Текст книги "Щемящей красоты последняя печаль"

«…И в мире подлунном просты…»

 
…И в мире подлунном просты
Привычные, кажется, вещи:
Сияют листвою кусты,
И солнце над озером блещет,
Потерянно чайка кричит,
Крылом опираясь на ветер,
Сосна свои слёзы сочит,
Янтарь их прозрачен и светел…
Но в этой святой простоте
Есть плач неизбежной потери,
А в гимне живой красоте —
Конечная хрупкость материй.
 

Девочке Саше

 
Столько слов о любви, будто лестница в небо,
Будто лестница в рай… Вы бывали в раю?
Счастье там, говорят, как на ёлке конфеты,
Райских птиц голоса акапельно поют…
 
 
Как мне жалко людей, потерявших надежду,
Ведь словами совсем не заполнить пустот
В этом мире скупом, в этом мире безбрежном,
Где три слова звучат, как простые семь нот,
 
 
Из которых симфоний бессчётно сложилось,
Стройность звуков даря этой грешной земле.
Как случилось, что плоть навсегда разделилась,
Растерявши любовь в недомолвках и зле?
 
 
Мы одно, мы – одно, словно две половины,
Нам нельзя друг без друга, нам порознь – нельзя!
Без мужчины и женщины мира картина,
Словно лестница в жизнь без перил и гвоздя.
 
 
Так откуда взялось одиночество, Отче?
Почему столько душ неприкаянно ждут,
Что любовь, наконец, воссияет сквозь очи,
И сердца их к таким же сердцам припадут?
 

«Снеговая, знойкая погода…»

 
Снеговая, знойкая погода,
Ветер носит катышки крупы…
Не вошла в цветение природа
Под набрякшей влагой небосвода,
Над морозным холодом тропы.
 
 
Хмурятся и падают на землю
Серые густые облака.
Я печали межсезонья внемлю,
В ней желанья, вызревая, дремлют,
Пастораль весеннего мазка,
 
 
Что готовит вдумчивый художник
Для эскиза будущей весны…
И клинком из драгоценных ножен
Лист сирени зеленью итожит
Зимние неласковые сны…
 

«Не попадая в резонанс с душой…»

 
Не попадая в резонанс с душой,
Холодный мир выталкивает разность,
Приветствуя счастливую развязность
И брезгуя непризнанным левшой.
Улыбка там, где есть и боль и страх,
А слёзы там, где похоть обладанья…
Вот в слитки переплавлены страданья,
Но всё земное – видимость и прах.
Спасай себя, беги от мира тех,
Кто выбрал ложь основою успеха.
И пусть карман твой – только лишь прореха,
Зато душа пребудет без прорех.
 

Ретро

 
Крутила мама ручку патефона
И Рио-Рита в форточку неслась…
У времени всегда свои законы
И рвёт оно невидимую связь
Меж тёплыми сердцами поколений,
Разъединяя близких и родных,
Как будто чей-то сумеречный гений
Поит забвеньем сверстников своих.
Настанет наш черёд уйти далече,
И наши дети будут помнить дни,
Когда иные слышались им речи
«Отсталой», непонятливой родни…
 

Колядка

 
Я колядую у Судьбы
На этой Святочной неделе.
Что там висит у ней на ели?
Да это крылья из слюды!
 
 
Не суй мне пироги в мешок,
Я их испечь сама горазда.
Теперь бываю часто праздна…
Налей-ка мне на посошок!
 
 
И эти крылья протяни
В подарок, только осторожно,
Их поломать совсем несложно,
Такие тонкие они.
 
 
Я в них на свет не полечу,
Где есть огни житейской рампы,
С меня довольно жёлтой лампы,
Да я и в темноте строчу,
 
 
А голос мой звучит во мгле
Так камерно, смешно и глухо, —
Не всякое расслышит ухо.
И стрелки где-то на нуле…
 
 
Но я успею, я возьму
Хоть ненадолго эти крылья,
Покрытые межзвёздной пылью,
В биенье сердце разожму
 
 
И прыгну в ветреный простор,
Где золотое на багряном,
Где солнцем искренним и пьяным
Освещены макушки гор.
 
