Читать книгу "Ловец человеков"

Глава 9

Способность мыслить возвратилась к Курту понемногу, спустя четверть часа бешеного галопа, когда ночной воздух, ударяющий в лицо, казалось, сбил облекшую его пелену подавленности. И первая мысль, которая втиснулась в голову, была мысль о злополучном пивоваре. И первое чувство, проросшее в душе после долгой пустоты, было злостью. Ожесточенная, неистовая, исступленная злость; злость на себя за свою слепоту, на Каспара, кем бы он ни был, за то, что так свободно, так просто провел его; душу жгли ненависть и бешенство, яростные, непозволительные для следователя. Это не давало думать, и Курт уже не мог сказать с уверенностью, отчего он задыхается – от ветра, о который бьется несущийся сквозь ночь жеребец, или от бессильного стыда и гнева…

Когда позади раздался крик Бруно, он не сразу услышал это, а когда услышал, не смог вынудить замедлиться не столько коня, сколько себя самого. Бывший студент догнал его, дыша тяжело, как и его скакун, косящий налитыми кровью глазами в землю.

– Ты что – спятил?! – крикнул тот, вцепившись в поводья, словно утопающий – в попавшуюся под руку ветку. – Наши кони – не курьерские, ни твой, ни мой! Мой сейчас завалится!

Только теперь Курт услышал, что и настоятельский жеребец тоже дышит со всхлипами, словно раненый, увидел, что капитанский уже еле переступает копытами…

– Не позволяй ему останавливаться, – порекомендовал он, с удивлением слыша, что его голос почти спокоен, – или он и вправду завалится. Давай шагом.

Шагом, шагом, шагом…

Мысли – шагом… шагом…

Мысли – спокойно…

– Изверг, – продолжал ворчать Бруно рядом. – Куда бы ты ни спешил, ты лошадей угробишь! И если они сейчас подохнут, ты уже никуда не успеешь!

Вдруг словно очнувшись, Курт зажмурился, отгоняя все – гнев, ненависть, чувство оскорбленного самолюбия, – чтобы подумать. Подумать о том, что случится, если он успеет прибыть в замок.

Его присутствие не спасет барона. Каспар продумал все до мелочей; чего бы он ни добивался, какую бы цель ни имел, он просчитал все. Был ли он агентом соседского барона, желающего скомпрометировать фон Курценхальма и заполучить его владения, или же это в самом деле был отголосок тех крестьянских тайных обществ, о которых в последний раз слышали более десяти лет назад и которые в свое время наделали столько шуму, – Каспар действовал так изощренно, что Курту оставалось лишь завидовать. Ведь все время, пока он был в Таннендорфе, пока вел свое расследование, тот вовремя и запросто, исподволь, правил крестьянами этой деревни, добиваясь от них исполнения его воли.

И теперь – что? Теперь разгневанная толпа разнесет замок по камешку; как это случается, Курт знал: в академии зачитывались отчеты следователей и местных светских властей о том, самом последнем восстании крестьян, чьи зверства при захвате господского замка приводили на память описания древних историков, пишущих о приходе в Рим варварских племен…

– Скажешь ты мне, наконец, что происходит?! – прорвался сквозь его мысли возмущенный голос Бруно. – Имею я право знать, во что ты меня втянул?!

– Мы должны… – начал Курт, помедлил и поправился: – Я должен… Я должен успеть вернуться в замок.

– Успеть – до чего?

– До того, как его возьмут. Я был прав. Это заговор; я не знаю его цели, но это заговор.

– Ты спросил о Каспаре; почему? Этот заносчивый сукин сын что-то натворил?

– Это он. Он все затеял.

– Что затеял?

– Все, что происходит. Он сделал так, чтобы я явился в Таннендорф, – написал два доноса от имени двух разных людей, чтобы привлечь внимание наверняка, он подтолкнул меня заняться фон Курценхальмом, он настроил крестьян деревни против барона…

– И против тебя?

– Меня не это сейчас волнует, – отмахнулся Курт; Бруно нахмурился:

– То есть как? Тебя не волнует, что толпа бешеных мужиков хочет порвать тебя на части?

