Читать книгу "Ловец человеков"

– Где тебе знать… – начал Бруно; Курт перебил довольно резко:

– А вот тут ты ошибаешься. Но и это к делу тоже не относится… Итак, припомнив все то, что почти уже запамятовал за ненадобностью, студент взялся за новую работу. Однако же выяснилось, что не все так легко, ибо на него положила глаз хозяйская дочка. Что поделаешь, пришлось уступить; ведь не тайна, что случается, когда отказываешь подобным девицам, – они рассказывают своим отцам такие побасенки, что после начинаешь сокрушаться, что и вправду всего этого с ней не сотворил. И все бы ничего, но, во-первых, слишком мало времени миновало со смерти жены, и любые связи с женщинами воспринимались как… предательство, что ли. Во-вторых, графская дочка оказалась со странными привычками; любила поиграть в инквизицию. И добро бы себя видела в роли жертвы – так нет, она предпочитала роль истязателя. Ну, а в-третьих, парень благоразумно рассудил, что уж за пять-то лет этакого бесчинства вполне есть шанс обрюхатить и ее. Что тогда с ним сотворит ее отец, лучше было и не воображать. Собственно говоря, можно будет считать, что ночные забавы с дочкой – это такая разминка перед общением с графом. Ergo, все взвесив, парень плюнул на все и, собравшись, весной по первопутку ушел. Можно было бы рвануть в какой-нибудь город и, прожив там год и день, обрести свободу – закон! – но парень был не дурак. Понимал, что после его побега дочка наверняка пожаловалась папе (вскроется же ее недевичность когда-нибудь), да еще и присочинив что-нибудь насчет изнасилования. А с преступником город связываться может и не захотеть, и если в будущем парня найдут и потребуют к выдаче – как знать, могут ведь и выдать… Но Германия большая, приткнуться всегда найдется где; а поскольку жизнь в деревне научила многому, голодным не оставался. А однажды – вот удача! – натолкнулся в своих блужданиях на деревеньку – такую тихую, никому не надобную, где никто никем не интересуется, даже ее собственный владетель. К тому же один умирающий старик через священника завещал парню свою конуру… Наверняка ты рассказал ему свою историю; я прав? Да уверен, – не дожидаясь ответа, сам себе подтвердил Курт. – Так, может, и осталось бы все никому больше не ведомым, но вот только все пережитое довольно ощутимо изранило душу. Так, Бруно Хоффмайер? Появилась злость – на весь мир и на всех вокруг. И бесшабашность, которой раньше не было. Поскольку ты ведь умный парень и понимаешь, что всю жизнь ты здесь не высидишь, кто-нибудь рано или поздно донесет. И бегать вечно тоже нельзя. Так что, по большому счету, терять нечего. Правда, затеять ссору с приезжим инквизитором – все равно не самая здравая затея; инквизитор ведь любопытный, Бруно. И ему не слабо́ отправить своим запрос и узнать, кто ты такой. Интересно, почему я узнал это так быстро? Ты в розыске не только за изнасилование, но еще и за околдование, ибо насилие имело место неоднократно, а это возможно лишь в случае малефиции; наши-то понимают, откуда ветер дует, однако дела это не меняет – тебя ищут и, в конце концов, найдут… Или ты хотел, чтобы тебя взяли?

– Думаешь, ты самый умный? – произнес тот устало, и Курт пожал плечами:

– Не самый, разумеется. Но не глупец. Да и ты, невзирая на твои весьма скудоумные поступки, тоже не болван, как я уже сказал. И жизнь эта тебе не нравится. Ведь так?

– Это ты к чему? – все еще не обнаруживая стремлений подняться, но уже убрав ладони от лица, спросил Бруно с подозрением.

– Знаешь, мне не помешал бы расторопный помощник – на кое-что я просто не могу расходовать время.

– «Помощник» – это мальчик на побегушках? Или штаны за тобой стирать?

– Не исключено, – самым дружелюбным образом улыбнулся Курт. – Ты мне подходишь.

Бруно засмеялся, но тут же умолк, шипя от боли в переносице.

– А меня это не е…т, ясно? – сообщил он непререкаемо. – Выносить не могу вашу братию, и иметь к вам отношения не желаю.

