Текст книги "Сила слова (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sila-slova-sbornik-131326.jpg)
Автор книги: Наталья Горская
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Электричка в это время уже перестала раскачиваться от вываливающих из неё людей и стоит у перрона. Отдыхает, должно быть, от пассажиров. Чувствуется, что судорожно переводит дыхание, хотя иные бомжи никуда не выходят, а только радуются возможности растянуться на диване во весь рост и тут же заснуть. Через какое-то время её заполнит такая же хронически не высыпающаяся публика, которая уезжает из города после ночной смены или загула со вчерашнего. Летом в такие часы пригородные поезда фрахтуют дачники, но об этом разговор отдельный.
Следующая порция пассажиров на Петербург разительно отличается от первой. Она более выспавшаяся, более тщательно одетая и более склонная к излюбленному занятию на Руси – разговорам. Старики спорят о политике, казнокрадстве и дороговизне, старушки рассказывают о проделках внуков, молодёжь в каких-то верёвочках и проводках от наушников к телефонам или плейерам пытается перекричать друг друга, себя и собеседников по телефону. Здесь уже можно увидеть и настоящего чиновника с портфелем, который виновато озирается и невесть каким ветром занесён сюда, и умудрившихся надраться, невзирая на ранний час, праздных людей, которые размахивают руками или говорят сами с собой, но никто их не слушает, а только незаметно посмеивается. С контролёрами чаще возникают осмысленные словесные перепалки, содержащие в себе рациональное зерно. Тут же едут студенты ко второй паре занятий, и по мере приближения к Петербургу вагоны заполняются всё более респектабельной публикой по провинциальным меркам, конечно же. Здесь больше добротной одежды, больше аромата хороших духов и туалетных вод, больше аккуратно и при хорошем освещении выбритых мужских лиц и накрашенных женских. Появляются улыбки. В основном они таковы, что от них можно увидеть себя ниже травы и потупить голову.
Ближе к полудню электрички занимает самая счастливая в некотором смысле публика. Это безбожно проспавшие студенты, которые не успевают даже к третьей паре, поэтому они долго спорят, как скоротать очередной день жизни и есть ли возможность наскрести денег хотя бы на посиделки в кафе, а ещё лучше – в ресторанчике или вовсе завалиться в кино. К ним примешиваются целые классы счастливых школьников, которых учителя везут в музеи или театры. Они счастливы, что вместо сидения в положении «смирно» в классе им выпала возможность подвижного времяпровождения, так что окрики педагогов не в состоянии воздействовать на них. Можно сказать, что пригородный транспорт в это время являет собой педагогическое собрание. Мало-помалу к их обществу примыкают все, кто в этот день не работает и, закончив домашние дела свои, устремляется по какой-то надобности в Петербург. А куда же ещё устремляться людям, если они живут рядом с таким городом? Мегаполис всегда по закону всемирного тяготения притягивает к себе города с меньшей массой и ничего с этим не поделать, и законы физики не отменяются и не изменяются никакими, даже самыми высочайшими постановлениями.
Всё в этих людях уже исполнено приличия и такой желанной для предыдущих пассажиров неспешности и несуетности. Здесь есть все шансы увидеть одежду не с китайского рынка, а эксклюзивные произведения пошивочного искусства, к которым иногда в течении целых двух сезонов сохраняется привязанность владетельниц; увидеть причёски, никакой кистью неизобразимые, которым посвящена лучшая половина жизни с таким усердием, как иные молятся – предмет долгих бдений во время дня и ночи; увидеть ценнейшие и редчайшие сорта помад, румян и пудр. Здесь ещё больше улыбок, среди которых превалируют такие, от которых можно почувствовать себя выше Адмиралтейского шпиля и гордо поднять голову. Ещё больше совершенно выспавшихся в нормальных условиях людей, больше осмысленных разговоров и интересных тем для этих разговоров. Здесь вы встретите разговаривающих о концерте или о погоде с необыкновенным благородством и чувством собственного достоинства.