– Это моя работа. Если… – он помедлил, подбирая слова, и с усилием договорил: – Если так случится – так случится. Меня должна заботить не моя безопасность.

Бруно покосился на него с подозрительностью, нахмурившись, и фыркнул:

– Ненормальные вы все там какие-то. На твоем месте я бы в Таннендорф ни ногой; ждал бы своей поддержки где-нибудь в сторонке.

– Не имею права, понимаешь? Я обязан защитить барона и его сына, это… Господи, ну, долг мой, в конце концов!

– И как ты это собираешься делать?

Курт отвернулся, понимая, что ответить ему нечего.

– Не знаю, – произнес он тихо и почти беспомощно, чувствуя, как жеребец под ним хрипло вдыхает холодный ночной воздух, тяжело ступая заплетающимися копытами. – Но я должен попытаться… Придумаю на месте. В любом случае, я должен быть там. Тебя не принуждаю, ты можешь не возвращаться. Не желаю, случись что, вешать на свою совесть еще и твою смерть.

– Как мило, – скривился тот. – Но я еду. Очень хочется посмотреть, чем все это кончится.

– Шутки в сторону, Бруно. Вполне может статься, что я туда еду умирать; тебе это нужно?

– А тебе?

– Я повторял уже не раз: я просто не имею права их бросить! – снова сказал Курт, не зная, какие еще подобрать слова. – Это… это моя обязанность, меня для этого учили… ну, в том числе…

– Неужто твое начальство накостыляет тебе за то, что ты не ввязался в безнадежное дело?

– Нет. Меня поймут, и никто не станет осуждать меня, когда узнают, что тут происходило… Но я – я сам не могу не вернуться. Я должен, понимаешь?

– Что – тот самый страх перед собой?

– Да, – обессиленно кивнул Курт. – И это тоже… Я, в конце концов, слово капитану дал, что вернусь, уж это-то ты способен понять! И вернусь – хотя бы поэтому. Если ты едешь со мной…

– Еду, – отмахнулся Бруно.

Курт снова кивнул:

– Хорошо. Тогда давай быстрее, кони передохнули.

В галоп Курт переходить не рискнул – пустил коней крупной рысью, поглядывая на медленно светлеющее небо; в таком темпе до Таннендорфа было еще часа четыре, и он молился о том, чтобы лошади дотянули хотя бы до предместья. Бруно молчал, уже ни о чем не спрашивая, косясь в его сторону с непонятной тенью во взгляде, но сейчас ни времени, ни сил не было разбираться с его отношением к происходящему, Конгрегации и Курту лично.

Когда солнце уже припекало, они, наконец, въехали в лес, окружавший замок фон Курценхальма, и Курт подстегнул жеребца, теперь уже заставляя его нестись во всю силу; бешеный галоп кони выдержали менее получаса – всхрапнув, жеребец капитана поднялся на дыбы, роняя пену с морды, и рухнул на траву, едва не придавив собой Бруно. Развернувшись, Курт увидел, как тот медленно встает, прихрамывая и матерясь, и крикнул:

– Цел?

– Частично, – отозвался бывший студент, снова падая рядом с конем и потирая колено. – Вот черт…

Курт подлетел к нему, протянул руку, стараясь не давать жеребцу останавливаться, кивнул на седло позади себя:

– Садись.

Бруно посмотрел на протянутую ладонь скептически и усмехнулся, качнув головой:

– Плохая идея, сам ведь понимаешь. Если на твоего задохлика взгрузить еще и меня, он точно рухнет, не пройдет и минуты. Езжай один. Я разберусь.

– Я не могу тебя бросить, – возразил Курт, понимая, однако, что он прав; бродяга отмахнулся:

– Забудь, я не пропаду. Езжай защищать своего барона, я уж как-нибудь перекантуюсь, пока приедут твои приятели. Не боись, не сбегу. Давай, не тяни время.

– Уверен?

– Уверен, – кивнул тот, улыбнувшись. – В конце концов, скажу, что ты меня бросил на дороге, меня ж еще и пожалеют…

– Говори, что хочешь, – благословил Курт, – главное, не дай себя растерзать… Удачи!

