Текст книги "Сила слова (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sila-slova-sbornik-131326.jpg)
Автор книги: Наталья Горская
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Паша, дай я тебя поцелую, – пачкала его своей свекольной помадой Зинаида Олеговна.
– Не надо, – заслонялся чайником Паша. – Пусть лучше это сделает Маша.
И Машка чмокнула его в щёку, так что видавший виды Клещ даже растерялся. Чайник же наполнили водой, включили и уже через несколько минут по отделу разливался аромат жасминового чая.
Начальник Завода на время отпуска свой чайник прятал в сейф, но однажды забыл это сделать и позвонил посреди ночи нашему Ивану Ильичу, с которым они дружили ещё с института, поднял человека с постели, чтобы тот позаботился о сохранности такого «стратегически важного предмета» прямо с понедельника.
Больше всего раздражали ситуации, когда кто-то не сумел сохранить свой чайник, а потом ходил по другим кабинетам, клятвенно заверяя, что берёт чужой чайник на полчаса, которые растягивались на полдня, а то и больше! Приходилось идти всем отделом вызволять чайник из плена. Иногда дело доходило до экспертизы по установлению истинных владельцев прибора, так что некоторые на своих чайниках писали краской или выцарапывали что-то типа: «Цех КР/ТД-ПР и КО» или «Отдел проверки контрольно-измерительных приборов и рабочих инструментов, тел.: 232-33-23», или даже «Украдено у бригадира Кондрашкина А. С. бокс № 3». Находились злоумышленники, которые эти надписи сцарапывали и наляпывали инициалы своих отделов и цехов.
– Это же наш чайник! – орали маляры, когда обнаружили его в каптёрке заводского гаража. – У него вот тут под носом пятно от кислоты, как родинка, а на крышечке трещинка. Вот она! Ты поглянь, они нашу надпись чем-то вытравили и написали «гараж». Да и как погано написали-то! Кто ж так пишет по чайнику? Надо с любовью такие вещи делать! Это ж чайник, а не платёжная ведомость. Мы два дня выводили готическими буквами, а они наляпали, как кура лапой, вот позорище-то!
Чайник цеха зубчатой передачи никогда не крали, потому что на нём надпись была выгравирована с элементами сложнейшей каллиграфии профессиональным гравёром, зятем тамошнего бригадира. Не сдерёшь.
Мастер аккумуляторного цеха «утратил свой чайник в результате поедания его крысами». Это он в рапорте завхозу так написал и приволок чайник с большой дыркой в боку. Неровные края раны хранили на себе следы крысиных зубов. Остатки чайника тут же разобрали по цехам и отделам: шнур взяли мы на запас к своему, спираль прикарманили работники цеха капремонта, а крышку взяла бухгалтерия, так как у их чайника крышку украли инспектора отдела кадров ещё в прошлом году, а куда они дели свою, история умалчивает. Грешили даже на ревизию из Управления, но в это мало верилось, чтобы солидные и холёные чиновники из Управы позарились на маленькую крышку из нержавейки непонятно для каких целей. Разве, только лысину от солнцепёка прикрывать.
Сам дырявый чайник себе взяла кладовщица Тамара и посадила в нём королевскую бегонию, а мастер аккумуляторщиков с тех пор ходил по кабинетам и забирал чужие чайники. Однажды нашего симпапулю взял на целый день, а когда мы за ним пришли, то увидели, что этот оккупант таким макаром незаконно удерживал у себя ещё пять чужих чайников! Но свой-то мы узнали сразу. Мы бы его узнали из тысячи.
– Толя, за это морду бить надо! – заметил Клещ мастеру.
– А чего же вы не заходите за ним? – изумлялся тот. – Я вот у смазочной два дня тому назад взял, а они не идут чего-то.
– Ах, как же это безответственно! – возмущалась Машенька. – Мы же волнуемся!
– Ага, заметно как вы волнуетесь, – протестовал против обвинений в безответственности мастер аккумуляторного. – Полдня у меня чайник стоит, а им и дела нет! Если бы кто так с моим чайником обошёлся, я бы у него в долг брать перестал.