 
Я к вечности прильну душой,
Искавшей логики и смысла,
Где Зодиака сеть провисла
Блестящей синей мишурой…
 

Поп Борис Дубенко

 
На погосте шум и гомон, —
Это ругань или плач?
Напугавшись, снялся ворон,
Обронил внизу калач.
 
 
Это свежую могилу
Обмывают здесь братки.
Матерятся, что есть силы,
Кулаки, что молотки.
 
 
Впечатлений много разных, —
Кто стрелял, куда попал…
Столько слов блатных несвязных,
Что венок от них упал.
 
 
Поп Борис, маша кадилом,
Счёл давненько барыши.
Работёнка та по силам
И, конечно, для души.
 
 
Сторонитесь-ка святые,
К вам убийцы зачастят,
Поп Борис натрудит выю,
Коли денежки звенят.
 
 
На Рождественской неделе
Так наряден наш погост!
Здесь братки недавно пели
И торчал Борискин хвост.
 
 
На снегу цветы остались
И бутылки и еда…
Хоть бы все перестрелялись
Новой жизни господа!
 

Иуда

 
От неба вдалеке,
У ада на краю
Он с вервием в руке
Итожил жизнь свою.
Её он прозевал,
Как глупо пропустил!
Так много ближним лгал,
Что больше нету сил.
И вот она – петля.
Грудь исторгает стон…
Да будь навеки клят
Серебреников звон!
Кому они нужны,
Когда погаснет день?
Дырявые штаны
Сухой задели пень,
И затрещал сучок,
Но выдержал, и вот
В траве звенит сверчок:
«Прощай, Искариот!»
Раскаянье иль месть
Последняя – себе?
Нам не узнать, Бог весть,
Кому гореть в огне!
 

Рубикон

 
Свой грешный путь топча с лихвой полвека,
Я перешла заветный Рубикон.
Я в каждой твари вижу человека, —
Ужели это не наивный сон?!
 
 
Когда я перестану восхищаться
Пустым кимвальным боем языков?
Мне всё как будто снятся, будто снятся,
Великие дерзания веков.
 
 
А люди всё мельчают и мельчают,
И глыбы в гальку обращают дни,
Со стороны себя не примечают
Из ныне здесь живущих – ни одни!
 
 
Тщета и суета соревнований
Друг перед другом – гиблая игра!
От юности возвышенных дерзаний
Едва ли треть освоена. С утра
 
 
Уж не поётся песенки игривой,
Не прыгается на одной ноге,
На голове нет половины гривы,
Но есть любовь к… мочёной кураге.
 
 
А всё туда же, тернии минуя,
Увидеть краем глаза свет звезды,
В своём воображении рисуя
Пегасовы злащённые бразды…
 
 
И рваться на свободу от рутины,
И заполнять собою без помех
Скрипичных нотных станов паутину,
Пускай звучанье вызывает смех!
 
 
Мы немощны в своей земной юдоли
И рифмами владеем не всегда,
Как следует, не все учились в школе,
И не для всех безграмотность – беда,
 
 
Но рвётся ввысь душа, не зная плена,
Как рвётся юный воин из порток.
Пускай кругом враги, кругом измена,
Данила-Мастер вырежет цветок!
 

Прощание

 
Не скучай по мне и не печалься,
Я уйду не слишком далеко.
И с бутылкой лучше не братайся,
Завсегда утопнуть в ней легко.
Будет полдень мира или вечер,
Так ли это важно, пройден путь.
Ляжет тяжесть полночью на плечи,
От неё тебе не отвернуть.
Жизнь и смерть всегда, как сёстры, рядом,
Лицемерна жизнь, а смерть строга…
Си-минорным, беспокойным ладом
Озвучает вечность берега
Давнего людского поселенья,
Где подолгу люди не живут…
Но «венцы» великого творенья
Лишь мажора голос признают.
Возятся, не чуя мимолётность
Своего земного бытия,
В слитую враньём тысяченотность
Так и не приняв таких как я.
 