Он развернулся, стараясь не позволить чувству бессильного отчаяния, вдруг проснувшемуся снова, захватить себя полностью, и рванул вперед, к уже виднеющейся за деревьями каменной тумбе замка.

У ворот Курт увидел то, чего опасался, – крестьян Таннендорфа; он был убежден, что Каспара среди них нет. Такие, как он, не ввязываются в прямое противостояние, подумал он со злостью, невольно придерживая шаг коня. Они стоят в стороне и смотрят, чем все закончится.

Из толпы донесся возглас, которого он не разобрал, но, судя по тому, с какими лицами обернулись к нему люди, ничего хорошего сказано не было. На мгновение захотелось просто развернуться и уехать; Курт сжал поводья так, что заболели пальцы, и двинулся вперед, сквозь толпу, к воротам.

– Приехал! – теперь слышно было каждое слово, и при желании можно было бы ответить… только – что?..

– Не пускать живодера!

– Держи мальчишку!

Толпа сжала коня со всех сторон, не пропуская к решетке ворот; задушенно всхрипнув, жеребец ударил копытами в утоптанную землю, теряя последние силы, и медленно завалился на бок. Курт едва успел вскочить, чудом не попав под ноги крестьян, сдернул с седла свою сумку и отступил, стараясь не смотреть никому из бунтовщиков в глаза.

– Ирод! – выкрикнул из задних рядов женский голос, и сплошная масса толпы надвинулась, угрожающе сжимаясь.

Еще шаг, подумал Курт обреченно, и придется применить оружие; это поможет слабо, все равно затопчут, но просто стоять и ждать, пока это случится, он не будет…

– Сюда!

Голос капитана за спиной прозвучал неожиданно, подстегнув; полуобернувшись к воротам, Курт увидел, как решетка начинает уходить вверх, медленно, тяжело, и в толпе раздалось:

– Задержать гада!

Оттолкнув стоящих между ним и воротами крестьян, Курт бросился бегом, в два прыжка преодолев расстояние до спасительного входа, швырнул свою сумку под решетку и, рухнув на землю, прокатился под чугунными кольями во двор замка. Вскочив, он попятился от ворот, схватив сумку, глядя на яростные лица по ту сторону решетки, и, наткнувшись на кого-то спиной, резко обернулся.

– Все в порядке, это я, – тихо сказал капитан, взяв его за плечо. – Вы в безопасности.

– Надолго ли… – пробормотал Курт, обессиленно вздохнув; тот кивнул:

– Это верно, ненадолго… Остается надеяться, что ваши люди успеют явиться сюда прежде, чем они разнесут замок. Если б вы знали, что тут творится!

– Знаю, капитан. Один из крестьян Таннендорфа не тот, за кого себя выдавал, и все, что сейчас происходит, творится по его воле.

– Неужто тот бродяга?!

Курт устало улыбнулся, покосившись сквозь решетку на толпу, покачал головой:

– Нет, это не Бруно. Каспар.

– Пивовар?! Не может быть.

– И тем не менее, – невольно продолжая отступать от ворот, подтвердил он. – Я поговорил с семьей Шульц и от них узнал много интересного. В том числе и то, что Каспар затеял здесь нечто неприятное; у меня есть версия, что он хочет подставить барона под убийство.

– Убийство? – переспросил Мейфарт растерянно. – Чье?

– Мое. Согласитесь, покушение на следователя Конгрегации – достаточно тяжелое преступление.

– Достаточно – для чего?

– Этого я пока не знаю. – Оказавшись шагах в двадцати от ворот, Курт, наконец, остановился, переводя дыхание. – У меня есть только версии, но все их еще надо проверить… Нам с вами сейчас главное знать не это. Главное – знать, сколько эти стены смогут удерживать толпу.

– Тогда понятно… – начал Мейфарт и умолк, глядя задумчиво в землю; Курт нахмурился:

– Простите?

