нашей Ли Темэй – настоящая. Позже я узнал, почему Хучжу насмерть стояла против стрижки. Все из-за того, что в волосах у нее тончайшие капилляры, и если начать стричь, начинает сочиться кровь. Волосы толстые, мясистые на ощупь, такие очень редко встречаются.

– Хучжу, сестру мою не видела? – спросил я, налетев на нее. Она раскрыла рот и тут же закрыла, будто хотела что-то сказать и передумала. Равнодушная, исполненная презрения, и разговаривать не желает. Не обращая на это внимания, я повысил голос: – Я спросил, сестру мою не видела?

– А кто твоя сестра?

– Хучжу, мать-перемать, будто не знаешь? Если даже мою сестру знать не хочешь, то и мать свою не признаешь. Лань Баофэн моя сестра, «босоногий врач» [111]111
   «Босоногие врачи» – крестьяне, работавшие на селе после получения элементарной медицинской подготовки.


[Закрыть].

– А-а, она… – скривила та ротик. И крайне пренебрежительным тоном – ясное дело, ревнует, но делает вид, что говорит серьезно, – сообщила: – Да в школе она, с Ма Лянцаем путается. Поспеши, а то пропустишь сцену: сука и кобель, один другого беспутнее, того и гляди спарятся!

От ее слов я просто оторопел. Вот уж не думал, что от Хучжу, которая всегда держалась старых правил, можно такие грубости услышать.

– Все благодаря «великой культурной революции»! – презрительно бросил большеголовый Лань Цяньсуй. Из пальца у него опять потекла кровь.

Я спешно передал ему заранее приготовленное лекарство. Он нанес его на палец, и кровь тут же остановилась.

Лицо Хучжу раскраснелось, грудь вперед – сразу понятно, в чем дело. Не то чтобы тайно симпатизировала Ма Лянцаю – просто ей не по себе, когда она видит, что он липнет к моей сестре.

– Ладно, – сказал я, – пока связываться с тобой не буду, разберусь попозже, дрянь распутная, в брата моего втюрилась… Да что я говорю, какой он мне брат, давно уже никакой не брат. Семя худое, Симэнь Нао оставленное.

– Тогда и сестра твоя семя худое.

От таких слов я аж подавился, будто горячий клейкий пирожок проглотил:

– Она совсем не такая, как он. Порядочная, ласковая, добросердечная, и кровь у нее красная. А еще она человечная, моя сестра.

– Скоро человечности этой ни на понюшку не останется [112]112
   Игра слов: «человечность» дословно: «запах человека».


[Закрыть], – процедила сквозь зубы Хучжу. – Несет как от псины от этого отродья, еще одной сучкой от Симэнь Нао нагулянной. Как ненастье, так сразу вонь эта псиная.

«Ну сейчас ты у меня получишь!» – мелькнуло в голове, пока я разворачивал копье.

Во время революции народ производил расстрелы сам, в народной коммуне Цзяшань право убивать спустили на уровень деревень, в деревне Маваньцунь за сутки убили тридцать три человека. Самому старшему было восемьдесят восемь лет, самому младшему – тринадцать. Кого забили палками и дубинками, кого разрубили надвое резаками для соломы.

Я наставил копье ей в грудь. Она выпятила ее:

– Валяй, посмотрим, хватит ли у тебя духу заколоть меня! Пожила свое, хватит. – И из ее прекрасных глаз покатились слезы.

Просто уму непостижимо, какая непредсказуемая эта Хучжу. Мы с малых лет росли вместе, играли в песке в голопопом детстве. У нее вдруг возник жгучий интерес к моей писюльке. Дома она с плачем стала требовать у матери, У Цюсян, такую же. Мол, почему у Цзефана есть, а у меня нет. Та под абрикосом отчитала меня: «Ты, Цзефан, негодник маленький, только посмей еще раз обидеть Хучжу – отстригу твоего петушка ножницами!» Прошлое, вот оно перед глазами, будто все было вчера, но Хучжу в один миг переменилась и стала еще более непостижимая. Как в поговорке сехоуюй про черепаху на речной излучине – так глубоко, что дна не достать.