Ему объявили негласный бойкот за такую наглость и перестали давать чайники. Завхоз был его дальним родственником, к тому же оба любили вместе проводить время за совместным распитием уж никак ни чаёв, а такая связь в мужском мире порою крепче родства и дружбы, так что аккумуляторщики без чайника не остались. Некоторые возмущались, что им приходится по десять лет эксплуатировать один чайник, а кто-то их получает безо всякой системы распределения. Завхозу сделали выговор, а мастер аккумуляторного вскоре нечаянно уронил новёхонький чайник в бочку с кислотой.
Чайники могли стать объектом особо изощрённой мести. Как-то бригада механиков ни с того ни с сего отказалась вскрывать редуктора, заявив вдруг, что это является обязанностью мотористов. В результате чайник бригады механиков был обнаружен висящим на руке памятника товарищу Ленину в четырёх метрах над землёй. Ленин стоял в заводском скверике и, как обычно он это делает в своём каменном воплощении, указывал одной рукой куда-то в светлую даль, а другой сжимал свою традиционную каменную кепку. Чайник пытались снять заземляющей штангой, но уронили. Пузатый друг человечества стукнулся оземь и с обречённым звоном выронил из своего чрева спираль. Ликованию мотористов не было предела.
Ах, чудо, что было за время! Где теперь эти невинные затеи и наивные забавы? Человек шутит всё грубее и жёстче, а о своих ближних думает и волнуется меньше, чем мы тогда беспокоились о чайнике, который за это служил нам верой и правдой бог знает, сколько лет. Пока до наших снабженцев не дошли новинки бытовой техники в виде новых чайников. Новые пластмассовые электрочайники выглядели, как аристократы с чопорно поджатыми к самому носу губами, с вытянутыми породистыми лицами, с надменным, спрятанным под крышку-кепи взглядом. Старые чайники из нержавейки на их фоне выглядели добродушными и толстощёкими увальнями.
И вот завхоз объявил на планёрке цехам и отделам, что на склад прибыла партия новых немецких чайников корейского производства, какие до этого мы видели только по телевизору в рекламе. Партия была ограничена – по-другому у нас не бывает – и состояла всего из двух экземпляров. Один, естественно, сразу отошёл самим снабженцам, а на другой решили тянуть жребий. Наш умница Владимир Богданович вытянул бумажку с чайником! Алчный мастер аккумуляторного цеха и родственник завхоза по совместительству умудрился вытянуть бумажку с буквой «хе», которая означала, что чайника он не получит. Завхоз на это проворчал:
– Только ты мог изловчиться, чтобы «хе» вытянуть, упади на тебя ЭнЭлО.
А наш отдел стал предвкушать встречу с новым чудом техники, которое, как обещали, само отключается при закипании воды и не включается, если безответственные и легкомысленные люди забыли наполнить его водой. Новые чайники будоражили воображение сотрудников, некоторые собрались выкидывать старые чайники, ожидая расширенную партию чудо-товара. И даже Машенька забыла помыть наш чайник в пятницу дефицитным Пемолюксом. Чайник приуныл. Так, во всяком случае, казалось. Он стоял притихший и заляпанный, предчувствуя самое худшее: предательство. Его включили перед обедом в понедельник, и он высказал, что он о нас думает.
Только мы стали мечтать, что под новый электрочайник надо ещё и новый принтер выбить, чтобы соседство современного и давно отжившего не создавало эклектики в оформлении интерьера, как чайник зафыркал, запыхал и в конце концов протяжно заплакал. Он плакал, как безутешный ребёнок, которого по недоразумению поставили в угол, хотя он ничего противоправного не совершал.
– У-у-у-и-и-и-и-ы-ы-ы! – ревел он жалобно.
– Чего это он? – испуганно спросила Зинаида Олеговна. – Или это только мне кажется?
– Да нет. В самом деле как-то необычно воздух шумит, – подтвердил Иван Ильич. – Может, носик накипью забило?