Богатство

 
Несостоятельность – зародыш века,
Зерно обид, проросшее в ничто.
И только боль досталась человеку,
Что надругался над своей мечтой,
Отдав души цветение в уплату
За то, что и не стоило затрат.
Не став красивым и не став богатым,
Надев бесчестья радужный наряд,
Испив вина забвения, не имешь
Ни славы, ни загаданных высот,
Со всеми вместе ты однажды сгинешь,
И кошелёк набитый не спасёт!
Наш век составлен весь из обещаний,
И ветер в парус рваный не бежит.
Народ впал в кому от кровопусканий
И только над имуществом дрожит.
Но будет в дым развеян этот морок
И запах затхлой яви нежилой,
Когда себя не станешь, словно ворог,
Ты гнать вперёд по лестнице крутой
За новыми успехами успехов,
За ложью лжи, за бестолочью трат.
Ты выздоровеешь и, кроме смеха,
Тогда и станешь истинно богат!
 

Причастие

 
Утро вышло из молчанья
В колокольный сильный звон, —
В это неба озвучанье,
В этот клич со всех сторон.
 
 
Именины, как подарок,
В храме тихо и светло.
С потолочных гнутых арок
Люстры светятся тепло.
 
 
На стекле повсюду блики
От лампадного огня,
И внимательные лики
Строго смотрят на меня.
 
 
Херувимская струится,
Голос регента глубок,
Осеняет людям лица
Духа белый голубок.
 
 
Чаша, лжица, плат, просфоры,
Теплота, открыт алтарь, —
Распахнул резные створы
В небо Отче-Государь.
 
 
Я сияю словно свечка,
Таю в радости своей,
На церковное крылечко
Выйдя в солнечный елей.
 

Сорокоуст

 
Сорок уст – сорок разных чтецов,
Иль один, с сорока голосами?
Сорок душ – сорок Божьих птенцов,
Иль один, с сорока головами?
 
 
Я одна в нашем мире пустом,
Иль вхожу в мозаичность вселенной
И пою запечатанным ртом
Этой плоти болезненной тленной
 
 
О величии вечной души,
О её молодом воскресенье,
И внутри меня голос дрожит,
Хоть не слышит никто это пенье?
 
 
Словно крепко подвязан язык,
Как у колокола в неурочье,
А вокруг меня – замерший крик,
Громкий след толковища сорочья.
 
 
И холмятся вверху купола
Над моею седой головою,
И густеющим звоном молва,
Словно стая сорочья, – за мною:
 
 
«Нецерковна!» Соборностью душ
Не объята, не взята к распятью,
Не влилась в этот бравурный туш,
Где и в ненависти, словно братья.
 
 
Где у ангелов крылья, как воск,
И архангел с трубою картонной,
И расцвеченной мантии лоск
Патриаршей волшбы миллионной…
 
 
Старой церковки мирный уют,
Взор бездонный монахини старой…
Благодатью недаром зовут
То, что ею неслышимо стало.
 
 
Ни облечь, ни вкусить, ни стяжать,
Ни отнять, ни исторгнуть насильно…
Здесь жива и струит благодать
Дух свой вольный, а нечисть бессильна.
 
 
И осколочье древних икон
Мне не лица явили, но ЛИКИ.
И пропели все сорок устён
Слаще самой заветной музыки!
 

Небесный край

 
Небесный край волшебной синевы,
Глаза – в глаза с задумчивой природой.
У горизонта леность небосвода
Перетекает в слитный шёлк травы.
 
 
Листва горит последней красотой,
Она ещё не знает о печали,
А уж леса туманы повенчали,
Да сизый дым клубится над рекой.
 