– Понятно, что происходит, – пояснил капитан. – Вы еще не знаете, но настроения толпы переменились. Сейчас они не требуют смерти господина фон Курценхальма-младшего, и никто больше не считает его стригом. Сейчас они говорят о том, что его надо запереть, вызвать сюда светские власти, потому что он не колдун и не стриг, и судить его должны как простого убийцу. А вы… простите, майстер Гессе, я лишь передаю то, что слышал, это не мои слова… вы слишком молоды, чтобы правильно разобраться в деле, тем более что оно у вас первое… И на самом деле вы не желаете разбираться в нем вообще, и отец Андреас повез отчет, в котором говорится, что господин фон Курценхальм опасен, и… и…

– Продолжайте, капитан.

– И вы задумали убить молодого барона, чтобы решить все просто. Простите еще раз, я лишь передаю их слова, так думают они.

– Они? – переспросил Курт, посмотрев капитану в глаза и стараясь увидеть в них его мысли; рука невольно замерла на рукояти, и он едва удержался от того, чтобы отступить назад. – А вы?

– Бросьте, майстер Гессе. Если б я поверил в эти бредни, я разве впустил бы вас? Я просто оставил бы вас за воротами и позволил бы им расправиться с вами.

– Простите, – согласно склонил голову Курт; капитан невесело улыбнулся:

– Думаю, взаимных извинений произнесено достаточно. Просто знайте, что я для вас – единственный человек, которому вы можете верить, так же, как и вы для меня… Пойдемте внутрь, вам надо отдохнуть, у вас в лице ни кровинки.

Только теперь Курт понял вдруг, как устал; он бодрствовал уже больше суток, половину из которых провел в седле, ноги ломило, спина болела неистово, хотелось есть и спать, и снова накатывало ощущение бессилия, беспомощности, почти отчаянья…

– Я загнал вашего коня, капитан, – тихо сказал Курт, покосившись за ворота. – И бросил там человека, которому обещал защиту.

– Вы о Бруно? Не переживайте, этот о себе позаботится. А мне позвольте позаботиться о вас. Идемте.

Пока Мейфарт сопровождал его в основную башню, Курт выслушал краткий и безрадостный доклад о расстановке сил: кроме старика Вольфа и самого капитана, из боевых единиц в замке был дозорный, которого Курт видел раньше на надвратной башне, и еще два солдата на стене. Однако рассчитывать на их помощь особенно не стоило – уже не раз снизу доносились укоряющие возгласы их родичей, призывающих открыть ворота и впустить людей, собравшихся снаружи. Пока стража держалась, но капитан уже замечал на себе задумчивые взгляды и был уверен, что рано или поздно кто-то из них сдастся…

– Quis custodiet ipsos custodes?[59]59
  Кто будет сторожить самих сторожей? (лат.).


[Закрыть] – прошептал Курт себе под нос. – Может, проще выдворить их из замка? – предложил он, принимаясь за поданную ему нехитрую снедь в огромной пустой кухне; капитан вздохнул:

– Я понимаю, толку от них все одно мало и никто из них не станет резать своих же сородичей, если те проникнут внутрь…

– Так в чем же дело?

– А вы вообразите себе, майстер Гессе, что будет, если я прямо заявлю им, чтобы они уходили?

Курт понуро кивнул. Все верно. Парадокс заключался в следующем: стража почувствует себя оскорбленной, будучи заподозренной в том, что не сможет исполнять своих обязанностей как должно, хотя у каждого из них в голове будет биться мысль именно об этом – открыть ворота. Кроме того, любая попытка избавиться от них будет лишь подкреплять подозрения в том, что что-то в замке нечисто и надо брать ситуацию в свои руки, избавившись от капитана и назойливого следователя…

– Получается так, – обреченно подвел итог Мейфарт, – что осаждающие уже внутри, и остается лишь ждать, когда они решатся на что-то. Я сам не сплю со вчерашнего дня – слежу за этими юнцами, боюсь отвернуться…

– Но – как же барон? С ним-то что?

Мейфарт нервно дернул плечом, подавляя выражение снисходительного раздражения, и пояснил:

– Господин барон в отчаянии. Сын слышит крики снаружи – не всё, но он уже понял, что происходит. Первым делом сделал выговор отцу за то, что привел в дом инквизитора; это помимо естественного опасения вызвало в нем… ну, понимаете…

– Понимаю, – кивнул Курт.