– Пыф! Пыф! – чайник тут же опроверг это подозрение, выплюнув изрядную порцию воды, и снова затянул жалобно: – У-у-у-а-а-а-о-о-у-у-и-и-и-ы-ы-ы…
Наконец он закипел, да так отчаянно, что крышка на нём запрыгала и зазвенела, как прежде никогда не случалось. А когда Владимир Богданович стал заварить чай, чайник зашумел, зашипел, как рассерженный ёж, и окончательно скинул с себя крышку, плеснув кипятком на чертежи, свисавшие с рабочего стола технолога Клеща.
– Однако! – удивился Паша. – Может, в нём спираль расшаталась?
– Пиу! – ответил чайник отрицательно и гордо умолк.
Его полностью вылакали и на время забыли. Часам к трём снова собрались попить чайку, поэтому чайник снова заставили кипеть. Тут уж он с большей силой принялся объяснять нам свои муки от ожидания неслыханного предательства. Его честное стальное сердце не понимало такой жестокости. Он теперь не только рыдал, но слегка подпрыгивал на месте, а внутри у него что-то щёлкало и стреляло. Крышка снова слетела. Когда отважный Иван Ильич водрузил крышку на место, чайник снова скинул её, словно расстроенный младенец выплёвывает соску, которой глупые и несносные взрослые пытаются заставить его замолчать.
Казалось ещё чуть-чуть, и чайник пустится плясать по кабинету, обдавая всех кипятком, так что Машенька спряталась за Ивана Ильича, Зинаида Олеговна – за Машеньку, я – за Зинаиду, Паша загородился дверцей шкафа, а Владимир Богданович и вовсе вышел. Чайник, увидев нашу трусость и малодушие, печально вздохнул и громко свистнул, объявив: «Пейте, товарищи, пейте всю мою кровь в последний раз, для вас мне ничего не жалко!».
– А ведь он плачет, – высказала предположение чувствительная Машенька.
– Кто, чайник?! – усмехнулся Паша. – Не иначе, в спирали трещина образовалась.
– Спираль недавно меняли, – задумчиво произнёс Иван Ильич, отпивая из кружки, и вдруг оживился: – А с чем сегодня чай?
– Не с чем, – ответила Зинаида Олеговна, внимательно глядя на чайник. – Я простую заварку положила. Пашкина очередь чай покупать, а он как всегда забыл, вот я и положила, что было.
– Такое впечатление, что с какими-то лесными ягодами, – удивился Иван Ильич. – Чувствуете, какой изумительный вкус?
– Угу, – согласились все и внимательно посмотрели на чайник. По его боку текла капля воды, как слеза.
– Плачет! – задрожала длинными ресницами Машенька.
– Ой-ё, Машка, – прыснул Паша. – Как он может плакать? Это же – чайник. Это воздух шумит, который при кипении выделяется из воды…
– Ах, Павел Александрович, как с Вами скучно! – вздохнула Маша. – Всё-то Вы умудряетесь объяснить с позиции грубой физики и беспристрастной химии. А вот я где-то читала, что даже в камнях есть душа.
– Нет там никакой души, – фыркнул скептический Паша. – Она и в людях-то не всегда бывает. Есть только ваше страстное, если не болезненное желание её увидеть.
Тут чайник тихо зашумел и тоже печально вздохнул. Мы вздрогнули и замолчали, словно ждали, что ещё нам скажет чайник. Но чайник молчал: мол, о чём с вами говорить, предатели?
Долго ли длилось наше молчание, коротко ль, но в конце концов Иван Ильич словно самому себе сказал:
– Если наш чайник как следует вымыть с песком, он ведь будет выглядеть как новый.
– Зачем с песком? – откликнулась Машенька. – С Пемолюксом!
– А если ещё и накипь снять…
– И шнур сменить…
– Вот, получите-распишитесь, так сказать, – вошёл завхоз с красивой коробкой. – Чайники импортные, германские, сорта «мэйд ин Кэрри». Новейшее слово техники! Сами воду кипятят, сами выключаются, укради их ЭнЭлО.
– А по воду сами не ходят? – спросил Паша.
– Ну вы ваще! Где ж это видано, чтобы чайник сам за водой ходил?