 
Звучат тревожно птичьи голоса, —
Свои своих выкрикивают в стаи.
На солнце крылья, как клинки их стали,
Свистят, врываясь с шумом в небеса.
 

Наташе

 
Тонка твоя прекрасная рука,
А нежный локон падает на шею.
Перед красою таю и немею,
Когда она так бережно – робка.
 
 
В сиянье глаз твоих голубизна,
Её хранят несмелые ресницы,
Но там, внутри, такой огонь таится,
И чувств пленённых смысл и новизна!
 
 
В твоих движеньях – пластика души,
Они несут волнение и силу.
Мне всё в тебе, моя Наташа, мило,
Мне все твои наряды хороши.
 
 
Не забывай меня! На склоне лет
Твой голос слышать ласковый отрадно.
По крови не родные мы и ладно,
У близких мне и вовсе крови нет.
 

Рождество

 
Над скудною песчаною равниной
В глубоком небе теплилась звезда.
Брели волхвы, согнув устало спины,
И думая о вечности. Тогда
Велением им Божьим было свыше
Назначено явиться в Вифлеем,
Где ночь спала, раскинувшись на крышах,
И Божья мать, не узнана никем,
В хлеву чужом Спасителя рожала…
И в ясли тёплый свёрток положив,
От счастья веки нежные смежала,
Вдруг материнство для себя открыв.
Текли минуты новых исчислений,
И мир затих, как заповедный край.
Наполнен был он Божьих повелений,
Приблизивши к нам, людям, Отчий рай.
Достав котомки, старики колени
Перед младенцем преклонили все.
Фигуры их отбрасывали тени —
Три тени в ясной звёздной полосе.
И поклонившись ладаном и смирной,
И золотым сиянием монет
Тому, Кто начал путь сейчас недлинный,
Желали быть счастливым много лет.
А Он лежал в яслях и улыбался, —
Младенец с голубым сияньем глаз,
Кто так недолго в мире оставался,
Чтоб на кресте распятым быть за нас.
 

«Ворон кричит одиноко…»

 
Ворон кричит одиноко
Где-то в вершинах дерев,
Жухлая стынет осока,
Ветер поёт нараспев.
Щука плеснула лениво
И откусила блесну.
Войнинга катит извивы,
Солнце задело сосну…
Голый черничник не скроет
Хлебные шляпки грибов,
Дождь неуверенно моет
Мшистые комли стволов.
Сыро в лесу, неуютно,
Лужи покрыты листвой,
Краски бледнеют подспудно,
В сонный впадая покой.
Ели угрюмо темнеют,
Мрачную тяжесть копя.
Шишки смолистые зреют
В поздних садах октября.
 

Поганки

 
Держать страну за горло не почётно,
А стыдно, – в нищете живёт народ.
Карманы чьи-то пухнут ежегодно,
Что не идёт пред Господом в зачёт.
 
 
И будут у властителей хоть горы
Из золота, намытого из слёз,
Они навечно канут, словно споры
Грибов поганых, вот какой курьёз.
 
 
И как бы те поганки не плодились,
Повсюду не раскидывали спор,
Поганками их дети уродились
На вечное презренье и позор.
 

Повелитель дерзаний

 
В серой браге тумана – блестящая бляха
Подгулявшей в ночи колченогой луны.
И кудель облаков осень, старая пряха,
Выпрядает в небесной тиши. Не вольны
Мы с тобой улететь в эту тьму и беспечность,
В эту долгую даль безымянных времён.
Верю я в замечательную бесконечность
Сути тех, кто навеки любовью скреплён!
Верю, что за смертельной неведомой гранью
Я тебя отыщу, – время – призрачный миг, —
Где мне звёздный звонарь, повелитель дерзаний,
Повелитель судеб приоткроет свой лик.
 