– Предпочитаешь копаться в выгребных ямах за плошку каши? Горбатиться на тех, кто тебе в подметки не годится? У тебя полтора курса университетского образования; не Бог весть что, но перед ними всеми ты – отец мудрости. Не зазорно?

– Что тебе от меня надо? – почти с отчаянием выговорил Бруно.

– А может, мне просто жаль умного парня, который загоняет себя в угол.

– Вот уж в твоей жалости я точно не нуждаюсь. И уж если ты так обеспокоен моей участью, оставь меня – мне. На Инквизицию я работать не буду.

– Хочешь обратно, к хозяину? – спросил Курт с нелицемерным интересом. – Воображаю, с какой радостью он тебя примет. А уж дочка-то…

– Я исчезну раньше, чем попаду туда. Уж поверь. Чем еще запугивать будешь?

– Ты ведь знаешь, что бывает за покушение на инквизитора? – Голос Курта просто сочился медом; Бруно вздрогнул. – Не просто «как колбасу» над углями, как это ты верно подметил. Тебе наденут повязку, закрывающую нижнюю часть лица, чтобы не задохнулся и дабы раньше времени не обгорели легкие. И будут смачивать ее в течение казни. Знаешь, так можно продержаться часа два-три; но ты парень выносливый, посему, думаю, ты – выдержишь все пять…

– Ты… ты сказал, что не при исполнении!

– Следователей Конгрегации не при исполнении не бывает, – возразил Курт, расстегивая куртку; сдвинув воротник далеко книзу, он открыл плечо и полуобернулся к лежащему Бруно спиною, позволяя рассмотреть Печать во всех детальностях – выжженную в день выпуска эмблему Конгрегации, аббревиатуру академии и личный номер выпускника. – Это на случай, если Знак потеряется, будет похищен, да и мало ли что может приключиться с вещью, – пояснил Курт, застегиваясь. – Это не потеряешь. Посему ты, друг мой, поднял руку на инквизитора, ведущего дознание. Так что? Будешь работать или к побегу от хозяина присовокупим обвинение в покушении?

– Вероломный сукин сын! – с бессильной яростью прошипел Бруно.

Курт улыбнулся:

– «Вероломный»? Слова я ведь тебе не давал, посему – ничего и не преступал. Я жду ответа, Бруно.

Тот прикрыл глаза, медленно заливаясь не бледностью даже – бесцветностью, и дышал опасливо, точно боялся, что с неловким выдохом сорвутся с языка слова, о которых потом пожалеет; может статься, так оно и было. Наконец, снова взглянув в лицо человека, сидящего над собою, бродяга натужно кивнул, смотря ему в глаза с нестерпимым ожесточением.

– Согласен, – процедил Бруно так тихо и напряженно, что на мгновение и впрямь стало жаль его.

– Превосходно, – кивнул Курт. – Теперь вот что. Сколько тебе? Двадцать один?.. Мы ровесники; в наших общих интересах предлагаю упростить общение и перейти на «ты». Меня зовут Курт. – Он протянул руку вперед: – Вставай.

За поданную ладонь Бруно не взялся – поднялся сам, осторожно потягивая носом; отступивши на два шага назад, посмотрел Курту в глаза, прищурясь, и осведомился:

– А с чего ты взял, твое инквизиторство, что я просто не исчезну из Таннендорфа?

– Хочешь, расскажу, что у нас бывает за побег? – ответил вопросом же Курт.

Бруно выдержал взгляд еще секунду и отвернулся:

– Нет. Не хочу.

– Правильно, зачем тебе кошмары по ночам…

– И что я теперь должен делать? – перебил тот. – Бегать впереди и кричать «расступись, едет Гнев Божий»?

– Для начала начни избирать выражения в моем присутствии, – серьезно произнес Курт, снова надевая Знак и пристегивая оружие. – Больше замечаний делать не буду. Это – понятно?

– Еще бы…

– Пока – свободен, – кивнул он, указав на сиротливую заячью тушку в траве. – Забирай свою… добычу и ступай домой. Когда потребуешься, я тебя найду.

