Читать книгу "Ловец человеков"

Курт прошагал к дальней стене, где пристроились на двух полках всевозможные горшочки, миски, кувшинчики и прочие вместилища; взяв самый дальний, самый маленький горшочек с глиняной крышкой, он заглянул внутрь и, улыбнувшись, поставил на место. Ничто в мире не изменилось: по-прежнему малоимущие продолжают держать деньги вот так, то ли думая, что никто об этом не знает, то ли просто по привычке. В деревне Бруно действительно нахватался многого, и выбивать это из него придется долго…

Шаги хозяина домика он услышал издалека – медленные, тихие; кажется, Бруно пребывал в задумчивости. Отойдя к самой двери, Курт встал у косяка, в углу, где, войдя, тот не увидел незваного гостя; он продолжал стоять безмолвно, наблюдая, как Бруно остановился посреди единственной комнаты, смотря в пол, что-то бурча себе под нос и опасливо потрагивая оный нос пальцем – вероятно, проверял цельность.

– Для беглого ты довольно беспечен, – сказал Курт, наконец, отойдя от стены; Бруно вздрогнул, обернувшись резким рывком, и испуганно отступил на шаг назад, проронив:

– Черт!

– Нет, наоборот, – усмехнулся он. – Дверь не запирается, не смотришь, кто входит, деньги держишь на виду…

– Ты здесь стоял, когда я вошел?

Курт пожал плечами:

– Учись, студент, пока я жив.

– Чему? – не слишком любезно буркнул Бруно. – В чужие дома вламываться?

– Бывает. Временами чего только не приходится делать, – сокрушенно вздохнул майстер инквизитор и наставительно поднял палец: – Но! «Вламываться» – это со вскрытием замка, а твоя дверь была не заперта, посему я действовал secundum normam legis[40]40
  в соответствии с нормами права (лат.).


[Закрыть].

– Jus summum saepe summa malitia est[41]41
  Высшее право часто есть высшее зло (лат.).


[Закрыть], – уверенно возразил Бруно.

Курт качнул головой:

– Надо же, не все выветрилось.

– На самом деле – все; просто это осталось в памяти в связи с кой-какими событиями жизни.

– И еще кое-что? Достаточно, например, чтобы написать анонимку без ошибок?

Бруно усмехнулся:

– Хорошая попытка, приятель, но я ничего не писал. Конечно, с моей стороны было неумно ввязываться в свару с тобой тогда, в трактире, однако же я не настолько глуп, чтобы по собственной воле звать инквизитора туда, где прячусь.

– Тем не менее ты даже не спросил, что я имею в виду, – заметил Курт; Хоффмайер согласно кивнул, усаживаясь на скамью у стола, и снова легонько тронул кончик носа пальцем:

– Конечно, не спросил, потому что и так ясно: тебе вдруг стало интересно, кто сочинил ту писульку, из-за которой ты сюда явился. А судя по тому, что ты заподозрил меня, сочинена она была не так, как прочие. Ты стал испытывать мое знание латыни; значит, пытался поймать меня на слишком большом умничанье, упомянул про отсутствие ошибок – выходит, написана она была чересчур толково для местного. Так?

– Неужто не видишь, что ты сам чересчур толков для местного?

Бруно покривился, отмахнувшись от него, словно от настырной мухи, и помрачнел.

– Не пытайся меня захвалить и соблазнить прелестями вашей Великой и Страшной, – резко отозвался он, глядя Курту в глаза. – Да, ты был прав, обратно к графу не хочется, а посему ты мой самый лучший выход. Но учти: предстанет возможность отвязаться от вашей… опеки – и я ею воспользуюсь.

– Чем тебе так не угодила Конгрегация? – поинтересовался Курт, оставив вопросы о письме; Бруно не имел к нему касательства – это было видно, лгут не так. – Тебе-то мы что сделали?