Народу уже несказанно меньше, чем в двух предыдущих случаях, но местами наблюдаются скопления. В основном это стайки прелестных студенток, которым не усидеть и не устоять на месте от избытка молодости и счастья, которое всегда молодости сопутствует. Обтянутые джинсовой тканью ноги их тайно или явно рассматриваются и подробно изучаются сидящими мужчинами, словно все они работают сапожниками или портными по пошиву женской обуви и брюк. Посмотреть выше не все могут. Видимо, шея не позволяет. Выходящими овладевает некоторая робость, чтобы как-нибудь от неосторожного даже дыхания не переломились эти прелестнейшие произведения природы и искусства в одном флаконе. И именно из-за простора и не многолюдности послеполуденных поездов проспавшие и не попавшие в свою раннюю обойму пассажиры чувствуют ужасную неловкость и какую-то сиротливость. Ведь на первой электричке при выходе из неё можно продолжать спать – толпа вынесет. А тут толпы нет, и приходится передвигаться самостоятельно.
В благословенное время от двух часов пополудни в движении поездов образуется так называемое «окно». Вокзалы пусты, и вряд ли вы встретите на них хоть кого-то. Разве что какого-нибудь заезжего чудака, которому все часы равны и которому самое здание вокзала кажется дворцом.
Но как только часы начнут показывать пятый час вечера, тогда начинается некое оживление и шевеление. Никто пока никуда не едет, но пассажиры уже маются и накапливаются в невиданном количестве на вокзалах и прилежащих территориях. Тут уж происходит полное смешение всех и вся. Тут уж и бомжи уезжают с промысла среди дам в дорогих одеждах, и цыганки шныряют меж господ с барсетками и портфелями, и оголодавшие с раннего утра студенты грызут чипсы, сухарики и прочие язвообразователи рядом с пенсионерами, обвешанными рюкзаками и садовым инвентарём. Всё это напоминает самую полную выставку всех существующих образцов россиянина конца XX – начала XXI века.
Но бьёт пять часов, и выставка редеет. В это время чувствуется некая цель или хочется, чтобы кто-то поскорее задал эту цель – что-то чрезвычайно безотчётное. Цель объявлена, и часть толпы устремляется на перрон, другая бежит куда-то, где отправляются поезда дальнего следования, а их электричка стоит там вторым составом. Третья часть с завистью смотрит вслед и тем, и другим, так как нет ничего хуже неопределённости. Через секунду вы и их увидите бегущими, словно они вовсе не сидели перед этим восемь часов в присутствии или аудитории, словно они и не тащат на себе рюкзаки и тюки с разным имуществом, дабы расположиться по возможности удобно в поданном составе, который унесёт их в родные пенаты, что притягивают к себе сильнее сил всемирного тяготения по каким-то не найденным ещё законам. Этот бег напоминает детей, которые сорвались с места навстречу маме, что вернулась с работы или зашла в школу за чадом, когда чадо закончило уроки. Так что ничего не остаётся, как радоваться, что и ты скоро побежишь навстречу своему счастью в виде тёплого вагона, в котором лампы всему придают какой-то заманчивый, чудесный свет. Кто-то что-то обязательно уронит или рассыплет, кому-то на что-то непременно наступят и раздавит, кого-то за это чем-то приложат, чаще крепким словцом. Шаги ускорятся и сделаются неровными. Длинные тени замелькают по стенам и турникетам, пересекутся друг с другом в самых причудливых проекциях и скроются за своими хозяевами в чреве удивительного творения под названием электропоезд.
Поезд ждут, поезд боготворят. На перронах следующих станций народ нервно топчется на месте и жадно высматривает, вытягивает всем ветрам под удар шею из ворота, когда же вдали загорится маленький огонь прожектора, как первая робкая звёздочка, которая будет быстро расти, приближаясь. Какой праздник, когда этот пыльный луч разрезает темноту и видно, как в нём пляшут снежинки или капли мороси! Люди в этот момент одновременно любят и ненавидят друг друга. Ненавидят, потому что им сейчас придётся биться за место, распихивать друг друга локтями, перепрыгивать через чьи-то головы, а любят от избытка счастья, что поезд наконец-таки пришёл, невзирая на солидное опоздание.