– А мы слышали, что такие чайники есть, – заявила Зинаида Олеговна.
– Может, где и есть, но на складе нету, – сухо ответил завхоз. – Вы будете брать, разрази вас УФО?
– У нас есть чайник, – ответила Машенька.
– Как «есть»?
– Так, – пожали мы дружно плечами.
– Вы от-от-отка-ка-казы-ваетесь, что ли? – не поверил своим ушам завхоз.
– Отказываемся, – решительно произнёс Иван Ильич своим выразительным голосом. – Старый друг лучше новых двух. И не такой уж и старый, всего лет пять-шесть он у нас, я не помню точно.
– Восемь, – подсказал ошарашенный завхоз. – У меня в картотеке всё записано. Восемь лет назад я вам этого «не такого уж и старого» припёр со склада.
– Срок несерьёзный для смены оборудования, – подтвердил Клещ. – А эти импортные из Европы корейского производства горят, как свечи.
– Вы серьёзно отказываетесь? А то тебя, Паша, не поймёшь, когда ты шутишь, а когда врёшь.
– Да не нужен нам ещё один чайник, – зашёл Владимир Богданович. – Имеющийся в наличии ничем не хуже. Вообще, я пластмассе как-то не очень доверяю: сталь всё-таки надёжнее.
– Я тоже так думаю! – обрадовался чему-то завхоз и убрал коробку с чудо-чайником назад в пакет.
Когда он ушёл, мы как по команде вскочили, схватили чайник, принялись его отмывать, оттирать, отдраивать, так что в конце концов он стал сверкать до боли в глазах. Начальник Завода к вечеру зашёл и даже зажмурился:
– А, это вам новый чайник выдали? Хорош, красавец! Научились же делать! Чего же завхоз врал, что он пластмассовый?
Начальника не стали разубеждать, а чайник включили, и он заиграл вальс Штрауса. Ах, какие счастливые и солнечные трели он выводил! А какой вкусный чай получался в результате его пения! К нам засовывались в дверь и спрашивали, чего это у нас за музыка играет, по какой, мол, волне.
– Пум-пурум-пум-пум! – приветствовал их чайник. – Заходите к нам на чай!
А новые чайники через неделю исчерпали запас прочности. Один, доставшийся отделу снабжения, в первый же день откровенно и пошло украли, а другой, который не взяли мы, расплавился в каптёрке цеха КР/ТД-ПР. Он уже через два дня перестал отключаться самостоятельно. То ли его слишком часто включали, то ли слишком многие совали любопытный нос в чудо бытовой техники и даже пытались его разобрать, как истинные технари, но стал он обычным чайником, который надо вручную отключать при закипании воды. А люди есть люди, включили и пошли, забыв, куда пошли и зачем включили. К тому же у них отсутствовал график дежурства по чайнику, как в других хорошо организованных подразделениях вроде нашего. Нежная сущность пластмассового прибора не выдержала такого нержавеющего равнодушия к себе. Он закипел, напрасно призывая паром и бульканьем горе-хозяев, в конце концов выкипел, расплавился и деформировался. Завхоз аж плакал, носил искорёженный чайник, похожий на печального, растаявшего в лучах весеннего солнца снеговика, и сокрушался:
– Новейшее слово техники сволочам досталось! Завхоз достал, на складе зубами вырвал, невзирая на сотни претендентов, а они… Импортная же вещь, блин! Это ж вам не самовар на щепках. Эх, люди-люди, звери вы. Вот попросите у меня ещё чайник, пришиби вас ЭнЭлО! Вот вам будет вместо чайника! – и показывал внушительную дулю.
– Нам и не надо, – заверяли мы. – У нас чайник на боевом посту при любой погоде.
Наш полноправный сотрудник всё так же сверкал зеркальной поверхностью, словно его только что принесли из магазина. Рядом с ним всё так же скрипел доисторический матричный принтер, так что всяк входящий сразу видел: основные звенья коллектива при деле, стало быть, жизнь продолжается.