Конец марта, Москва, Арбат

 
Сырость взвешена серым туманом,
Размывающим бледный пейзаж,
Как темнеет на улице рано!
В полу-зимний скупой антураж
С чёрно-белой его светотенью
Нагло вклинилась стая ворон,
Хриплогорло бранящихся с ленью
Этой вялой поре в унисон.
На душе неуютно, промозгло,
Мысли ватные, дел никаких…
И густеет от слякоти воздух
В переулках Арбата кривых.
Я бреду без особенной цели,
Направление – вдаль наугад,
Из зимы – прямиком до апреля
Прогуляюсь, минуя Арбат,
Где блуждают великие тени
В исчезающей славе времён…
Звук дыхания, плавность движений
Не спугнут их таинственный сон.
Здесь усадеб старинных оправы
Из высотных незрячих домов
Не услышат ни струн Окуджавы,
И ни Пушкина лёгких шагов…
Всё меняется необратимо,
Равнодушны к Москве чужаки.
Заворачивая в паутину
Сеток старые особняки,
Переделывают, извлекают
Душу города и в «монолит»
Алчно память людскую мешают,
Цементируя в плоскости плит.
Исчезают былые герои,
Из сердец выдувает тепло,
И в лавине пустых перестроек
Даже чувства – песок и стекло…
Унесли меня ноги далече,
Мысли тоже пустились вразброд,
А моё существо человечье
Нынче памятью века живёт…
Сырость взвешена серым туманом,
Размывающим бледный пейзаж,
Как стемнело на улице рано…
 

Деревенские мысли

 
Садик, дом, наличники, крылечко,
Из трубы приветливый дымок
От берёзой топленою печки,
Да свечной в окошке огонёк.
Как давно уехала во время…
Стал приютом мне седьмой этаж.
Здесь другое вырастает племя,
Их земля далёко, как мираж.
Им подвластны дебри Интернета,
Говорят на птичьем языке
И сидят без воздуха и света
С «мышью» электрической в руке.
Без сомнений и без сожалений
Я прощусь с прогрессом навсегда:
Смысла нет в полёте устремлений,
Если ядом явится вода,
Если воздух высосет озона
Мертвая стихийная дыра…
Если вместо дома будет «зона»,
Пусть бы не проснуться мне с утра!
 

«В серебристом лунном свете…»

 
В серебристом лунном свете
По земле разлит туман.
В рваные, сырые сети
Ночь попалась. Осиян
Бледным неживым мерцаньем
Снулый лик – озёрный плёс,
В мокром, слипшемся молчанье
Тени высятся берёз.
Спит раздумчиво дорога,
Гаснет ватно звук шагов,
Лягушачий хор у Бога
Просит свой услышать зов.
И мерцает мне в оконце
Сквозь молочный зыбкий сон
Фонаря ночное «солнце»
Под кузнечиков трезвон.
 

Ветер

 
Сегодня ни одной звезды!
Порывом налетает ветер
И форточку срывает с петель…
Как жеребёнок без узды,
Кому бы только пошалить,
Все перепутать и умчаться,
Среди деревьев потолкаться,
И лейку полную разлить.
Ну, что, доволен? Перестань,
Давай, займись-ка облаками,
Их серо-пенными боками,
Тащи их прочь, не хулигань!
Открой бездонный небосвод
С осенним хлёстким звездопадом,
А сам ложись тихонько рядом,
Тут, где урчит мой старый кот.
Втроём нам будет веселей
Сидеть у ночи на крылечке,
А хочешь, постелю на печке,
Я рада привечать гостей…
 

В бане

 
В бане нет сегодня пара.
Печка, тишь и теплота,
Тазик для варенья старый,
Мыло, ковшик, нагота,
Запах веников, осины,
Плеск воды, да мокрый пол…
Некому намылить спину,
И почти остыл котёл.
Все равно от счастья млею,
Мою тело добела.
Вот, опять похорошею,
Словно в небе побыла!
 