Помимо боязни перед дознавателями, естественной для того, кем считает себя этот малолетний безумец, внимание Конгрегации ему должно было польстить, пробуждая немыслимую смесь чувств – от ненависти и почти ужаса перед, как ему кажется, неминуемой гибелью до высокомерной гордости за проявленное внимание к его уникальности…

– Он не разговаривает с господином бароном, впал в какое-то оцепенение, даже прекратил читать. Временами ходит по своей комнате взад-вперед, останавливается у ставен, прислушивается, после опять замирает… – Мейфарт тяжело перевел дыхание, потирая глаза, и, не удержавшись, зевнул: – Прошу прощения… А господин барон теперь сам не лучше – точно так же мечется по своим покоям, а порою просто сидит на постели и смотрит перед собой пустыми глазами. И, что меня всерьез настораживает, не раз говорил уже о том, что сына и замка крестьянам на растерзание не отдаст…

– Это он о чем? – напряженно уточнил Курт; капитан посмотрел на него страдальчески:

– Вот уже полдня он точит кинжал. Как вы думаете, о чем он?

– О Господи, – тоскливо пробормотал он, с ненавистью покосившись в окно, откуда неслись неутихающие вопли. – Еще этого не хватало…

– Велел по всему замку расставить бочонки с маслом, – все более хмуро продолжал Мейфарт. – Я пытался спорить, но что он тогда учинил… А молодые и рады стараться. Еще неделю назад я бы каждому из них пояснил, что к чему, однако сейчас боюсь даже сделать им замечание по поводу слабо затянутого ремня. Сейчас, если вы войдете в жилую башню дальше, вы увидите этот ужас – по всем коридорам бочонки, в комнатах, в опасной близости у факелов… Всё, что я смог, это затушить половину из них в коридорах, почти все – в комнатах; и до самых краев в бочки под ними воды долить. А только все равно – если снять факел со стены да разбить один бочонок или просто швырнуть этот факел в одну из комнат…

Мейфарт обреченно махнул рукой, и Курт с тяжким вздохом молча кивнул.

– Не знаю, входит ли это в ваши обязанности, – продолжил капитан, глядя в узкое окно напротив, – но надеюсь, что теперь вы мне поможете, – я уже выдохся разрываться между надвратной башней, замком и господином бароном…

– В мои обязанности входит все, что в моих силах, капитан… – уже привычно отозвался майстер инквизитор, закрывая глаза.

От несытного, безвкусного, но все же обеда, от пусть относительного, но все же покоя, наступившего после долгой беготни и скачки, Курт осоловел, начиная ощущать всю ту усталость, что накопилась в теле за эти вот уже вторые сутки. Уже почти начав засыпать прямо за столом, сидя, он почувствовал руку на плече и воззрился на Мейфарта, с усилием разлепив глаза.

– Сперва отдохните, – предложил тот сочувствующе. – Я вижу, вам совсем нехорошо, и думаю, что пара часов сна…

– Нет, – возразил он, поднимаясь рывком, чтобы снова не дать себе разнежиться. – Не буду. Не так уж сильно я устал, просто привычки нет. Втянусь, ничего.

– Уверены?

– Да. Старый добрый способ – ведро холодной воды… – Курт криво усмехнулся, пожав плечами. – Руководство по ведению допроса утверждает, что это способно сбивать сон в течение трех дней. Вот и проверим…

* * *

Трех дней господин следователь не продержится – это он понял уже к вечеру, когда, стоило лишь приостановиться в неподвижности, сон накатывал вмиг, проносясь многочисленными событиями в одну краткую секунду. Таких коротких снов Курт увидел уже несметное множество и боялся присесть, чтобы не утратить над собой контроля.

Сейчас он и Мейфарт курсировали по одному и тому же маршруту: верхняя комната замка (вопрос Вольфу – все ли в порядке, тяжкий вздох и кивок), после – коридоры (встреча с кем-либо из стражи, лицо кирпичом, холодок промеж лопаток, проверка цельности бочек с маслом и смолами), затем комната барона (осторожно, в скважину – убедиться, что жив и в себе, либо же попросту постучать и поинтересоваться, не обращая внимания на недовольное бухтение старика), затем двор, затем стены и, наконец, надвратная башня. К концу дня Курт изучил замок, наверное, не хуже капитана, проведшего здесь, почитай, всю свою жизнь, и успел возненавидеть каждый закоулок каменной громады.