Я повернулся и побежал прочь. Женских слез просто не выношу. Стоит женщине заплакать, у самого начинает свербеть в носу. И голова кружиться начинает. Всю жизнь женские слезы – мое слабое место.

– Цзиньлун плеснул отцу в глаза красной краской! – крикнул я, обернувшись. – Вот я и ищу сестру, чтобы спасти ему зрение…

– Так ему и надо, – с ненавистью прозвучало в ответ издалека. – Вся семейка у вас такая, грызетесь, как собаки…

С этой Хучжу я, можно сказать, порвал. Но в отношении к ней смешивались и ненависть, и страх, и нежность. Ясно, я ей не нравлюсь, но она все же сказала, где сестра.

Школа стояла на западном краю деревни около окружавшего ее вала. Большой двор обнесен стеной, сооруженной из кирпичей с могил, поэтому поблизости обитало немало духов мертвых, которые выходили гулять по ночам. За стеной темнел сосновый лесок, где водились совы, и их пронзительные крики заставляли холодеть от страха. То, что этот лесок уцелел и его не порубили на дрова во время «большого скачка», было настоящим чудом. И все из-за того, что когда стали рубить старый кипарис, из-под топора потекла кровь. Виданное ли дело – кровь из дерева? Как волосы Хучжу, которые кровоточили, стоило начать обрезать их. Похоже, уцелеть может лишь то, в чем есть что-то необычное.

Сестру я действительно нашел в канцелярии школы. Ничего она с Ма Лянцаем не путалась, а перевязывала ему рану. Ему пробили голову, и сестра обматывала ее бинтом, оставив лишь один глаз, чтобы он мог видеть, куда идет, ноздри, чтобы мог дышать, и рот, чтобы говорить, есть и пить. Он напомнил мне солдат гоминьдановских войск [113]113
   Гоминьдан – правящая националистская партия во времена Китайской Республики (1912–1949).


[Закрыть], разбитых бойцами-коммунистами, я видел их в кино. Сестра походила на санитарку: бесстрастное лицо, словно высеченное из холодного, сверкающего мрамора. Все стекла в окнах разбиты, а осколки начисто разобраны ребятишками, которые отнесли их домой, матерям, картошку чистить. Осколки покрупнее вставляли у себя дома в деревянные рамы вместе с бумагой, чтобы было видно, кто пришел, и чтобы проникал солнечный свет. Стояла глубокая осень, из сосновой рощицы тянул вечерний ветерок; он нес запах хвои и смолы и сдувал со стола на пол бумаги. Сестра достала из своей коричневато-красной сумки небольшой флакончик, высыпала несколько таблеток и, подняв лист бумаги с пола, сделала кулек:

– Принимать по две таблетки три раза в день после еды.

Он грустно усмехнулся:

– Брось ты, какие тут «до еды», «после еды». Я и есть-то больше не буду, голодовку устрою в знак протеста против бесчинств этих фашистов. Я – бедный крестьянин в трех поколениях, «корни красные, ростки правильные», за что они меня?

– Не переживайте, учитель Ма, – сочувственно глянув на него, тихо проговорила сестра, – волноваться при вашей ране вредно…

Он вдруг схватил сестру за руки и бессвязно залепетал:

– Баофэн, Баофэн, будь со мной, давай будем вместе… Уже столько лет думаю о тебе и когда ем, и когда сплю, и когда гуляю, хожу рассеянный и не в себе. То на стену, бывает, наткнусь, то на дерево. Люди считают, что я погружен в ученые размышления, а я думаю о тебе… – Полные безумной страсти слова, вылетавшие из замотанного бинтами рта, казались ужасно нелепыми, глаза его горели как-то особенно, словно сырые куски угля. Сестра вырывала руки и, запрокинув голову, мотала ею из стороны в сторону, чтобы не видеть этого лица. – Не противься мне… Не противься… – бормотал Ма Лянцай, как умалишенный. Точно крыша поехала у этого типа.