– Мне лично – ничего. А уж справляться у кого-то, отчего ему не по сердцу Инквизиция, – это вообще глупо. Читал я много, знаешь ли; вы в свое время весьма любили выпускать отчеты о своей работе – хорошими тиражами. Даже задарма, помнится, раздавали. И я там вычитал, что вы мне не нравитесь.

– Ну да, – усмехнулся Курт снисходительно. – Один мальчик тоже очень любил читать брошюрки о нашей работе – столетней давности; теперь он думает, что он – стриг. Так что твой случай еще не самый тяжелый.

– Это ты о баронском сынке? – Впервые в голосе бывшего студента обнаружился интерес – откровенный, не язвительный, непритворный; он даже чуть подался вперед, точно боясь что-то упустить. – Да? Черт, я же знал, что не все сплетни о стриге – брехня!

– И ты тоже слышал, – уныло констатировал Курт, неспешно прошагал к той же скамье и опустился на нее, тягостно вздохнув. – Fama, malum qua non aliud velocius ullum…[42]42
  Молва, бедствие, быстрее которого нет (лат.).


[Закрыть]

Бруно ухмыльнулся – вновь язвительно, желчно:

– Что, майстер инквизитор Гессе, утечка сведений?

– Пошел ты на хер, Бруно, – не вытерпел он; бродяга изумленно округлил глаза, почти отшатнувшись:

– Ого, какие уличные обороты из уст господина дознавателя!

– При случае расскажу тебе, как я стал инквизитором; ты весьма удивишься… А ты, надо полагать, тоже не помнишь, от кого услышал историю о фон Курценхальме-стриге?

– Почему – не помню; помню. От Каспара; вот от кого слышал он – не скажу, не знаю. Так что там на самом деле? Его сынок, – он кивнул через плечо далеко в сторону, где должен был возвышаться замок, – вправду думает, что он кровосос?

– Хуже то, что так думает не только он… – пробормотал Курт, с ужасом воображая, что он будет делать, если вся деревня, снарядившись вилами и факелами, затребует безотлагательной казни «кровопивца», а походя и нерадивого инквизитора, который не пожелает ее осуществить… Может, надо было плюнуть на все и послать с отчетом кого-то побыстрее, чем ишак со святым отцом? А кого? Кого-то из крестьян? Ненадежно. И вряд ли быстрее. Бруно?.. Смешно. Этот возьмет ноги в руки, как только очутится отпущенным с привязи, а главное, нет гарантий, что он не сделает этого до того, как доставит послание…

Какая жалость, что Курту не полагается еще по статусу голубиная почта – удовольствие не из дешевых и сложное в обращении. Как сейчас все упростилось бы, имей он возможность передать все, что нужно, пусть не мгновенно, но хоть в течение нескольких часов!

Чувство, что он затерян на отдаленном острове, возвратилось вновь, ставши еще тягостнее, еще непроницаемее…

Он вздохнул, потирая ладонями лицо, и услышал, как Бруно рядом хмыкнул:

– А я гляжу, ты особо-то усидчивым учеником не был, а?

– Что? – переспросил он непонимающе; бродяга кивнул на его руки.

Курт улыбнулся, проведя пальцем по едва различимым поперечным полоскам на тыльной стороне ладоней, вздохнул.

– Вот ты о чем… Да, розог в свое время я обрел изрядно.

– И не только? Я кое-что заметил, когда ты сегодня красовался своим тавром…

– Печатью.

– Похрену, – отмахнулся бывший студент. – Так вот: мне почудилось или нечто схожее у тебя и на спине?

– Не почудилось.

Бруно удивленно качнул головой, хмыкнув:

– Любопытно узнать, где ж это такое место, в котором господ плетьми охаживают. Одним бы глазком взглянуть.

– А кто тебе сказал, что я – из господ?

– Ну да, – криво ухмыльнулся бродяга, – с улицы тебя в инквизиторы взяли.

– Именно что с улицы… Моя мать, да будет тебе известно, была прачкой, а отец занимался тем, что за жалкие медяки точил ножи, ножницы и прочую дребедень.