Когда до слуха долетал очередной возглас из-за стены, в голове вспыхивала фраза из труда какого-то не то философа, не то историка – «umpsisse probra, deinde saxa, postremo ferrum»[60]60
  пустить в ход сначала ругательства, затем камни и, наконец, оружие (лат.).


[Закрыть]. Самым раздражающим было то, что Курт никак не мог вспомнить, где и когда это было прочтено, и временами начинало казаться, что всего его прежнего бытия не было вовсе, что все это было лишь сном, и каждый день своей недолгой жизни он провел вот так, меряя шагами двор и коридоры замка…

Когда солнце опускалось к горизонту, крестьянские крики из-за стен стали казаться уже чем-то привычным, как карканье ворон на кладбищах, уже не пугали и вызывали только тихое раздражение. Лишь изредка, задержавшись на башне (все же за дозорным нужен был пригляд – снизу все продолжали поступать крамольные понукания сородичей), когда Курт ловил взгляд одного из них, становилось не по себе, стоило лишь вообразить тех же людей, не отделенных от него стенами и высотой. Тогда он начинал мысленно молиться – искренне, с душой – о том, чтобы отец Андреас поспешил, а те, чье появление здесь должно остановить это безумие, не мешкали, поняв по его путаным и не во всем верным объяснениям, что их присутствие в Таннендорфе необходимо и неотложно…

Ближе к ночи толпа у стен поредела; вероятно, в планах пивовара наступила пора раздумий, а без очередного подстегивания крестьяне не могли долго заниматься столь малосмысленным делом, как топтание у неподвижной решетки замка. Сам Каспар не появился ни разу, сколько Курт ни высматривал его среди людских лиц. Постараться объяснить им, что происходит, во что они втянуты, – эта мысль родилась и умерла, не прожив и двух мгновений; кроме очередного унижения и еще большего раззадоривания толпы, ничего эта попытка не дала бы. Курт ограничился тем, что потихоньку, к слову, ненавязчиво, постарался объяснить это дозорному, который пока, надо отдать ему должное, держался стойко, игнорируя просьбы впавшей в исступление старушки-матери у ворот. Когда вопли бабки в растрепавшихся одеждах стали вызывать глухое бешенство даже у майстера инквизитора и он предложил солдату покинуть пост – отдохнуть, тот покосился с настороженностью и демонстративно отошел от края башни к противоположному ряду зубцов, где голоса искусителей были менее слышны.

В очередной раз наворачивая круг по поместью и чувствуя себя усталым сторожевым псом, Курт подумал о том, как было бы удобно иметь пусть не голубиную, а хоть собачью, кошачью, да пускай и мышиную почту, чтобы не шататься от стены к покоям барона и обратно, а послать капитану записку с кратким текстом «как обстановка?» и получить ответ «все в порядке» или что там ответит капитан, по ситуации…

С наступлением ночи бороться со сном стало труднее; Мейфарт, когда Курт пересекался с ним в коридорах или во дворе, выглядел чуть, но все же лучше – то ли привычка сказывалась, то ли тот факт, что ему не приходилось в дополнение ко всему гонять в соседнее графство и обратно. Когда стало уже невмочь и глаза начинали закрываться на ходу, Курт остановился у колодца в хозяйственном дворе, разоблачился до пояса и окатился водой. Легче стало не сильно и ненадолго, и он подумал невольно о том, как можно выносить такое, когда просто стоишь среди полутемного подвала, ни на что не имея возможности отвлечься, созерцая каменную стену перед собой – и больше ничего…