– А платить мне за работу будут? – поинтересовался Бруно с кривой усмешкой, совершенно очевидно предвидя ответ; Курт пожал плечами, взглянувши на него с почти искренним благоволением, и улыбнулся:

– Даже не знаю; дай подумать. Кроме того, что я фактически дарю тебе жизнь?.. не наглей, Бруно.

От того как посмотрел на него бывший студент, Курту стало совестно; ведь и без того уже унизил парня дальше некуда, напомнил он самому себе. Кроме простого человеческого сострадания к тому, кому и так несладко, надо бы припомнить, что хоть монашеских обетов и впрямь дадено не было, однако же следовало блюсти душевную чистоту. А именно – не ломать надломленную былину…

– Да брось, – чуть смягчился он. – Теперь ни граф, ни еще кто на тебя своих прав не предъявит. Тебе предложено покровительство Конгрегации; поверь, ничего ужасающего в этом нет.

Бруно не ответил; одарив его еще одним ожесточенным взглядом, молча развернулся и зашагал прочь.

* * *

К замку Курт брел медленно, глядя в траву под ногами и пытаясь понять, погрешил ли он против верности принципам Церкви, проявив сегодня такую несдержанность. С одной стороны, в споре с Бруно проснулся старый, почти забытый Курт, который отвечал на шутку оскорблением, а на оскорбление – ударом. Это, несомненно, было не слишком хорошо. С другой – статус Конгрегации требовал приструнить зарвавшегося насмешника; ведь с тех пор, как перестали брать под стражу за каждое опрометчивое слово, за умение заварить нужную травку от суставной боли, когда основанием перестало быть «sententia publica»[32]32
  «общественное мнение» (лат.).


[Закрыть] – многие восприняли пришедшее на смену жестокости милосердие как слабость. Странное дело, с безрадостной усмешкой подумал Курт, пиная попавшуюся под ногу сухую ветку, уйдя с улицы, он обнаружил, что в среде законопослушных подданных бытуют уличные законы и уличные понятия. Тот, кто подставил другую щеку, кто простил врага и благословил проклинающего, почитался не благочестивым, а слабым; и он был уверен, что, начни он говорить с крестьянами Таннендорфа на языке учтивости и незлобия, его заклевали бы не хуже, чем новичка в какой-нибудь уличной шайке.

Любой подданный может обратиться в суд, если его оскорбил сосед. А что будет, если суда за оскорбление затребует следователь Конгрегации после разговора с таким вот Бруно? Да засмеют – в лучшем случае…

А ведь в ближайшем времени, привыкнув, что от стука в дверь не надо вздрагивать, а от приезжего следователя – прятаться в подвал, люди расхрабрятся окончательно и таких, как Бруно, станет больше. Любая попытка защититься и не дать себя сожрать будет восприниматься как «возврат к старым порядкам»; и сколько будет крику… А что будет лет через пятьдесят? Через сто? Не станут ли захлопывать дверь перед носом со словами «а… я вашу Конгрегацию»?..

Уже подойдя к самым стенам замка, Курт подумал о том, не поступит ли сейчас так же барон фон Курценхальм. Оставалось надеяться на то, что, живя отшельником многие годы, тот не осознал еще до конца всех перемен, совершившихся в Инквизиции, и сохранил к ней прежнее, опасливо-почтительное отношение.

Сейчас, только завидев человека у ворот, дозорный исчез с башни без слов, а через несколько мгновений загрохотала открываемая решетка; входя во двор замка, Курт еще не успел подумать о том, насколько обнадеживающим либо же настораживающим является подобная поспешность, – навстречу ему вышел Мейфарт, и по его лицу было ясно видно, что в голове старого вояки вызрел какой-то план.

– Я рад, что вы явились, майстер Гессе, – поприветствовал Курта капитан, однако в голосе его особенного веселья не было заметно. – Сегодня я сам полагал найти вас.

– Вот как? – осторожно произнес он, не зная, как к этому отнестись и что думать, и воззрился на Мейфарта вопрошающе; тот отвел взгляд.

– Я так понимаю, вы здесь, чтобы говорить с господином бароном, вы ведь собирались… Но я прошу вас сначала уделить время мне. Поверьте, это важно.