И снова всё повторяется в обратном порядке. Сначала уезжают самые шумные и живые, у которых ещё есть силы подробно обсудить события минувшего дня. Уже как-то вяло голосят осипшие за день торговцы, слёзно или даже с угрозой убеждая вас купить у них носки или носовые платки, бельевые резинки или прищепки, воздушные шары с препротивнейшей пищалкой или без неё, настойки каких-то трав ото всех существующих болезней или даже очки для любых нарушений зрения, отвёртки или игральные карты, потому что на рынках города это стоит с ума сойти сколько, в магазинах и того больше, а уж про бутики Парижа лучше не говорить. Продавцы газет и журналов сбывают продукцию оптом: то три журнала по цене двух, то пару газет вкупе с расписанием движения поездов, где на одну страничку собственно расписания приходится три страницы рекламы. Студенты и школьники пытаются сделать домашние задания, дабы потратить вечер на веселье юности, но у них это плохо получается при повышенном шумовом фоне и тряске при движении. Большинство пассажиров хоть что-нибудь жуют, с превеликим удовольствием покупая всё, что ни предложит им транспортная торговля. Измученные контролёры ещё находят в себе силы мучиться самим и мучить других, но за пятьдесят километров от Питера их брат уже практически не встречается.
Через час-два после отправления первого «послеоконного» поезда начинают формироваться вечерние партии пассажиров. Часов в шесть едут остатки интеллигенции и те, кто работает до пяти часов вечера. Тут тоже проглядывает своя каста, в которой многие друг друга более-менее знают не по имени, но в лицо. Кто-то здоровается, кто-то переспрашивает, на свой ли поезд мы сели. На лицах если и увидите улыбки, то усталые или такие, от которых можно растаять. Через некоторое время электричка трогается в путь, отчего все испытывают какое-то совершенно уж необъяснимое счастье, которое и сравнить-то не с чем по глубине чувств.
Побежали шпалы: тр-р-р. Кажется, они именно так будут звучать, если дотянуться до них какой-нибудь палкой. Так было в детстве, когда кто-то из мальчишек подсаживался на маневровую платформу, катающуюся туда-сюда по запасным путям рядом с депо, и волок по шпалам деревяшку. Тогда в этом ужасном звуке нам слышалась какая-то музыка, гармония, хотя взрослые находили в нём только раздражающий стук и отвратительный скрежет. Мы бегали по шпалам до ряби в глазах и недоумевали, почему они так неудобно положены: ровно в полтора раза меньше нашего детского шага, зато в самый раз для беготни.
– А это чтобы мелюзга всякая по железной дороге не разгуливала, – объяснял нам маневровый машинист дядя Гоша, когда снимал с задней автосцепки очередного зарёванного героя, который так и не смог на спор спрыгнуть на насыпь во время движения.
Следующая электричка уносит домой остатки студентов-дневников и тех, кто не уложился в свой восьмичасовой рабочий день или засиделся в присутствии, если там это до сих пор считается непременным атрибутом прилежного работника, а не разгильдяя, который никак не может научиться правильно организовывать рабочее время, как это стало расцениваться в последнее время некоторыми прогрессивными работодателями. Торговцев тут уже почти нет, а если они и едут со своими большими сумками, то едут домой. Их тоже все знают в лицо, как поклонники эстрады своих кумиров.