– Врешь, – убежденно сказал Бруно; Курт улыбнулся:

– Похоже, теперь самое время рассказать мою историю. Интересно?

– Да не то слово; занятно будет послушать, как это сыновья прачек делаются господами следователями.

– Ты слышал об академии святого Макария?

Бруно передернул плечами, неопределенно промычав нечто, что сложно было расценить как утверждение либо отрицание, и неуверенно кивнул:

– Что-то такое… Ну, там инквизиторов делают, насколько я знаю. «SM» на твоем клейме – это оно?

Внимательный, отметил Курт, но в ответ просто сказал:

– Печать, Бруно. Это называется Печать.

– За что ж с вами так? Точно баранов.

– «За что»… – не то повторил, не то переспросил Курт, глядя мимо него, и вздохнул. – Хоть и было за что, а это – не наказание и не принижение. Как я уже говорил, это – просто notamen[43]43
  отличительный знак (лат.).


[Закрыть], по которому можно понять, кто я.

Конечно, не просто знак, возразил он сам себе мысленно, но этот бывший студент вряд ли поймет его сейчас. Этого Курт ему рассказывать не будет – что это значило для выпускников, с каким нетерпением они ждали этого дня, ждали – и боялись. В зал, полутемный, тихий, где свершалось то, что курсанты почтительно звали Церемонией, вызывали по одному, а оставшиеся за дверью делали ставки – закричит ли; у двери царило нервное веселье, серьезными, притихшими были лишь те, кто, пошатываясь, выходил обратно…

– Ладно, как угодно, – согласился Бруно и поторопил: – Так я слушаю, трави свою историю. Твоя мама хорошо отстирала шмотки палача и тебя взяли по знакомству?

– Моя мать, Бруно, умерла от чумы, когда мне было восемь.

Тот осекся, уронивши взгляд в пол, и на щеках его выступили розовые пятна.

– Извини, – пробормотал Бруно тихо, – я не думал… Сочувствую.

– Верю. Так вот, в восемь лет я лишился обоих родителей, ибо отец спился и умер за каких-то полгода после ее смерти, и тогда меня к себе взяла тетка со стороны матери. Ей всегда было на меня наплевать; о самом ее существовании я узнал лишь тогда, невзирая на то, что мы жили в одном городе. Ей когда-то повезло выйти замуж за местного булочника, бедная, да к тому же темная родня ей была ни к чему.

– Но тебя-то она приютила.

– Да, она тоже неизменно напоминала мне об этом – о том, что она дала мне пристанище, что не позволила сиротке остаться на улице и умереть с голоду… Только не останавливала своего внимания на том, что это пристанище было для меня работным домом, а с голоду я не умирал лишь потому, что воровал с кухни. За что, разумеется, был многократно бит. В основном скалкой – доброй, крепкой скалкой для раскатывания теста. Около года я смирялся. А раз связался с компанией уличных детей; кварталы победнее тогда проредило довольно сильно – кроме чумы, еще и год выдался голодным, и те дети, коих не успели выловить, просто остались обитать в домах и подвалах на опустевших улицах. Поначалу я просто общался с ними – до тех пор было не с кем; после несколько раз «сходил на дело» – забрался вместе с ними в чей-то дом. Собственно от них я неожиданно с удивлением узнал, что сносить побои не обязательно, что от них можно ведь и уворачиваться. Потом мне пришло в голову, что не обязательно всякую ночь возвращаться в этот дом. А в одно прекрасное время поразмыслил – а что мне вообще в том доме надо? Что я там получаю? Тумаки? Этого добра можно было в достатке найти на улице; да и избежать их на улице было гораздо проще. Пропитание? Нет. Понимание? Нет. Хоть что-нибудь? Нет. Так чего ради, подумалось мне однажды, я вообще должен там быть? Да низачем.

– И остался жить на улице? В подвалах?