Тишина
Если позаимствовать у Гоголя описание перемены Невского проспекта за день, то в пригородной электричке за сутки происходит не менее занимательная фантасмагория. Начнём с раннего утра, почти ночи, когда жители ближних пригородов ещё спят, а обитатели дальних уголков Ленинградской области и даже соседних губерний уже устремляются в Петербург на промысел. Электропоезд практически пуст у станции отправления. Ах, как я люблю эти ранние отъезды от перрона! Поезд медленно выбирается с окольных путей, спотыкаясь о стрелки, на «главный чётный», словно телега с лошадью с раскисших просёлочных дорог выезжает-таки не федеральную першпективу с более-менее приемлемым покрытием без крупных выбоин.
В пять утра с упорством утопающего едут самые выносливые или, напротив – самые безнадёжные элементы общества. Страшно сказать, в котором часу они проснулись, если вообще ложились спать, и ничего не остаётся, как досматривать остатки снов в электричке. Я тоже еду на этой самой первой электричке, дабы к восьми утра преодолеть сто вёрст и оказаться на рабочем месте. В это время нормальные люди ещё не думают просыпаться, а мы уже проснулись, умылись, оделись, добрались до вокзала, сели в вагон и снова уснули. Словно бы сон сделал только небольшой перерыв, чтобы позволить нам очутиться в поезде и снова провалиться в царство Морфея. Ещё раньше здесь очутились те, кто живёт за двести вёрст от Питера, так что на дорогу у них уходит часа четыре только в один конец, итого восемь туда и обратно – полноценный рабочий день, который приходится отсидеть в электричке. Таких всегда можно узнать по деформации верхней одежды, которая от долгого сидения владельца становится похожей на плод стручковых культур: нижняя часть загибается вперёд, а зад оттягивается по форме седалища. Третья часть суток, а в общей сложности – и всей жизни у таких «профессиональных» пассажиров проходит в дороге. У иных на этой почве порой случаются своеобразные психозы:
– Вот так вся жизнь и прошла в электричке! – рыдала дама средних лет. – Люди треть жизни тратят на сон, а мы – на дорогу. Восемь часов в сутки на работу, восемь – на домашние дела, а оставшаяся треть суток – на дорогу. И так всю жизнь! Изо дня в день, из года в год… За что?!
– На самолёте летай, – посоветовал кто-то разбуженный. – На самолёте-то оно быстрей получится, хотя и дороже.
Здесь сходят с ума те, кого люди раздражают как явление, самим фактом своего существования, как соседи по коммуналке. Если ваше жизненное пространство превышает четвертушку квадратного метра, вам грозит расстройство нервов от ежедневного проезда в общественном транспорте. Но я не унываю от сложившегося положения вещей, потому что сделала удивительное открытие: мой досуг при таком раскладе составляет около четырёх часов в сутки. С простоями при опоздании и пропуске поездов дальнего следования и того больше. Кто может похвастаться таким количеством свободного времени? Ни у одного олигарха нет такого богатства! У меня есть. Сколько людей жалуется на отсутствие времени, чтобы заняться собой, погрузиться в медитацию, изучить иностранный язык или хотя бы сделать гимнастику для глаз, а тут хоть медитируй, хоть глазами вращай. Опять-таки никаких помех для творчества. Знаю людей, которые за время проезда навязали себе и родным целые гардеробы пуловеров и жилеток, перечитали горы прессы и всю русскую и зарубежную классику. Есть и такие, кто в пути до работы выучили иностранный язык, а то и два. Конечно, большинство всё это время проспали, но это их личное дело, как тратить своё время. Всегда будут люди, которые вообще спят всю жизнь, и ничего с этим не поделать. Они тоже для чего-то нужны, хотя бы для того, чтобы уравновесить слишком деятельных. Лично не могу похвастаться, что трачу это время как-то продуктивно, меня от всего отвлекают два самых интересных занятия на свете: смотреть в окно и наблюдать за людьми. Ничего не могу с собой поделать, но мне это нравится больше всего.