Сильно поредевшая толпа за стенами теперь состояла человек из двадцати самых упорных; в эту игру в осажденный замок они вовлеклись совершенно, разложив несколько костров и, кажется, устроив округ них поздний ужин. В оружейной барона, бесспорно, все еще можно было найти пару арбалетов, дабы проредить бунтовщиков еще более, однако Курт понимал, что любые силовые действия со стороны осажденных послужат сигналом к началу самого подлинного штурма. Да и дозорный на башне после такого вряд ли станет и далее противиться увещеваниям родичей. Даже если устранить его, то на территории замка оставались еще двое, имеющие возможность нанести удар исподтишка, – где сейчас хоть один из них, не мог сказать с уверенностью ни Курт, ни, наверняка, Мейфарт. И даже с их исчезновением легче не становилось: если вдруг крестьянам с той стороны придет в голову начать долбить стену, обитателей замка попросту не хватит на весь периметр. Это – кроме того, что пивовар вряд ли изберет столь нелегкий и слишком уж примитивный способ проникновения; уж он-то измыслит что-либо более изощренное. Возможно, даже смекнет, как разрушить кладку, если выяснится, что попытки уговорить дозорного тщетны…

В очередной раз поднявшись на башню, Курт обнаружил его спящим – тот сидел на полу, привалившись к камню и свесив набок голову, и сладко посапывал. Будить солдата он не стал, просто остановился у зубца, опершись о него локтями, и постарался перенести вес на руки, чтобы дать ноющим ногам передохнуть. Интересно, где сейчас горе-студент, подумал он, разглядывая дрожащие в темноте огоньки костров. Скорее всего, волноваться не о чем и с ним все в порядке. Было бы это не так – Бруно уже давно притащили бы под стены, для демонстрации и устрашения, дабы показать пример того, что будет с каждым, противящимся народной воле…

Дозорный дрыхнул так вкусно, а огни под стеной горели так ровно и успокаивающе, что Курт, вздрогнув, очнулся лишь тогда, когда подогнулись колени и он приложился челюстью о камень зубца. Отирая ссадину ладонью, он встряхнул головой, прогоняя дремоту, и, приблизившись к солдату, носком сапога потыкал его ниже спины.

– Не спи, замерзнешь, – пояснил Курт недовольно, когда тот, дернувшись, распахнул обалделые глаза. – Или, может, прислать тебе смену?

– Нет… – хрипло со сна возразил солдат, поднимаясь, и зевнул – так сладко, что захотелось убить его на месте. – Смену не надо. Я им…

Дозорный запнулся, отвернувшись к огням костров, и Курт осторожно договорил:

– Не веришь?

– Не верю, – глухо отозвался солдат.

– А мне, значит, веришь?

– И вам не верю, майстер инквизитор, – ответил тот, не задумавшись ни на миг; помолчав, вздохнул и добавил едва слышно: – Я и себе не верю…

Уже уходящий Курт остановился, глядя в спину, напрягшуюся в ожидании возможного удара, но что на это ответить, так и не нашелся. Простояв в неподвижности и тишине несколько долгих мгновений, он просто вздохнул и развернулся к лестнице.

– Зря, – все так же тихо сказал дозорный, не оборачиваясь. – После можете пожалеть.

– Может, и так, – признал он, задержав ногу, уже стоящую на первой ступеньке. – Может, и зря, но – я тебе верю.

Спускаясь, Курт приложил немало усилий, чтобы не ускорить шаг, сам теперь чувствуя спиной вооруженного человека позади. Разумеется, дозорному он не верил ни на йоту, так же, как и любому здесь, кроме, быть может, капитана Мейфарта, но, судя по этим словам, вырвавшимся в минуту внезапной откровенности, тот искренне пытается сохранить верность хозяину, и этой его внутренней борьбой просто грех было не воспользоваться. Навряд ли, конечно, попытка господина следователя воззвать к его совести увенчается успехом, но попытка, как говорили в академии, не пытка…

Невольно покосившись в сторону полутемных окон замка, за которыми осталась пара стражей, Курт подумал о том, размышляют ли сейчас и те двое над тем же самым? Уговаривают ли себя не слушать того, что говорят их родные? Делают ли выбор между ними и чужаком, которого едва знают? Остаются ли по эту сторону потому, что этот самый чужак, все-таки, не кто попало и это удерживает их? Или все уже для себя решили и теперь лишь ждут благоприятного момента?..