– Хорошо, – согласился Курт все еще настороженно, стараясь понять, надо ли ожидать и впрямь удара в спину, и повел рукой, приглашая капитана идти впереди.

До самой комнаты тот шагал молча, выпрямившись, словно на эшафот, и сапоги впечатывались в плиты пола решительно. На что-то тот отважился, вывел Курт, однако не похоже было, чтобы – на убийство…

– Прошу вас, – торжественно произнес Мейфарт, когда дверь за их спинами затворилась, и указал на все тот же увесистый табурет; сам он остался стоять, глядя мимо Курта и вцепившись пальцами в ремень; только теперь он вдруг заметил, что капитан замковой стражи сегодня не вооружен.

– Я слушаю вас, – подбодрил он, упершись в столешницу локтями.

– Я… – Мейфарт помялся, кашлянул, поднял взгляд к нему и снова отвел глаза. – Я хочу сделать признание.

Этого Курт ожидал менее всего; надеялся, да, но не вот так, а после долгого, утомительного убеждения, со всеми возможными доводами и, быть может, даже запугиванием…

– В чем?

– В убийстве, – тихо ответил капитан и посмотрел ему в глаза – теперь решительно и твердо.

На мгновение Курт оторопел – не того он ждал; капитан самоочевидно лгал ему, и помимо собственных заключений этому свидетельством было выражение его лица, его взгляд, движение век – человек напротив говорил неправду, и это еще выражаясь мягко. Ergo, Мейфарт не подумал об устранении следователя – вместо этого он решил просто выгораживать барона, пусть даже ценой жизни…

– В убийстве… – повторил Курт, тягостно вздохнув, и опустил подбородок в ладони. – Двоих крестьян?

– А в каком же еще? Да.

– Ясно. И за что же вы с ними так?

Капитан отвел взгляд снова и опустился на свою лежанку, нервно потирая колени ладонями и глядя в пол у своих ног.

– Разве это важно?

– Еще бы, – совершенно серьезно кивнул Курт. – Конечно.

– Хорошо, раз так, – равнодушно откликнулся Мейфарт, не меняя положения и все так же не поднимая взгляда. – Эти двое давно меня раздражали. Они всех раздражали. Я всем оказал услугу, избавившись от них. Этого вам довольно?

– Допустим, ненадолго, – отмахнулся он. – Но вы что же – загрызли их? Может быть, они и не вызывали теплых чувств, но как же надо взбесить человека, чтобы…

– Нет, что вы, майстер Гессе. Придать ране рваный вид, словно от зубов, – это не так сложно; все равно никто не рассматривал.

– И как же вам удалось убить обоих – так, что никто даже отбежать не успел? Почему рядом с телами не было крови?

– Я ведь признался, – раздраженно вскинул голову Мейфарт, – чего же вам еще!

Курт вздохнул – устало и невесело:

– Капитан, возможно, вы не знаете, но одного только признания уже давно недостаточно. Нужны доказательства.

– Какие? Свидетели? Их не было. Что вам еще нужно? Убежать… Убежать они не успели, потому что не ожидали… того, что произошло.

– А кровь?

– Послушайте, майстер инквизитор, это ведь не ваша епархия, ведь так? – вдруг сорвался Мейфарт. – Я совершил убийство по обычной, естественной причине, и я требую, чтобы меня передали светскому суду. Безотлагательно.

– Все, капитан, – резко оборвал его Курт, поднявшись. – Молчите. То, что вы сейчас говорили, было, что называется, без протокола, и слушал я вас единственно из любопытства. Лгать вы умеете скверно и не продумываете очевидных мелочей.

– Я…

– Молчите, – повторил он, повысив голос. – И послушайте теперь меня. Если вы будете настаивать на признании, вас впрямь придется взять под арест и предоставить действовать светским властям; в этом вы правы. Но если вас повесят за лжесвидетельство, капитан, этим вы господину барону не поможете, а, напротив, лишите его столь преданного помощника в делах и в жизни. А оставшись в одиночестве, он и вправду сойдет с ума. Вы что же – этого хотите?