– Зато утром я пробуждался от того, что более не желал спать, а не от пинка в ребра. Недоедал не более прежнего. Конечно, порой приходилось доказывать свое право на существование, но и с этим скоро свыкаешься. Со временем приобвыкаешь и к опасности, и к тому, каким способом добываешь себе пропитание; детские банды, Бруно, это самое жуткое, что есть в преступном обществе, поверь мне. Дети быстро выучиваются ничего не страшиться, быстро перестают ценить жизнь – и собственную, и чужую. И как всякая слабая тварь, защищаясь или нападая, ребенок бьется безжалостно, как животное… А со временем притупляется и чувство опасности. Так как-то и я с тройкой приятелей внахалку залез в лавку, не дождавшись, пока хозяин заснет наверняка. Когда нас застукали, я очутился у двери последним. Хозяин той лавки просто запустил мне вдогонку весьма ощутимый глиняный горшок с горохом; до сих пор удивляюсь, как эта штука не разнесла мне голову… А очнулся я уже в нежных руках магистратских солдат, которые препроводили меня в тюрьму.

– Ты что же – из тюрьмы в свою академию угодил? – усмехнулся Бруно; Курт кивнул:

– Да. Мне повезло… или кое-кто там, наверху, решил, что я заслужил чего-то большего; как угодно. Именно в те дни в нашем городе проездом оказался человек, который предложил мне выбор между обучением и виселицей. Понятно, что я выбирал недолго.

– Виселицей? – уточнил Бруно. – За ограбление лавки в малолетстве?

– За ограбление лавки, – кивнул Курт. – За кражи. За грабительство на улицах. За четыре убийства.

Тот чуть отодвинулся, разглядывая его недоверчиво и с каким-то новым интересом.

– Четыре убийства? – переспросил Бруно с колебанием. – Сколько тебе было лет?

– Когда засы́пался – одиннадцать… Я ведь говорил: страшнее детей лишь животные. Ну, и взбешённые женщины, быть может.

– Но четыре убийства?

– Двое прохожих, которые не желали разлучаться со своим добром, один из моих сообщников, который не желал расставаться со своей долей… Он был младше меня на год и слабее. И один из тех, кому не пришлось по душе, что я есть на свете; по крайней мере, это произошло в честной драке. Он успел перед смертью выбить мне два зуба, – Курт невесело усмехнулся, – к счастью, молочных. И если о смерти каких-то мальчишек могли и запамятовать, то двое горожан…

– Так вот откуда уличные ухватки, – пробормотал Бруно, снова тронув кончик носа; он не ответил. – Тебе действительно крупно повезло.

– Да, академия в прямом смысле даровала мне жизнь. Поначалу я решил, что легко отделался, однако когда началась учеба, даже начал подумывать – а может статься, казнь-то была бы легче?

Бруно понимающе улыбнулся:

– Н-да…

– Плетей мне, конечно, всыпали – чтоб жизнь медом не казалась и не думал, что мне просто вот так все простилось. Посему первые два дня в академии я провел в лазарете – пластом.

Бродяга покосился на его ностальгическую улыбку, покривившись:

– Ты так легко об этом поминаешь?

– Ну, – пожал плечами Курт, – согласись, что получил я все же по заслугам. Тогда я, безусловно, так не полагал и бесновался от унижения и злости. Это уже после, спустя годы, post factum[44]44
  после того, как что-либо уже произошло, задним числом (лат.).


[Закрыть] такая мысль обнаружилась как-то сама собою. Самое диковинное для меня было в том, что, раз покарав, нам никогда более не поминали ни словом, ни намеком того, что привело всех нас в стены академии. Разумеется, нас в первые годы не столько учили, сколько ломали – ломали, надо признать, жестоко; однако другого языка я тогда попросту не понимал. Правым я мог считать только того, у кого есть сила. А у тех, кто выворачивал меня наизнанку в академии, она была.

– Так вы все там такие, что ль, были? Беспризорники?