И вот наступает время, когда в путь отправляются поезда со студентами-вечерниками вроде меня, с теми, кто работает в смену, а то и каждый день до восьми вечера. Среди них ещё есть вкрапления тех, кто закончил свой день в пять часов, но по правилам хорошего тона отсидел ещё пару-тройку лишних часов на работе. Эти люди самые разговорчивые, и разговоры их посвящены тому, как их не ценит начальство, хотя они позже всех уходят. А никто не замечает, потому что все уже ушли: «Неслыханная наглость – покидать рабочее место по окончании рабочего дня!». Да и вообще, по их мнению, вся отрасль на них держится и чуть ли не процветает благодаря именно их ежевечерним посиделкам, хотя ни одна собака об этом не догадывается! То есть, если бы не они, то и мы бы тут не ехали… В основном это одинокие люди, которым просто не хочется возвращаться домой. Причём, одинокие даже не по семейному статусу, а по внутреннему состоянию. Прочие же совсем молчат, потому что или откровенно устали, или же натурально, как говорится, не вяжут лыка. Не вяжут те, кто непременным атрибутом хорошего работника считает обязательным после окончания смены «заложить за воротник».
Следующий поезд отправится после десяти вечера, но я на нём почти никогда не езжу – очень уж поздно и безлюдно, а в безлюдных вагонах ночью есть что-то угнетающее. Жутко и неприятно ехать в пустом вагоне последнего поезда. В голову постоянно лезут мысли, что все нормальные люди сейчас уютно сидят дома, а тебе ещё ехать чёрт знает сколько времени в этом казённом футляре, а потом чапать по темноте. Грустно смотреть, как на тёмных станциях выходят остатки пассажиров, словно бросают тебя.
И совершенно нет такого чувства, когда едешь утром! Утром всё не так, как вечером. Утром-то как раз радует отсутствие людей в вагоне. Так вечером совершенно не пугают падающие звёзды, потому что кажется вполне естественным, что к вечеру звёзды устали висеть в небе. Но почему-то очень пугает, когда идёшь рано утром и увидишь падающую звезду…
Я стараюсь успевать на предыдущую электричку, где всё так плотно засажено пассажирами, как на грядках с хорошим урожаем, и большинство уже мирно по-детски сопит. Шум-гам по мере удаления от крупных железнодорожных узлов утихает. Даже контролёры идут чуть ли не на цыпочках и изъясняются шёпотом с употреблением слов «будьте так любезны» или даже «мерси». Тут не увидишь, где именно садится солнце. Виден только прощальный отблеск заката на небе. А напротив заката – воспалённые глаза окон, отражают последний луч дня в себе по очереди, когда мимо него проходит поезд, словно кто-то нажимает и отпускает их как клавиши.
Чем дальше от Питера, тем больше врут часы на вокзалах, словно бы там время не нужно вовсе. Словно оно там остановилось, как безнадёжно зависшая программа. Где-то часы идут, но уже много лет отстают или спешат часа на четыре, а то и больше, где-то стрелки просто безжизненно повисли в районе цифры «6», а где-то ещё дёргаются на одном месте, словно и хотели бы пойти, да силёнок не хватает.
Когда темнеет, окна в вагоне снова незаметно превращаются в зеркала. Твоё отражение соседствует в этом зазеркалье с россыпью огней далёких кварталов или каких-то промышленных объектов, городов или деревень, которые отсюда кажутся чуть ли не мифическими. Вдруг увидишь, что голова соседа напротив убрана их крупными бриллиантами, а по лицу постоянно проносятся отблески маленьких населённых пунктов, где уже, наверно, совсем не осталось жителей. Или вдруг на щеках вспыхнут потоки слёз дождя с той стороны стекла. То на какой-то станции тяжёлой тенью вплывает в вагон недостроенное здание церкви или тающий в темноте вокзал с колоннами. И тишина. Тишина повсюду! Так хорошо в тишине! Особенно после какой-нибудь бурной риторики по поводу или без.