– Не понимаю, о чем вы толкуете, – побелев, как снег, отозвался Мейфарт, тоже вставая; Курт покривился:

– Да бросьте. Всё вы прекраснейшим образом понимаете, а главное, капитан, что всё понимаю я. Посему давайте оставим это; я требую встречи с бароном, немедля, и если вы сей же миг не проводите меня к нему, я возвращусь с соответственными предписаниями, и не один. Это – понятно?

– Господин барон сейчас не может ни с кем видеться, – тихо, но решительно возразил тот; Курт нахмурился:

– Почему? Он болен и без сознания? Уехал? Умер? Если нет – он может говорить.

– Господин барон сейчас не в лучшем расположении духа, и…

– А мне на это наплевать, – резко оборвал Курт. – Я начинаю терять терпение, капитан; если вам так пожелалось умереть перед толпой – ради Бога, только меня в это не вовлекайте. Отправляйтесь к ближайшему судье и сдавайтесь ему, а мне предоставьте заниматься расследованием. Оное же предполагает встречу с бароном. Сейчас же.

Мейфарт остался стоять – неподвижный и молчаливый, не сделав ни шагу, не возразив, не согласившись, и Курт, пожав плечами, развернулся к двери.

– Значит, мне придется искать его по всему замку.

– Постойте! – метнувшись ему наперерез, почти крикнул капитан, встав на пути. – Постойте, я прошу вас, майстер Гессе… Послушайте, ведь вам нужен обвиняемый? Я признался. Сам, по доброй воле. Если я не могу объяснить каких-то мелочей – я просто забыл, но я вспомню. Майстер Гессе…

– Мне не нужен обвиняемый, – возразил он, – мне нужен виновный.

– Послушайте…

– Капитан, – не на шутку испугавшись, что тот сейчас сделает глупость, произнес Курт как можно решительнее, – если немедленно вы не отойдете от двери, я буду расценивать это как посягательство на мою жизнь. А когда вас арестуют, я все равно поговорю с вашим хозяином. Отойдите.

Капитан остался стоять, не делая, однако, больше попыток перекрыть ему путь, и Курт решительно рванул на себя дверь, выйдя в коридор. Мейфарт стоял неподвижно еще мгновение, а потом бросился ему вслед; понизив голос, попросил:

– Майстер Гессе… пожалуйста…

– Где покои барона? – сухо поинтересовался он; капитан не ответил, и Курт зашагал к двери в основную башню, думая о том, что может встретить его там.

– Я прошу вас… – уже обессиленно прошептал Мейфарт, догоняя его и идя рядом.

Он не ответил, не обернулся, ускорив шаг; переступил порог двери и остановился, глядя вправо и влево, в бесконечность коридора. Рядом был проход к лестнице на второй этаж, чуть дальше – еще один, и Курт замялся, выбирая, куда войти. Капитан маячил за спиной, что несколько выбивало из колеи и мешало думать связно.

– Где покои барона? – повторил Курт, развернувшись к Мейфарту. – Я не буду ждать до второго пришествия.

– Майстер Гессе…

Итак, капитан даже не допускал мысли о том, чтобы причинить вред следователю; это подбодрило, придав уверенности, и он решительно взял Мейфарта за локоть, глядя тому в глаза.

– Где покои барона? – снова спросил он, уже жестко и строго. – Проводите меня немедленно.

Тот смотрел мимо – за спину, таким взглядом, словно увидел призрак; Курт обернулся.

У проема, ведущего к лестнице, стоял старик в старомодном длинном камзоле, явно знававшем и лучшие времена. Старик смотрел на Курта тяжелым взглядом запавших глаз, темных, как ночь, и на мгновение от этого взгляда стало не по себе, будто и впрямь ниоткуда явился призрак, чтобы попенять гостю за столь вольное поведение в его вотчине.

– Барон Эрнст Лотар фон Курценхальм? – смог выдавить из себя Курт, следя за тем, чтобы голос не сорвался; тот медленно кивнул, и господину следователю показалось вдруг, что сейчас старик заплачет, так исказились черты его лица.

– Вы инквизитор? – коротко спросил барон.

Голос у фон Курценхальма оказался едва слышимый и точно бы какой-то надтреснутый; Курт невольно склонил голову.