Смотреть из окна первой электрички в столь раннее время суток многим покажется неинтересным занятием, если это происходит не в сезон белых ночей. В другое время за окном темно, зато стёкла из-за такой своеобразной амальгамы превращаются в огромные зеркала, в которые можно ненавязчиво разглядывать пассажиров. Только иногда из этих зеркал с той стороны смотрят на нас огни на станциях, затерявшихся в земных просторах. Я люблю эти огни. Они похожи на звёзды. Но не на холодные далёкие звёзды, до которых землянам надо лететь миллионы лет со скоростью света, а на горячие и живые пушистые звёзды с плавающими вокруг центра крестообразными лучами. Вон там фонарь освещает угол улицы в пять домов, а на другой стороне светится одинокое окно, где кто-то завтракает и собирается на работу. А ещё дальше «горят холодные алмазные Плеяды», обозначая собой должно быть целый квартал. При удалении от этих огней их роение превращается в одну огромную звезду, а туманность следующего города перекрывает звёздные скопления мелких станций.
Огни городов складываются в созвездия и галактики. Это днём станции носят скучные названия, какие-нибудь глупые надписи типа «Платформа № 2 Торфтреста» или «Крынкино-5» пролетают мимо окон, зато ночью они превращаются в созвездия. Жёлтые звёзды окон, красные прожектора ретрансляционных мачт, белые огни фонарей – всё это образует здесь, на земле, красочный танец космоса, который как ни назови, а он останется прекрасным. Созвездие своего города я узнаю всегда, как астроном ни с чем не спутает созвездия Персея или Андромеды. Скорее Ковш Большой Медведицы изменит форму, чем созвездие моего города обретёт другие очертания.
Как писали Ильф и Петров, «параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами». Этот маленький мир мне интересен. Эти далёкие огни притягивают к себе. Почему-то они выглядят такими уютными и добрыми, как на рождественских открытках, и даже не верится, что в круге их света может происходить трагедия или горе. Во всяком случае, всегда так кажется. Свет, этот осколок солнца, действует на сознание только позитивно, и тогда люди, которые находятся рядом с этими огнями – такие маленькие и совсем невидимые издалека – вырастают в моих рассказах. Тут и «клочок земли величиной в почтовую марку» способен стать огромной вселенной.
Хорошо ехать ранним утром весной, когда в седьмом часу уже светло. Народ спит, сопит, а ты смотришь в окно и видишь разноцветные деревянные домики, скопления которых сменяет лесополоса, где деревья оживают после зимы. Между верхушками деревьев и верхней рамой окна тянется нежно-голубая лента утреннего весеннего неба. Создаётся впечатление, что плывёшь по реке меж высоких берегов! И тишина… Так и вспоминается знаменитый монолог Савелия Крамарова, где покойники вдоль дороги с косами стоять. И тиши…
– Милок, не топи так шибко! – будит всех бабка, обвешанная котомками, которая, видимо, опаздывала на поезд, бежала, взмокла, а теперь вот задыхается и молит машиниста о пощаде.
– Вам персонально жарко, а мы из-за Вас мёрзнуть должны! – справедливо возмущаются другие пассажиры, которым совсем не жарко, так как за бортом довольно-таки холодный утренник.
– Пар костей не ломит, – с расстановкой ответил машинист, на чём инцидент был исчерпан.
Старушка ещё немного поверещала, чтобы все поняли, что гвардия умирает, но не сдаётся, а потом остыла, ей стало даже зябко, и она принялась уже жаловаться на недостаточное отопление в поездах, о котором она непременно напишет некому «дяпутату».
И снова благословенная тишина. И огни за окном, затерявшиеся в земных просторах. Так хорошо в тишине. Особенно после какой-нибудь бурной риторики по поводу или без. В это время всегда тихо, потому что ночь ещё фактически не кончилась, и люди по всем законам природы продолжают спать. Шумиха возникает, когда в поезд садится человек из чужой партии пассажиров. Как эта старушка, которая наверняка едет к детям и внукам в Петербург, к той части своей семьи, которой удалось перебраться из деревни в город. Такие старушки обычно едут позднее, часов в девять-десять. Она сама чувствует, что выпала из своей обоймы и испытывает от этого лёгкий дискомфорт, но вскоре адаптируется к условиям данного социума и начинает дремать.