Кукуево

 
В Кукуеве живётся нелегко,
Там не растут банан, кокос, арбузы,
Бывает, нечем осчастливить пузо,
И до хайтека, ой, как далеко!
Но там такой божественный пейзаж,
Такие незагаженные реки,
Что, дорогие люди-человеки,
Пакуйте свой немыслимый багаж
И приезжайте к нам растить телят,
Пахать поля не шатко и не валко,
А ночью выйдет из воды русалка
И нарожает вам кукуевят.
 

«Звездный дождь стучит по крыше…»

 
Звездный дождь стучит по крыше,
Мирно теплится свеча,
И сверчок за печкой слышен,
И лежанка горяча.
Пахнет мёдом и овчиной,
Да мурлычет нежно кот.
Завалился мне за спину
И симфонию поёт.
Тихо, сладко и дремотно
Вечер падает в бурьян,
Вылезает неохотно
Месяц, светом осиян.
И не лето и не осень,
Где-то шорох, где-то крик,
Вырастает из-под сосен
За ночь крепкий боровик.
 

«Я от смерти побывала…»

 
Я от смерти побывала
как-то раз на волоске,
Да меня здесь удержала
эта дырочка в виске:
Дома, верно, плачут дети,
и зверушки голодны…
Доктор, доктор, мне на свете
есть что сделать для страны.
Я стихов не дописала
и не доварила щей,
Мне немного крови алой,
да хоть чьей-нибудь, подлей!
Чтобы я могла, наверно,
доучить и докормить
И, хоть почерк мой и скверный,
но стихов нагородить.
Чтобы было мне не горько
равнодушие узнать
От моих дочурок, – только
в сердце дырочки латать!
 

Прекрасной и непогрешимой

 
Ты вызревала у меня внутри,
Весьма фруктово называясь «плодом»,
Тебя там нежно омывали воды,
Снаружи мои руки берегли.
Мы были связаны с тобой в одно,
Сердца стучали двухголосье – рядом,
И я тебя ласкала нежным взглядом,
Кроила на пеленки полотно…
Какая мука – родовая боль!
Но в облегченье – радость упованья.
Твой первый крик, как первое свиданье.
Голодный ротик в грудь – скорей, изволь!
Разросся плод, раздался вширь и ввысь,
И вырвал корни из родного грунта,
От моего затянутого спурта
Давно вперед надежды унеслись.
Тебе теперь, наверно, невдомёк,
Как ты могла у женщины родиться,
Ведь ты, моя прекрасная Жар-птица,
Была во всём со мною поперек.
Ты плоть от плоти, кровь от крови ты,
Так почему такое разночтенье?
Ты – рукопись, которая к сожженью
Была предуготована… Мечты,
Что будешь продолжением меня
На этом дорогом мне белом свете,
Разбились так жестоко, и в ответе
Лишь молодость наивная моя.
Ну, что ж, живи, расти своё дитя,
Но помни, что наступит озаренье,
Когда твоё родимое творенье
С тобою тоже справится, шутя.
Не плачь тогда, не три прекрасных глаз,
Утешься снова самолюбованьем,
А мне твоё не надобно признанье
Ни в той, грядущей, дали, ни сейчас.
Меж нами боль. Не первая, когда
Тебя я в муках радости рожала…
Непонимание – страшней кинжала —
Вот безутешной старости беда!
 

«Медвяная роса воспоминаний…»