– Да… Только теперь это называется следователь Конгрегации…

– Какая разница, – печально отозвался тот, разворачиваясь и кивая на дверь. – Прошу вас… Нам надо поговорить.

Идя вслед за старым владетелем замка, Курт все больше чувствовал себя холопом, которого вызвали к хозяину, дабы устроить нагоняй. Его ли пресловутая память о собственном прошлом была тому причиной, или же все дело было в том спокойствии, с которым воспринял его появление фон Курценхальм, но все никак не выходило сбросить с плеч ощущение, что ничего бы он не добился, не пожелай барон побеседовать с ним, пусть даже господин следователь был бы увешан инквизиторскими Знаками с ног до головы…

Коридор, по которому его вел фон Курценхальм, был освещен едва горящими факелами, зажженными через один так, чтобы можно было различить путь, но не освещать его целиком; вероятно, дело было в экономии смолы. Капитан шагал следом, тяжко воздыхая, и Курт еле удерживался от того, чтобы нервно оборачиваться на каждом шаге…

– Прошу вас, майстер инквизитор, – все так же тихо проронил барон, распахнув третью дверь от лестницы, и вошел первым; Курт осторожно прошагал в комнату, озираясь. – Присаживайтесь.

Он посмотрел в сторону табурета, такого же, как в комнате капитана, безыскусного и тяжелого; медленно прошел к нему, сел, следя за тем, как барон опускается на потемневшую от времени скамью у противоположной стены. Мейфарт, войдя, застыл у двери, глядя на Курта просительно и настороженно.

– Вы хотели говорить со мной, – даже не спросил – известил барон, смотря в сторону и не особенно следя за реакцией гостя. – Я вас слушаю.

Курт выпрямился, силясь захватить взгляд фон Курценхальма; не преуспев, решительно выдохнул и спросил довольно резко:

– Первым делом, господин барон, я хочу узнать вот о чем: вы повелели вашему капитану взять вину на себя или же это его собственная инициатива?

От того как тот вздрогнул, он испытал гордость и похвалил себя за правильно избранную линию поведения, дозволившую обратить разговор так, как надо. Мейфарт у двери шагнул вперед и тут же окаменел, кусая губы.

– Взять вину… – фон Курценхальм перевел взор на своего подданного, глядя с такой безграничной растерянностью, что стало ясно – нет, капитан придумал это сам. – Клаус?..

– Значит, не вы, – вслух вывел Курт, стараясь не дать хозяину замка времени опомниться и не упустить свою маленькую победу. – В таком случае, могу сказать следующее. Ваш капитан подложил вам, прошу прощения, большую свинью, ибо, даже если у меня и могли возникнуть какие-то сомнения в вашей причастности, то теперь их уж точно нет; он так старался отвести мое внимание от вас, что лишь больше привлек его. Посему мой второй вопрос: вы ничего не хотите мне сказать? Сейчас, сами, добровольно?

Фон Курценхальм не ответил, снова уставившись в сторону и не глядя на него; Курт вдруг подумал о том, что на самом-то деле он ничего точно не знает, что сейчас, если уж начал с такого наскока, продолжать придется в том же духе, а стало быть – озвучить свою версию происходящего. Которая, если окажется ошибочной, сведет все, чего он добился, на нет; в лучшем случае барон поднимет его на смех, а в худшем – капитан выставит его вон, и самое обидное заключалось в том, что воспротивиться он вряд ли сможет. Конечно, потом предписания и поддержка, это он говорил верно, однако же за это время можно уничтожить все следы преступлений, а также додумать все то, что капитан не смог придумать с ходу. Доказывай потом, что не превысил полномочий и не оскорбил владетельного господина и его подданного безосновательными подозрениями…

– Господин барон, ведь вы понимаете, что не сможете более утаивать того, что происходит, – продолжал Курт, все еще не решившись ни на что, и, почти ощутив, как фон Курценхальм сжал зубы, подавляя тягостный вздох, осторожно спросил: – Вам известно, какие слухи уже ходят в Таннендорфе?..

По тому как подобрался Мейфарт и по взметнувшемуся к нему взгляду старого барона Курт понял, что на верном пути; осмелев, он продолжил:

– Не усугубляйте ситуацию, прошу вас. Поговорите со мной, пока еще вы можете говорить со мной.