– Большинство. Было несколько выходцев из семейств… как бы сказать… состоятельных. Те, кто тоже в своей жизни хватил через край. Перед их родителями также поставили выбор – передать детей на перевоспитание в академию или для возмездия властям. Но в академии не имело значения, кто ты и откуда; я имею в виду – для наставников. Различия меж нами они стерли: никто не имел ни поблажек, ни снисхождения или строгости более других, всякие передачи денег ли, пищи ли, одежды извне были запрещены. Единственное, что отличало тех, кто еще имел родню, которой была интересна их судьба, это свидания – два раза в полгода.

– И что же – все теперь как ты, инквизиторы?

– Нет, не совсем. Кто-то – как я, кто-то был назначен на более высокие должности, кто-то – на более низкие. Кто-то не обнаружил особенного таланта к дознавательской службе; ну, так ведь Конгрегации нужны всякие люди… Кое-кто академии не закончил вовсе.

Бруно покосился в его сторону с настороженным интересом и нерешительно уточнил:

– В каком смысле – не закончил?

– По-всякому. Кое-кого вновь передавали светскому суду – как, например, одного из моих сокурсников: однажды ночью он перерезал горло парню, с которым поссорился днем. Наш духовник проговорил с ним часа, наверное, два, после чего было принято решение о том, что академия снимает с него свою опеку. Или же те, кто по какой-либо причине был отчислен, переводился в монастырь, с которым академия состоит в давних отношениях.

– И надолго?

– Кто как.

– А девчонки у вас были?

Курт улыбнулся, тихо засмеявшись:

– А-а… Да, мы тоже спустя некоторое время об этом задумались. В нашей академии обучались только мальчики, но однажды этот вопрос возник – а есть ли женщины в Конгрегации; следователи, агенты, да кто угодно. Набравшись смелости, мы все же поинтересовались этим у наставников.

– И что?

– А ничего. Я этого до сих пор не знаю. Полагаю, что есть, но это у нас осталось на уровне легенд. Я, по крайней мере, ни одной не видел.

Бруно покосился в сторону майстера инквизитора с явной недобростью во взгляде, и по взгляду этому было видно, что он всеми силами борется с тем, что вот-вот готово сорваться с языка.

– Что? – подбодрил его Курт; студент кашлянул, отведя глаза от его лица, и тихо сказал:

– Хуже только обозные шлюхи…

Курт выпрямился, одарив бывшего студента гневным взглядом, хотя искренне разозлиться не смог: тщательно лелеемая Бруно неприязнь к Конгрегации отдавала чем-то настолько детским, настолько наивным, что не могло вызвать у него ничего большего, нежели снисходительное прощение.

– И что ты на меня уставился? – с вызовом спросил тот. – Любить вас я не обязан. А женщина, которая служит вам, для меня вообще где-то между уличной девкой и помойной крысой.

– Это почему же?

– Потому что это – не женская работа.

– В самом деле? И это нас обвиняют в предвзятости к женскому полу!

– Я – о другом, – хмуро возразил Бруно. – Женщина должна оберегать дом…

– …хранить очаг, – скучающим тоном договорил Курт, – набивать колбаски и печь пирожки…

– Но уж не отправлять на смерть людей!

– Даже тех, кто этого заслуживает? Жизнь в деревне, Бруно, тебя испортила.

– Это тебя испортила твоя Конгрегация! – оборвал тот уверенно. – Ты сказал, что не давал монашеских обетов; хорошо, но ты когда-нибудь думал о том, чтобы рано или поздно…

– Завести семью? Думал. Но лучше поздно, чем рано.