 
Медвяная роса воспоминаний
Застыла, словно капли янтаря.
Томления любовных начинаний
Сегодня вспоминаю я не зря:
Звенит, как лук натянутый, девчонка,
Глаза сияют, вся – порыв, полёт,
В её фигурке загорелой тонкой
Моей частичка юности живёт.
Давно ли рисовал меня художник,
Влюблённый, как неистовый юнец?
Я босиком выскакивала в дождик
И не носила серег и колец,
Но вкруг меня водили хороводы
И сверстники мои и «старики»…
Как быстро промелькнули эти годы,
Оставив в сердце только угольки…
Теперь щебечет рядом хохотушка
И морщит свой зефирно-юный нос,
И хоть я не совсем ещё старушка,
Но так далёко время первых грёз,
Когда весь мир казался милым домом
И только счастье и любовь сулил,
Но стал таким чужим и незнакомым,
Что я с ним просто выбилась из сил.
Предательства, потери, неустройства,
Забытые надежды, смерть детей,
Обманы близких видимого свойства,
Без видимых приличий и затей…
Всё это жизнь в цепи несовпадений,
Где место было для такой любви,
Что, не ропща я, мой небесный Гений,
К Тебе отправлюсь, только позови!
Поскольку вот она – моя замена,
Ей белый свет на счастье и печаль,
А я давно седая, будто пена
Волны времён, несущей воды вдаль.
Медвяная роса воспоминаний
Застыла, словно капли янтаря…
 

Седина

 
Моей не скроет краска седины,
Да и зачем мне эти ухищренья.
Они навряд ли для меня годны,
Ведь седина – природное явленье.
 
 
Белила волоса мои судьба,
В отливе серебристом скрыто много:
Годов моих прошедших ворожба
И не всегда счастливая дорога.
 
 
Седых волос сияющая прядь —
Награда мне от Бога за терпенье,
И не хочу я ничего менять,
Обманывая чьё-то впечатленье.
 
 
Пусть серебрятся волосы мои,
Покрытые не краскою, но пеплом…
Душа моя, ты вечности сродни,
Ведь я уже не «авангард», я – «ретро».
 

Расстрел семьи

 
Они вошли. И весело, и страшно
В своём нетрезвом злобном кураже,
Как на охоте с гоном, – бесшабашно, —
Где разум не стоит на стороже,
 
 
А лишь азарт кровавый, как утеха,
Реванш за темную, пустую «жись»,
Когда за гранью мнимого успеха
Душа чужая отлетает ввысь.
 
 
Как возбуждает красное на белом
И глаз чужих смертельная мольба,
И в вихре ненависти угорелой
Лихая неприцельная стрельба!
 
 
И вот лежат бесформенною грудой
Те, что дышали пять минут назад…
Стрелки ушли, поматерившись грубо
И друг от друга отвернувши взгляд.
 

В хороводе теней

 
В хороводе теней, в полутьме утомлённого зала,
В остывающей памяти мглы и неясных имён
Я сама словно тень, я сама словно тень танцевала
Посреди позабытых и проклятых Богом времён.
 
 
В междуречье судьбы, на распутье условностей мира,
В отраженьях зеркал бесконечно помноженный свет
Надо мною сиял, и звучала недрёманно лира,
Только жаль, что в судьбе указателей к радости нет.
 
 
Понапрасну грущу, понапрасну лелею биенье
Этой грусти своей, уносящей в безвременье дни,
Ведь недаром опять я молю, мой Господь, о прощенье, —
Нет другой у меня всепрощающей близкой родни!
 

Косово

 
По ком звонят колокола, ты слышишь? По стране!
Там от церквей – одна зола, всё Косово в огне.
Кусочек суши, край чужой, но слышно плач и стон,
И бьется колокол святой, неся последний звон.
Там наши братья имут смерть от пришлых басурман.
Где красотой дышала твердь, – лишь злобы океан.
Захват земли… печальна весть, но неизбежен рок.
Едва на запад взор отвесть, – окрасится восток.
Чужой язык теснит славян, смыкая рубежи,
И полумесяц острия вонзает, как ножи.
Летят кресты и купола, враги кромсают плоть,
Со скорбью зрит на силы зла невидимый Господь.
Несёт земле и боль и страх горячих точек рябь,
И в человеческих глазах читается: «Ограбь,
Убей, присвой, возьми сейчас и надругайся всласть.
Пока твой разум не угас, смакуй же эту власть!»
Но минут царства и уйдёт в безвременье народ,
Что грабежом одним живёт и кровь чужую пьёт.
И эту скверну унесёт, сметёт рука Творца.
Другое царствие грядёт, ведь жизни нет конца!