– Вы что же – запугиваете?.. – начал капитан; фон Курценхальм резко поднялся, отмахнувшись так, что тот прикусил язык.

– Помолчи, Клаус. Юноша прав, когда-нибудь этому должен был настать конец…

В голосе этом было столько тоски, слова падали так тяжело, что Курт даже не стал возмущаться в ответ на столь непредставительный эпитет, употребленный в его отношении. Вместо этого он тоже встал, сделав шаг навстречу барону, и посмотрел выжидающе, призывая завершить свою мысль.

– Пойдемте, майстер инквизитор, – вздохнул старик, прошагав к двери, отстранил капитана решительным движением и вышел в коридор.

Курт двинулся следом, снова слыша за спиной шаги Мейфарта; теперь шаги были понурые и унылые, а сам старый вояка время от времени разражался тяжким воздыханием. К тому времени, как, пройдя сквозь еще один коридор, барон открыл следующую дверь тяжелым, как копье, ключом, стало казаться, что замок фон Курценхальма подвержен заклятью, раздвигающему внутреннее пространство, оставляя снаружи видимость маленькой постройки. Никогда бы не подумал, глядя извне на эту каменную коробку, что в ней может быть столько переходов, такими бесконечными туннелями тянущихся в темноту…

Отпертая дверь вела на лестницу – такую же темную, без единого факела или хоть светильника; Курт приостановился, и капитан налетел на него, едва ли не втолкнув на первую ступеньку вслед за бароном.

– Прошу прощения, – не оборачиваясь, все тем же почти шепотом сказал барон, шагая вперед уверенно и быстро. – Мы здесь уже привыкли без света… Лестница короткая, не беспокойтесь.

Ступеньки оказались разной ширины и находились на разной высоте; спотыкаясь, Курт воображал себе, как открывается потайная дверь, ведущая в проход на очередном витке, его сопровождающие делают шаг, и он остается на лестнице в одиночестве, а напротив, бездыханный, холодный, быстрый, как сама смерть…

Лестница кончилась внезапно, выведя в очередной коридор, на этот раз освещенный, хотя и скудно, тремя факелами; два из них горели по обе стороны двери, у которой сидел, привалившись к стене, солдат немногим моложе капитана Мейфарта; увидя вошедших, он поднялся, вытянувшись, и воззрился на Курта с настороженным ожиданием.

– Впусти нас, Вольф, – велел барон обреченно; солдат не пошевелился, продолжая смотреть на гостя, и спросил еле слышно:

– Господин барон, неужели?.. Ведь он…

– Инквизитор, я знаю. Отопри дверь, немедленно.

Тот еще мгновение стоял недвижно, то ли порываясь сказать еще что-то, возразить, заспорить, то ли просто оттягивая тот момент, когда придется сделать то, чего делать не хотелось. Наконец, сняв с пояса такой же огромный, древний ключ, каким барон отпирал дверь на лестницу, он решительно повернул его в скважине.

– Вот тот, кого вы хотели видеть, – сказал фон Курценхальм чуть слышно и указал в раскрывшийся проход, озаренный изнутри неверным светом – не то светильника, не то свечи. – Проходите. Не беспокойтесь, сейчас он смирный.

Курт медленно приблизился к двери, стараясь увидеть то, что скрывалось за тяжелой створкой; все трое смотрели на него с ожиданием, и чтобы после своей заминки на лестнице не выглядеть полнейшим трусом, он, мимовольно задержав дыхание, переступил порог одним широким шагом.

Он не увидел гроба, окруженного свечами, открытого ли, накрытого ли крышкой; не было тяжкого холодного воздуха, пропитанного пылью, и тот, кого он ждал увидеть впавшим в дневную спячку, сидел на убранной постели, подогнув под себя ноги, и читал книгу в кожаном переплете, положив ее себе на колени и близко склонившись к свече.

Барон и Мейфарт вошли следом, закрыв дверь и оставив старого Вольфа в коридоре; мельком бросив взгляд на то, как фон Курценхальм поворачивает в замке ключ, Курт снова посмотрел на того, кто все так же сидел с книгой, даже не повернув в их сторону головы.