– Вот о чем я и говорю. Сейчас ты думаешь о том, что любая женщина в твоей жизни помешает службе, так? Но это тебе можно ждать хоть до пятидесяти лет, а женщина, посвятившая себя вам и думающая, как ты, лет в сорок вдруг поймет, что осталась одна, что для вашей Конгрегации уже слишком стара… Думаешь, я не понял, что значит «агент»?.. И что ей останется? Читать похабные книжки и коситься на молодых монашков. Собственно, твое инквизиторство, и тебя подобная судьба может не обойти. После лет этак двадцати ревностной службы ты, хромой, косой, нервный, на весь мир смотрящий с подозрением, обнаружишь с удивлением, что нет на свете такой дуры, которая вышла бы замуж за престарелого инквизитора. Или хоть просто… гм… одарила бы вниманием. Что тогда будешь делать? Будешь ты тогда разглядывать запрещенные картинки, самому себе писать левой рукой любовные записки и все той же левой рукой под эти картинки развлекаться…

Курт вдруг вскочил, глядя на него ошалело, отступил назад, схватившись за голову ладонями.

– Левой рукой… – пробормотал он пораженно. – Левой рукой! Господи, левой рукой!

Бруно настороженно выпрямился, вжавшись в стену лопатками и глядя на него почти с испугом.

– Ты чего так расстроился? – пробормотал бывший студент. – Ну, хочешь – развлекайся правой, если для тебя это имеет значение…

– Левой рукой, – повторил он тихо, – вот в чем дело… Значит, это один и тот же человек, ты понимаешь?!

– Нет, – честно ответил Бруно; Курт засмеялся вдруг, вцепившись в волосы и забегав по крохотной комнатушке.

– Боже ты мой, левая рука, вот почему… Я же знал, я видел, что что-то здесь не так!

– Да, – согласился бродяга опасливо, – я тоже вижу. Что-то не так.

– Спасибо, – с чувством произнес Курт и, обхватив его за голову, смачно чмокнул в макушку; тот оттолкнул его обеими руками, вскочив.

– Отвали, извращенец! Вы там все такие?!

– Спасибо! – повторил майстер инквизитор, выбегая из домика.

«Левой рукой, левой рукой…» – повторял Курт, бегом припустив прочь.

У домика отца Андреаса он был уже через пару минут; не стучась, ворвался и на пороге столкнулся со священником, едва не сбив его с ног.

– Собрались? – задыхаясь, спросил Курт, оглядывая гонца, и, не дождавшись ответа, продолжил: – Мне надо знать, каким путем вы поедете.

– Что? – переспросил тот растерянно; Гессе повторил, невольно повысив голос:

– Я спросил, где вы поедете!

– Вдоль реки, там самый короткий путь к дороге… А в чем дело?

– Ни в чем, – бросил Курт, разворачиваясь, и с той же скоростью рванул к трактиру.

Спотыкаясь, он взбежал по лестнице, запер изнутри дверь и выдернул из сумки томик Нового Завета, неблагочестиво шлепнув его на стол, попирая тем самым собственные принципы в обращении с книгами. Приготовил все необходимое для письма и, усевшись, разложил перед собою рядышком те самые два доноса, которые уже разглядывал сегодня.

Так он и знал.

Ни одного одинакового слова, кроме слова «кровь», в них не было; Курт склонился над самой бумагой, вглядываясь в буквы. Да, все верно; как ни старался автор обоих писем, а все же одинаковое, похожее на крест, написание «t» в слове «Blut»[45]45
  Кровь (нем.).


[Закрыть] было заметно, и соединение букв было весьма отличительным; это было так явно, что Курт снова обругал себя последними словами за свою слепоту.

Макнув в чернильницу перо, он написал свое имя сначала правой рукой, потом, рядом, левой.

Да. Был тот же наклон – немного влево, свойственный всем левшам, каковым был и сам курсант Гессе, пока его не переучили наставники, только некоторые мелочи почерка и отличались. Однако, без сомнений, писал человек, как и он, одинаково свободно владеющий обеими руками…

– Господи… – пробормотал Курт, глядя на написанное им. – Вот зараза…

Левая рука.