В каждом вагоне сложилось своё негласное братство, в котором все знакомы, как ученики одной школы, которых никто специально не знакомил, никто друг другу не представлял и не называл по имени. Когда запрыгиваешь не в свой вагон, испытываешь некое смутное чувство незваного гостя. Иные пассажиры изо дня в день, из года в год занимают одно и то же место в вагоне. Вот во втором купе слева от входа всегда сидит компания мужчин, которые работают слесарями в депо, а напротив них постоянно ездят школьники в Райцентр с учительницей, которая является мамой двух учениц и всегда заплетает косы дочерям. Когда они выйдут, их места неизменно займут молодой человек с ноутбуком, мужчина лет сорока, работающий инженером на колбасном заводе (это установлено из разговора про него в соседнем купе), дама с дочерью-студенткой и две моложавые пенсионерки-уборщицы из какой-то транспортной конторы. В купе рядом с моим всегда садятся женщины, работающие в котельной, а напротив них едут студенты из соседнего с моим города. Некоторые пассажиры даже здороваются друг с другом лёгким кивком головы, хотя и не знают, как кого зовут. Это кажется не важным, если люди каждый день катаются в одном вагоне в течение двадцати или более лет. Когда кого-то долго не видели, даже могут спросить: «Вы болели?» или «В отпуске были?». Время от времени люди, конечно же, навсегда выпадают из этого братства. Это не обязательно связано с уходом из жизни, а со сменой работы. Устают ездить каждый день в такую рань. Везунчиками считаются те, кто нашёл место, где рабочий день начинается не с восьми, а с десяти утра.
Иногда интересно сменить свой вагон и поглазеть на другие. И там можно услышать что-нибудь вроде:
– Позвольте, но я всю жизнь сижу на этом месте у окна, а вы тут откуда взялись?
Благодаря такой разведке я знаю, что в этом же поезде едут бомжи на свои боевые посты в полном обмундировании, которое не стиралось с прошлого века. В середине состава едут цыганки, которые, кажется, вообще никогда не спят и не умолкают. В вагон с ними садятся неохотно не из неуважения к их цыганской нации, а из-за невозможности рядом с этим беспокойным и горластым племенем вымогателей вздремнуть или хотя бы почитать. Бомжи при этом имеют привычку чесаться и давить что-то в своих пальцах, загоревших от постоянного пребывания на улице каким-то особым, серым северным загаром, какого не добиться ни в одном солярии, ни на одном курорте мира.
Тут же пробегают контролёры, которые точно никогда не спят, так что злостные «зайцы» не могут выловить поезд, где бы их не было. Некоторых шибко совестливых «зайцев» видно за версту, так они нервно оборачиваются каждый раз, когда за их спинами катается туда-сюда дверь в тамбур, постоянно почёсываются и вздрагивают, словно им довелось пережить бомбёжку. Наглые «зайцы» со здоровой нервной системой спят спокойно и непременно огрызаются при пробуждении. Особый тип «зайцев» (я его называю артистическим) даже умудряется не подавать признаков жизни, когда рука ревизора мощно трясёт за плечо, как яблоню.
– Пажа-алте былеты… Вмер, шо ли? – непонятно кого спрашивает человек в форме и делает вид, что в факте смерти пассажира как бы ничего страшного нет.
– Может, плохо человеку, – с осуждением предполагает кто-то.
Но тут «заяц» приоткрывает один глаз, вскакивает и бежит в сторону уже оштрафованных вагонов, вопя, что он пропустил свою остановку, или потерял любимую собачку, или попал ещё в какую-то крайне неприятную историю. Вид у него при этом настолько безумный, что ни у кого не возникает желания останавливать его. Через пару минут, когда контроль покидает вагон, артистический «заяц» возвращается и невозмутимо сгоняет нахалов, которые за время его отлучки осмелились занять насиженное место.