Возраст он определить затруднился – с одинаковой вероятностью возможно было дать ему и шестнадцать, и двадцать; лицо было тонким, белым, почти прозрачным, и свет огня, казалось, отражался от него. Однако того, о чем доводилось слышать прежде, не было – не было выражения бесстрастности на этом лице, о котором упоминалось обыкновенно, была такая заинтересованность прочитанным, настолько сильное, почти детское переживание, что от этого стало не по себе.

– Альберт, – тихо позвал барон, и подойдя к его постели, осторожно тронул за плечо. – Альберт, посмотри на меня.

Тот оторвался от книги не сразу, медленно приподняв голову и посмотрев на фон Курценхальма отсутствующе; тот наклонился ближе, указав на Курта одним взглядом.

– Этот человек хочет поговорить с тобой. Хорошо?

– Хорошо, папа.

Этот голос он едва расслышал; барон выпрямился, встретившись глазами с Куртом, и кивнул:

– Вы можете говорить с ним. Сейчас он спокоен и сделает все, что вы скажете.

Он заставил себя сдвинуться с места, хотя подходить к Альберту фон Курценхальму не было ни малейшего желания; однако мысль, постепенно доходящая до его сознания, требовала подтверждения. Остановившись рядом с юношей, снова погрузившимся в чтение, Курт протянул руку, невольно задержав ее, все не решаясь прикоснуться. Наконец, собрав все силы, он тронул кончиками пальцев тонкое запястье, так и не сумев принудить себя коснуться шеи, поблизости от зубов.

Запястье было теплым. И биение пульса ощутилось совершенно четко.

– Альберт? – не сумев удержать облегченного вздоха, позвал он; тот остался сидеть неподвижно, по-прежнему уставившись в книгу, и Курт наклонился, заглянув ему в глаза. Зрачки были темными, а радужка – светло-серой, узкой от темноты.

Нервно сглотнув, все еще не уверившись сполна, Курт проверил последнее, что еще оставалось: медленно, видя, как позорно подрагивает рука, приблизил ладонь к бледным губам, замерев так на несколько мгновений, достаточных, чтобы уловить размеренное, спокойное дыхание.

Итак, что бы здесь ни происходило, Альберт фон Курценхальм был жив, хоть, скорее всего, и не совсем здоров.

– Мне так и не смогли сказать, что с ним, – тоскливо прошептал барон за его спиной.

– Альберт, – снова позвал Курт, присев перед ним на корточки и заглянув в лицо. – Посмотри на меня. Что ты читаешь?

– «Правдивая история о лондонском стриге в Париже», – неохотно отрываясь от страниц, откликнулся тот и вздохнул. – Крайне печальная история.

– Почему?

– Откуда такой вопрос? В итоге данной истории стриг был схвачен, – словно бы удивленный недогадливостью собеседника, пояснил тот. – Однако же я утверждаю, что укус подобного существа не приводит к образованию его подобия.

Курт поморщился; фразы Альберт фон Курценхальм строил, соединяя прочитанные слова в нужном порядке, а кое-какие из них даже цитируя неизменными.

– Ты много читаешь? – продолжил он, бросая взгляд на внушительный стол у стены напротив, заваленный многочисленными томами; юноша кивнул с гордостью:

– Весьма много крайне полезных и удивительных книг, сочиненных знающими людьми. Частью они весьма неправильны, но встречаются и таковые, коим можно доверять с полной серьезностью.

– А что, кроме этого, ты читаешь еще?

– Я прочел «De Nugis Curialium»[33]33
  «Занимательные истории, рассказанные особами в сане» (лат.).


[Закрыть] несколько раз; склонен возразить автору, что демоны не водворяются в человеческое тело, а лишь сами люди живут подобным образом.

– Я тоже читал это сочинение, – возразил Курт осторожно. – Однако же тебе не кажется, что для дамы, а уж тем паче – с положением, несколько странно по ночам перегрызать горло детям?

Альберт тяжело вздохнул, снисходительно улыбнувшись; надо заметить, зубы у него были вполне нормальные, хотя некоторая лекарская помощь им не помешала бы.