У любого современного человека временами возникает состояние, когда он мечтает об информационном голоде, когда этот голод желателен, как физический отказ от еды после переедания в праздники. Голова – да что там голова – всё существо жителя эпохи информационных технологий против его воли забито каким-то спамом, от которого нет никакого спасения уже практически нигде! И хочется, чтобы наступила тишина. И остался этот пейзаж за окном – пусть тающий и серый, но зато без рекламы, без назойливого залезания в глаза: купите, приобретите, оцените…
– Дар-рагие гр-раждан-не пасса-АССА-жиры! – вдруг будит всех заплутавший во времени коробейник громоподобным голосом. – Только в этом сезоне! Будильники квар-рцевые многор-разового использования. Всего за полтин-н-ник! На рынках гор-рода такой вы сможете купить только за сто рублей, в Гостином Дворе – за двести, в Гавани – за триста, в фирменных магазинах швейцарских часов…
– За четыреста, – подсказывают самые догадливые.
– Долларов! – заканчивает коробейник. – У нас же сегодня благодаря рекламной акции вы можете купить такой чудо-будильник всего за пятьдесят рублей вместе с батарейками! Всего пятьдесят рублей, господа, и будильник ваш! – в подтверждение своих слов этот продавец времени включил пиликающий сигнал подъёма, отчего проснулись уже все.
– Ну-у, опять начал тут свои помидоры продавать! Убейте его кто-нибудь, а?
– Да не помидоры же, а бу… будильники…
– Дайте ж тишины! – взвился мужик в телогрейке из пятнистой камуфляжной ткани. – То носки тебе предлагают купить, то канючат проголосовать за кого-то, то где-то теракт, то ещё какой-то половой акт! Там кого-то взорвали, сям чего-то утопили, то Пугачёва вышла замуж, то развелась, – и во всю мощь лёгких: – Дайте тишины!!! Тишины хочу, сволочи! Уйди отсюда по-хорошему.
– Какой ещё тишины? У меня нет тишины, господа. У меня бу… бу-диль-ни-ки кварцевые многоразового использования…
– Эй, рекламный ты наш, какие тебе тут господа? – начинается полусонная суета в вагоне. – Ты во времени заблудился, что ли? Люди с вечерней смены едут, а ты тут со своими швейцарскими будильниками китайского производства.
– Ка-как с вечерней смены?! – изумляется торговец с поднятым вверх надрывающимся будильником. – А который час-то?
– Да вот так и часто! – ответил кто-то в сердцах и присовокупил ещё пару непечатных выражений.
Продавец времени опустил руку с товаром, бережно спрятал будильник в баулы и для приличия ещё немного поверещал, чтобы все поняли, что гвардия умирает, но не сдаётся. Видно, что он чувствует лёгкий дискомфорт от выпадения из своей временной когорты.
И снова наступает благословенная тишина, с которой всё и начиналось. За окном замелькали огни далёких домов, затерявшихся в земных просторах. В том окне кто-то, может быть, готовит уроки, из другого льётся свет с кухни, где кто-то ужинает, а вот там кто-то смотрит новости по телевизору в кругу семьи… А вот и огни моего города выглянули из косматой темноты, словно звёзды из-за туч!
Созвездие своего города я ни с чем не спутаю, как астроном никогда не спутает Волосы Вероники с «хвостом» Пегаса. Скорее Сириус перейдёт в разряд бета-звёзд, чем галактика моего города изменит свои очертания. Центральная её часть справа от железнодорожной ветки горит созвездием Льва. Белый Регул – это прожектор на крыше комбината. Слева светится депо созвездием Гидры. А за ней – кромешная тьма, в которой над городской котельной одиноко горит Ригель своим голубовато-белым светом. А вот и альфа-звезда Ориона – исполин красного цвета выступил из-за леса. И я даже не знаю, что это такое…
Такие вот звёзды в земных пределах. Настоящие небесные звёзды далеки и холодны для землян, а эти огни живые и горячие. Они достижимы. И тогда люди, которые находятся рядом с этими огнями, такие маленькие и совсем невидимые издалека, вырастают в моих рассказах.
И тишина…
Дружба наших народов
В совхозе «Даёшь коммунизм к 1982-му году» решили продать очистные сооружения. Не ахти, сколько они и стоили, но отчего бы не продать, ежели нынче так принято, что хоть в избушке на курьих ножках живи, а сделай свой бизнес. Пусть маленький, но сделай – уж будь так любезен. К тому же, очистные сооружения давно стояли без работы: фанерная фабрика, которая когда-то сбрасывала отходы производства в реку через эти самые очистные, лет десять как не функционировала.