По мере приближения к Петербургу вагоны наполняются пассажирами под завязку, но публика эта тихая, наполовину спящая даже в стоячем положении. Едут рабочие, у которых осталась одна надежда, что Питер и его окрестности пока остаются промышленными, а не сплошным бизнес-центром. Едут железнодорожники, которые вообще всю жизнь куда-то едут. Студенты к первой паре занятий лихорадочно чего-то переписывают из тетрадки в тетрадку при ощутимой вагонной качке, школьники – самая живая публика из всех вышеперечисленных, которая в давке лишена возможности свою живость проявить. В это время здесь редко увидишь людей с претензией на высшее общество, у которых на лице можно прочитать: «Мой мерседес находится в ремонте, поэтому приходится ехать с этими неудачниками в этом несуразном изобретении под названием электропоезд». Мерседеса никакого нет, но суть людей с претензией на высшее общество в том и заключается, что им в течение долгих лет удаётся своеобразным выражением лица поддерживать этот миф о себе. Здесь пять лет ездила женщина работать на фабрику и каждый раз говорила, что она занимается модельным бизнесом, а её личное авто в данный момент на техосмотре или отсутствует по другим уважительным для автомобиля причинам. Все знали о фабрике, но никто из сострадания не пытался даже прилюдно разоблачить её. Жалко лишать человека его же иллюзий. Хотя иногда и надо.
У большинства людей в это время на лицах нет никакого выражения: они спят. А у спящих в облике всегда проступает отпечаток того ребёнка, каким человек когда-то был и который до сих пор где-то в глубинах его души прячется. При пробуждении это блаженное выражение с разной скоростью меняется на «как же меня всё достало!». Мало кто улыбается.
На границе ночи и утра народ едет не очень чистый. Не которые ещё вчера, закончив рабочий день в восемь вечера, приехали домой ближе к полуночи, в три утра проснулись и пошли в новый бой за выживание на станцию, которая находится в версте от дома. Они едут в рабочих спецовках и сапогах, которые не снимали со вчерашнего дня, чтобы не тратить драгоценные силы и время на переодевания. Ничего. Сегодня второй день смены, а завтра – выходной, так что будет время на работу над своим имиджем. Встречаются сибариты, которые скидывают в вагоне сапоги, что «и Екатерининский канал, известный своей чистотою, не в состоянии был бы обмыть» и растягивают затёкшее тело на всё сиденье. В это время неприлично ездить дамам, потому что народ в момент пробуждения по мере заполнения купе, изъясняется довольно-таки резкими выражениями. Хотя дамы нынче за словом в карман не лезут, поэтому консенсус достигается в результате двух-трёх обменов самыми изысканными любезностями.
Можно сказать решительно, что в это время электричка ни для кого не представляет цели, а служит только средством передвижения. Она постепенно наполняется лицами, имеющими свои занятия, заботы и досады, которые не дают сосредоточиться на изъянах в комфорте проезда. В это время, что бы вы на себя ни надели, какой конфуз ни обнаружился бы в вашем туалете, хотя бы даже зимнее пальто, вывернутое наизнанку и одетое летом – никто этого не заметит. Полная демократия и уважение к самовыражению других.
Но вот зелёная змея электрички приползла на один из вокзалов Северной Столицы и начинает выгружать из своего чрева сонных, измученных духотой граждан. Некоторые при этом продолжают спать на ходу, иногда даже с храпом, передвигаясь исключительно на автопилоте или поддерживаемые плечами других. Большинство тут же ныряет в лабиринты метро. Как ни странно, никто не беспокоится в такой толчее за свои кошельки и сумки, и как ни удивительно, за всё время я ни разу не слышала, чтобы в подобной толпе имели место карманники. Те, у кого есть что-то ценное, мигом выдают себя, начиная дёргаться и прижимать пожитки к себе, хотя это «ценное» иногда представляет собой любимую кошку или морскую свинку, возвращающуюся с дачного уикенда. Или кастрюльку с мёдом от любимого дедушки или баночку маринада от какой-нибудь там тётушки. Большинство же идёт с отрешённым видом: «У меня там банка с супом, термос с чаем и два жетона на метро, так что берите, кто что хотите, граждане дорогие, ничего для вас не жалко, будьте здоровы, и вам того же…».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?