Вот кто написал второе послание майстеру инквизитору – левая рука того же человека, что сочинил то, первое, которое Бруно назвал чересчур толковым…

Итак, его предположение было верным. Все, абсолютно все, было продумано заранее – от его приезда сюда до начинающегося бунта местных жителей – все это продумал и спланировал чей-то разум; и уж конечно не разум крестьянина Таннендорфа. Кто-то написал два послания, чтобы привлечь внимание следователя наверняка, чтобы он не смог не приехать…

– Господи, вот зараза… – повторил Курт шепотом, будучи готовым порвать оба клочка в клочки еще более мелкие; сжав ладонями голову, упал лицом в руки, с трудом восстановив дыхание. – Зараза, зараза…

Не может быть, чтобы все это было придумано соседом барона; слишком изобретательно для провинциального правителя. Слишком… или нет? Ведь как в свое время сказал один из наставников о самом Курте: «Неприлично любопытен и смышлен не в меру»… А кто сказал, что потомственный барон глупее беспризорника с улицы?..

– Так… – стараясь собраться, вслух произнес он, – так…

Ergo, conclusio[46]46
  Итак, вывод (лат.).


[Закрыть].

Кто-то очень ждал приезда инквизитора в эту деревню. И не просто ждал, а настолько желал этого приезда, что написал два письма, сочиненных якобы двумя разными людьми, чтобы придать достоверности и без того достоверным сведениям. Кто-то очень неглупый, но скрывающий свою образованность…

И кто-то умудрился за неполный день распустить в народе слух о стриге в хозяйском замке – слух, который вот-вот готов будет вылиться в почти бунт…

– Я в заднице, – сообщил Курт самому себе, яростно потирая глаза. – Я в полной заднице…

Если тот, кто все задумал, добьется своего…

А не входило ли в его планы избавиться от господина следователя? Если этот некто желает скомпрометировать барона, то убийство инквизитора – куда как хороший выход…

Снова обмакнув перо в чернила, Курт, почти не глядя в текст Евангелия, уже привычно шифруя на ходу, составил короткую и, наверное, не совсем внятную приписку к основному докладу, потратив на этот раз не более минут сорока. Пусть лучше вышестоящие, приехав, обнаружат, что новичок поддался панике, чем не придать значение мелочи, которая после может вылиться в не слишком приятные последствия…

Дописав, он запечатал письмо, небрежно побросал в сумку письменные принадлежности, оставив Новый Завет лежать на столе, сбежал вниз, оттолкнув с дороги некстати подвернувшегося толстяка Карла, и бросился к конюшне. Жеребца Курт оседлал за минуту, взлетел в седло тут же, поддав в бока каблуками, и, пригнувшись, чтобы не удариться о низкую притолоку, рванул в галоп с места.

По Таннендорфу он пролетел, как ветер, едва не сшибая прохожих, и так же, не сбавляя темпа, понесся по тропинке вдоль реки, нещадно долбя сапогами коня и жалея, что нет хлыста.

Отца Андреаса он догнал минут через десять; догнал, заехал вперед, преградив дорогу и затормозив так резко, что жеребец вскинулся на дыбы, а святой отец испуганно вскрикнул.

– Простите, – задыхаясь, выговорил Курт, доставая только что составленное письмо, – но это важно. Вот. Возьмите.

– Что-то случилось? – растерянно спросил отец Андреас; Курт пожал плечами и тут же замотал головой:

– Нет… Неважно, просто передайте это. И, еще раз, скажите, что – срочно. Хорошо?

– Да, но…

– Спасибо, – бросил Курт, разворачивая коня, и с той же скоростью ринулся обратно.

Он остановился минуты через две, задыхающийся, взмокший; мысли прыгали в голове, как сумасшедшие, натыкаясь одна на другую. И самой неприятной среди них была одна: господин следователь боялся. Если все, что сегодня пришло ему в голову, правда, если это не ошибка, не бред, то в опасности не только сын местного барона, как того опасался Мейфарт, но и сам майстер инквизитор. И, судя по оперативности действий неведомого противника, вызванная им помощь может успеть только к его похоронам…