Разговор с солдатом дал небольшую встряску, взбудоражив засыпающий мозг, однако и этого хватило ненадолго. Побоявшись с полчаса, Курт снова начал клевать носом и при очередной встрече с Мейфартом в основной башне был вынужден выслушать еще одно предложение отправиться спать. Вопреки ожиданиям, один из стражей внутри замка бодрствовал (похоже, солдаты так же не доверяли капитану и инквизитору, шатающимся по поместью, так же ожидали от них удара в спину и так же следили за ними), а потому от отдыха Курт наотрез отказался. В сложившейся ситуации был реальный риск проснуться, стоя перед вратами Рая. Куда еще и не пустят, подумал он мрачно, снова сворачивая на полутемную лестницу вниз, ибо на земле останется незаконченная работа и неисполненные обеты.

Вспомнился анекдот, разгуливающий среди курсантов, – о том, как явившемуся перед райскими вратами инквизитору навстречу вышел радушный апостол Петр, говоря, как рады ему и какое хорошее местечко придержали за его заслуги. На что инквизитор сурово насупился и заявил, что он, вообще-то, здесь для инспекции, посему у служащих есть двадцать минут на то, чтобы подготовить необходимую документацию…

Какой увлекательной, интересной и простой казалась тогда предстоящая работа; как теперь все это далеко – и академия, и курсантские шуточки, и мечтания о громком деле, которое прославит и вознесет… Курт вздохнул, выходя на светлеющий двор, уже озаряемый восходящим солнцем. С другой стороны, все так, как и мечталось. Кто скажет, что последние два… уже скоро три дня не увлекательны? Скучны? И все просто – все предельно просто: или обитатели замка вместе с ним доживут до прихода поддержки, или нет. Возвышения по служебной лестнице, конечно, не будет, но слава – слава ему обеспечена. По Конгрегации пойдут рассказы о молодом неудачнике, который, раскрывая первое дело, за восемь дней ухитрился устроить крестьянскую войну местного значения, причем не просто погиб под вилами взбешенных крестьян, но еще и прихватил с собой на тот свет всех свидетелей. И кто-нибудь с полным основанием сможет сказать, что, если уж так работают выпускники с отличием, то все малефики могут спать спокойно…

Приближаясь к надвратной башне, Курт услышал нарастающий шум за стеной и ускорил шаг. Взбежав по лестнице, он встал рядом с дозорным, хмуро осматривающим пространство у ворот, и посмотрел вниз.

Они собирались снова. Те, что несли дежурство у костров, затаптывали огонь, громко здороваясь с вновь прибывшими, которые сегодня уже были вооружены – всем подряд, от топоров до набивших оскомину в устном фольклоре вил, при взгляде на которые становилось дурно от мысли о том, что эти заточенные чудища могут сделать с внутренностями при удачном ударе…

– Сегодня они говорить не собираются, – тихо проронил дозорный и, отвернувшись, тяжело привалился к стене. Курт не ответил, и солдат добавил еще тише: – Там… у меня друзья и мать. Похоже, этой ночью рука у вас дрогнула зря.

У тебя, я полагаю, не дрогнет, подумал Курт, снова переводя взгляд на собирающуюся толпу. Они сходились медленно, по одному, по трое, уже не скапливаясь у ворот, а расходясь в обход всей стены; и уже сейчас их было более полусотни. Майстер инквизитор поднял глаза, глядя на все более вздымающееся солнце с тоской; часам к семи утра при таких темпах они будут готовы начать…

Не ответив солдату, Курт развернулся и направился к замку. Сонливость слетела, уже не закрывались глаза, хотя тяжесть в голове и вялость остались, и по-прежнему хотелось остановиться и забыться сном – пусть сидя, пусть хоть стоя, прислонившись к стене…

Капитан столкнулся с ним в дверях жилой башни – тоже заметно воспрянувший, мрачно оживленный.

– Я видел в окно, как вы просто-таки взлетели на башню. Новости?

– Они собираются. Настроены серьезно, – сообщил Курт тихо, высматривая стражей за спиной капитана и косясь по сторонам. – Вооружены. Расходятся по периметру стены.