Покупателей набежало не шибко много. В основном это были руководители таких же небольших совместных хозяйств из дружественных некогда союзных республик. В самой России желающих прикупить очистные сооружения для небольшого предприятия не нашлось, потому что не осталось и самих предприятий. Совхозникам с одной стороны грустно, что мечта о возрождении фабрики с продажей её последнего важного звена в век защиты экологии умерла навсегда, а с другой – начальство из вырученных от продажи денег клятвенно обещало выдать долги по зарплате за… за… за какой-то далёкий год «полный страданий и лишений», но теперь-то жить стало значительно лучше, прямо скажем, веселей. А кто не согласен, вообще ни хрена не получит! Поэтому согласными оказались все.
В эпох у поголовного успеха и шарма, когда Россия позиционирует себя на мировой арене как весьма зажиточное государство, охотно помогающее всякой зарубежной нищете, потому что самой уже складывать некуда, скулить, что у нас ещё царит такой беспредел, как невыплата зарплат, бесперспективно и даже антипатриотично. Портит все показатели и очень вредит имиджу щедрой и доброй ко всем сверхдержавы, но, как говорится, из песни слов не выкинешь. Совхозники не так, чтобы голодали, а кормились с огородиков или просто сбегали поближе к цивилизации в город. В городе ситуация была не лучше, но спасала вера, что там всё-таки «полегше». А вера, как известно, чудеса творит.
Совхоз же, что и говорить, зачах за последние двадцать лет. Даже название его постепенно сократилось. Оно на протяжении последних десятилетий постоянно «модернизировалось и обновлялось». Сначала оно трансмутировалось в «Даёшь коммунизм к 1990-му году», когда ещё при Брежневе прозвучало заявление, что наступление коммунизма откладывается на неопределённый период. Постепенно в ходе ещё нескольких изменений год наступления рабоче-крестьянского рая в названии совхоза сдвинулся до 2000-го года.
В 2000-ом году даже клинические идиоты поняли, что «кина не будет». То есть совсем и окончательно. А вместо обещанного уже пяти-шести поколениям измученных граждан коммунизма грядёт нечто неописуемое, что лучше всего описывали деревенские бабушки в двух словах: пранституция и хоррупция. Посему от названия совхоза осталось одно первое слово «Даёшь». На руинах после победно прокатившейся по стране сексуальной революции это самое «даёшь» стало звучать весьма двусмысленно и даже где-то неприлично, но со временем притёрлось. Другие ещё не так вляпались. К примеру, соседний совхоз «Кончай империализм к 1987-му году» (и чем именно 87-ой так приглянулся?) тоже претерпел ряд сдвигов в названии в плане годов, когда империализм должен был бы окончательно загнить и скончаться. Со временем даже патологические фантазёры поняли, что кончать империализм неактуально, да и не так-то просто, как казалось, поэтому название само собой оскопилось до одного вот этого «Кончай». Словечко тоже так себе, но и оно прижилось, так что самые смешливые пошляки не ухмыляются при его упоминании. Но глупее всего вышло с совхозом «Всем на Луну к 1975-му году». Там, надо отдать им должное, долго мурыжиться с уточнением года отправки совхозников на печальноликий спутник нашей планеты не стали, а сразу урезали название до прямого и решительного «Всем на».
Что и говорить, жёстко прошлись реформы по бывшим советским совместным хозяйствам в сельской местности. Наша держава где-то местами ещё осталась аграрной страной, где-то – индустриальной, но есть и такая Россия, которая причислила себя к постиндустриальным странам, где уже всё настолько отстроено и налажено, что ничего другого не остаётся, как успешно торговать информацией. Эта-то самая постиндустриальная Россия и объявила нормой поголовный успех и шарм во всей стране. И иногда ей очень действует на нервы, что эту привлекательнейшую во всех отношениях картинку портит Россия индустриальная, а уж в адрес аграрной она и вовсе болезненно морщится и даже неприкрыто плюётся. Но не будем судить её за это, а вернёмся, как говорится, к своим баранам.
Баранов в совхозе «Даёшь» не было. Был крупный рогатый скот и птица, которых совхозники в основном и обслуживали. Тем и жили. Поставка яиц и мясомолочных продуктов городским магазинам не приносило совхозу ощутимого дохода то ли из-за ужасной конкуренции с импортными продуктами (как объясняло совхозникам их нищету совхозное начальство), то ли из-за неумения этого начальства наладить каналы сбыта вкупе с традиционным, как берёзки на русском лубочном пейзаже, подворовыванием (как объясняли это себе сами совхозники, чтоб не так тошно было). Но в целом жили. Как говорил директор совхоза товарищ Сермяжный, «с голоду-то, чай, никто не пухнет». Пухнуть-то не пухли, но хотелось чего-то большего, мечталось о каком-то развитии. Может быть оттого, что зажрались, как объясняло совхозникам их «странные» желания совхозное начальство. Или потому что на дворе давно третье тысячелетие и жизнь требует соответствовать новому веку, а не ликовать при виде керосиновой лампы, когда неделями нет электричества.
А тут наметился полный развал. Очистные сооружения бывшей фанерной фабрики, от которой остались одни стены без крыши и с пустыми глазницами, демонтировали и приготовили к продаже. Со дня на день ожидали приезд покупателей. Должны были приехать казахи, туркмены и эстонцы. Даже какой-то тендер собирались провести между ними, который товарищ Сермяжный упорно называл «трендером».
– Вот приедут и будут трендеть, – растолковал для себя значение незнакомого слова совхозный сторож Климыч, встречая утро решающего дня на своей завалинке у столовой.
– А интересно было бы на иностранцев поглядеть! – мечтательно подпёрла щеку пухлой ладошкой повариха Ксюша, выглядывая из окна.
– Какие с них иностранцы? – уничижительно сморщился Климыч. – Тоже мне, визит зарубежных гостей!
– А как же? – удивилась Ксюша. – Теперь же вокруг нас сплошная заграница. Теперь и Москва заграницей кажется.
– Да уж, – зевнул тракторист Кешка Молотков, читавший районную газету в кабине трактора «Беларус» напротив столовой. – Осталось ещё нашему совхозу объявить суверенитет и в Евросоюз попроситься, или куда там нынче принято вступать нищете всякой.
– Хе-хе-хе, кхе-кхе, – закашлялся смехом сторож.
– А всё-таки жалко, – задумчиво сказала Ксюша.
– Чего жалко-то? – не поняли мужчины.
– Духи фирмы «Дзинтарс», вот чего! Духи такие были в советское время, пока все народы Советского Союза меж собой не разжопились. Они раньше всюду продавались, даже в нашем Доме Быта. Чудо были, а не духи. Французские им и в подмётки не годятся, не при французах будь сказано.
– А ты нюхала, что ли, французские? – скептически спросила агротехник Лилия, сидевшая на мешках с удобрениями, ожидая машину, чтобы вывезти их в поле. – Мы французскими духами и близко не дышали. Для нас духи разливают в Мытищах.
– Мне и не надо французских, – обиженно пожала круглым плечиком Ксюша. – Я «Дзинтарс» люблю.
– Эк ты вспомнила! «Дзинтарсу» твоего лет двадцать у нас нет, а ты всё любишь? – не поверила Лилия.
– Она, как раньше с фронта бабы по полвека ждали! – хохотнул Кешка.
– Не жду, но люблю, – вздохнула повариха. – Была такая «Рижская сирень» в трёхгранном флакончике в виде листочков сирени, в круглой коробочке. Я маме всегда на Восьмое марта покупала. Ими подушишься и весь день благоухаешь, не чета нынешним: полфлакона на себя выльешь, а к обеду и духу нет.
– Да, – кивнула Лилия. – Хорошие были духи. Ещё помада ихняя в универмаге продавалась…
– А теперь нет!
– Теперь и днём с огнём не найдёшь. Мне говорили, что в Питере где-то на Обводном магазин есть, но идти шибко далеко, а метро туда не ходит.
– Ох, далеко! А жаль, Лиля.
– Жаль, Ксюха. А что поделаешь?
– И не говори, ничего не попишешь. Политики разлаялись промеж собой, а мы без «Дзинтарса» остались.
– Вам, бабам, только косметики с парфюмерией подавай, – усовестил их Кешка. – Они наши памятники сносят, а вы о духах думаете, лярвы деревенские. Я за день соляркой так надышусь, что пахни ты хоть навозом – мне одна Шанель.
– Я и не для тебя душусь, – накрутила на пухлый пальчик белокурый локон Ксюша.
– А для кого? – очень удивился Кешка, напряжённо рассмеялся и даже вылез из кабины: – Для Климыча, что ли?
– Ну вас к лешему! – отмахнулся сторож. – Я энти ваши косметики терпеть не могу. Я люблю, когда от бабы перловым супом пахнет да пирогами, а уж зачем себя духами поливать, не разумею. Мужичий дух всё одно ничем не перешибёшь. Мужик так в хате навоняет, что и дихлофосом не переспоришь.
– Ха-ха-ха! Ишь ты, Климыч, – сел рядом и толкнул его локтем Кешка. – Ты ещё, оказывается, до баб какую-то политику имеешь.
– А то!
– Да ну вас! – захлопнула окошко Ксюша. – Скушные вы до рези в глазах.
– Ксюха, ну не уходи! – запросил Кешка.
– Мне некогда, – заинтересничала она. – Мне гостям надо обед готовить.
Но окно всё-таки приоткрыла.
– Чем ты их потчевать собираешься? – поинтересовалась Лилия. – Они нашу еду не едят, должно быть.
– Съедят. Товарищ Сермяжный сказал: приготовь чего-нибудь армейское, кашу там гречневую с луком да суп с фрикадельками. Так дедукция ему подсказала.
– Чё?
– Работа мысли, значит. Он вывод сделал, что приедут мужики немолодые, потому как молодые нынче сельским хозяйством и производством интересуются слабо, а всё больше на компьютерные технологии налегают. Даже если и не старые, то никак не моложе сорока, а такие все в советское время в армии служили, потому что деревенские тогда стопроцентно служили. А раз служили, то наверняка не дома, а в России. Такая тактика была, чтобы солдата подальше от дома услать, а куда ж ещё дальше услать прибалтов да казахов, как не в Россию? А в России чем солдат кормят? Вот то-то. Дедукция, одним словом.
– Да, а ведь в самом деле, – согласился Климыч. – Наш Сермяжный, оказывается, ещё котелком варит.
– Он бы так «варил», когда народу зарплату надо выдавать, – проворчал Кешка. – Я бы их вовсе не кормил. Они наши памятники сносят, а мы…
– Да мы бы тоже их памятники снесли, кабы они у нас были, – перебила Лилия. – Чего ты заладил со своими памятниками?
– А то, что опять где-то в Прибалтике памятник нашим солдатам сносят, какого-то мальчонку из протестующих зашибли. Верхушка наша зашевелилась, даже шпроты прибалтийские закупать отказываются, а кое-где к войне призывают.
– Это у нас любят, – кивнул Климыч. – Паны кашу заварят, а холопы расхлёбывают. Я по радио версию слышал, что это нас консолидируют, в смысле объединяют. Россия так нелепо устроена, что объединяется только при внешних угрозах. Во время Войны палачи и их жертвы тоже сплотились в борьбе с немцем. И сейчас такой фокус с нами хотят проделать, чтобы примирить с элитой, которая страну ограбила и теперь весь мир роскошью поражает.
– Что ж за элита такая, если страну ограбила? Не проще ли её просто быдлом назвать?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?