Текст книги "Щемящей красоты последняя печаль"

К помазанникам

 
«Помазанники Божьи», узурпаторы,
Преемники, гонители племён,
Чиновничье ворьё, администраторы,
Ну, кто из вас в проделках не силён?
 
 
Кто превосходит в доблести и совести,
Кто предан чести, разумом востёр?
Народные кого терзают горести,
И кто пойдёт за правду на костёр?
 
 
Зачем вам власть? Лишь для обогащения,
Ещё для пышных громких похорон,
Когда народ, чуждающийся мщения,
При виде праха исторгает стон.
 
 
Скорбит народ над каждым удушителем
Своих свобод, и славен негодяй,
Что был его убийцей и грабителем,
Попав ещё при жизни в Божий рай.
 
 
Молчит народ… Жалеет или молится?
Или готовит новый страшный бунт?
Гуляет средь чумы, шумит застолица,
И чёрт её приветствует во фрунт.
 

Да здравствует спорт!

 
Я не против развития спорта
И подъёмников лыжных наверх.
У кого загорелая морда,
Кто богаче и радостней всех,
Тот получит такое удобство
На курорте в Кавказских горах…
Но ведь с этим не вяжется скотство!
Вызывает броженье в умах
Неустроенность в русской глубинке,
Там, где холодно в норах квартир.
Лишь на «первом», бравурном, картинки,
Словно ноты выходят в эфир:
Вот дома без тепла и без света,
На полу можно сделать каток…
Но, хвала нашей власти за это, —
В массах спорта пророщен росток!
В экстремальной такой обстановке
Тренируются дети с пелён.
Слава Путину, доброму Вовке,
Что добился счастливых времён!
Будем в будущем этим гордиться, —
Горнолыжною славной тропой…
А народу – весь лес оттопиться,
Кто не дружит с большою мошной.
Пережили уже не такое:
Тюрьмы, войны, разруху и глад…
На татами мы горной лыжнёю
Двинем дружно. Ни шагу назад!
 

Интервью в доме престарелых

 
Был у меня такой супружник, —
Бутылок больше, чем стаканов.
Но, парадокс, был чистым нужник,
Супружник не казался пьяным.
Глаза немного стекленели,
Он тормозил и заикался,
Но, как моряк, он знал все мели
И никогда не спотыкался.
Мы нарожали с ним детишек, —
Недалеко ушли от папы.
И хоть читали много книжек,
Растили головы под шляпы.
Я нагло думала поправить
Своей генетикой ущербность,
Но дурака нельзя заставить
К наукам проявлять прилежность.
Детишки не желали биться
И умножать вселенский разум.
Зачем, скажите мне, учиться,
Когда украсть возможно разом.
И дети бывшего парторга, —
А их так много в наше время, —
Намоют денег хоть из морга,
Такое подрастает племя.
Им жалость ведома едва ли,
Они под солнцем знают место,
Поскольку сами не страдали,
Им боль чужая не известна.
Они хотят всего и сразу,
До стариков им есть ли дело?!
Какая ж я была зараза,
Куда, скажите, я глядела?!
Теперь живу в казенном доме
И никому нужна не стала,
А муж мой бывший в пьяной коме
Лежит обычно у вокзала.
Снимаю зубы и протезы,
Мочу печение в бульоне,
Портрету матери Терезы
Молюсь в старинном медальоне…
И вообще я всем довольна,
Вот только ноженьки не ходят…
А дети, дети – это больно,
Но боль когда-нибудь проходит!
 

«На главном кладбище столицы…»

 
На главном кладбище столицы,
Где шаг чеканят часовые,
Привыкли мы страной гордиться
И возлагать цветы живые.
 
 
Музей мадам Тюссо имеет
Все одиозные фигуры…
Те, кто в стене Кремлевской тлеют, —
Отцы родной мануфактуры.
 
 
Видал ли кто таких злодеев
И бесшабашных хулиганов,
Убийц и преданных халдеев,
Начальников и первых замов!
 
 
Они под звездами томятся
Вокруг удушливого тела,
Былые подвиги им снятся, —
Опричнина и слово с делом.
 
 
И пепел мне стучится в сердце
Тех, кто лежит вдали отсюда,
Кому под звездами согреться
Не суждено из ниоткуда.
 
 
Их даже опознать не в силах!
Да нужно ли сейчас кому-то
Копаться в брошенных могилах,
Когда у власти дел до шута!
 
 
И до живых дойдут ли руки
У шайки жуликов-министров,
Грустить им некогда со скуки,
Фортуна развернется быстро!
 
 
Тогда прощай, пиши – пропало,
И без дворцов остались детки…
Народ привычней, – горя мало, —
И разум, как у табуретки.
 
 
Любовь к отеческим гробницам
Давно в народе миновала,
Но есть одна, он ей гордится,
Её всегда на всех хватало,
 
 
Как пантеона под зубцами
Бойцов позорной, горькой славы, —
Набитыми трухой орлами
Давно погубленной Державы!
 

Лабиринт подсознания

 
Лабиринт подсознания – тёмная сущность вселенной,
Заплутавшее «я» и хранилище старых обид…
Как же трудно порой, не злопамятной и откровенной,
Мне кружить по ходам, меж которыми время скользит.
 
 
В этой хрупкой дали интуиции и озарений,
Где возможно судьбу загадать, но исправить нельзя,
Я встаю навсегда со своих преклонённых коленей,
Лицемерие с ложью и завистью словом разя.
 
 
Раскрывая души своей жгучие, давние тайны,
Не рискую я знаю ничем, лишь к себе возвратясь,
Становлюсь перед Господом чище совсем не случайно,
Но в надежде с Отцом не утратить духовную связь.
 
 
Лабиринт подсознания – тёмная сущность вселенной,
Осветить её – это задача открытой души,
Что является легким дыханием, музой бессменной
Для убогого тела, которое вечно грешит.
 

О смысле

 
И, если самогон закусывали розой,
То знаете, наверное, в чём смысл
Изменчивой и быстротечной жизни…
 

Подземка

 
Грохот, грязно, воздух пыльный,
Неуютно, толчея…
Добровольно, не насильно
Я потеряна, бессильна…
Мчится синяя змея
По тоннелям, полустанкам,
Унося меня вперёд,
И вагон консервной банкой
Катит в сторону Лубянки,
Спрессовав в себе народ.
Хаотичное движенье,
Локти, спины, каблуки,
Мышц усталых напряженье,
Запах, головокруженье,
Ламп тоннельных огоньки.
Отраженья в тёмных окнах, —
Лица сумрачно-скучны…
Мчит нелёгкая, не охну,
Сиротею, слепну, глохну,
Связи с миром не прочны.
 

Новогоднее

 
На дворе ни осень, ни зима, —
То метёт метель, то льётся дождь.
Серый день сведёт меня с ума,
Сыростью своей вгоняя в дрожь.
 
 
Хмурых лиц скупые коллажи,
Бледность, недоверчивая фальшь,
И бетонных ульев стеллажи,
И шагов расстроившийся марш.
 
 
Всё звучит и реет, и плывёт
В этой взвеси тёмных облаков…
Вот через неделю Новый год
Будем принимать на дне веков
 
 
Под пластами, грудами годов
Мы – потомки выживших племён,
Стаи ненасытных жадных ртов,
Звенья перепутанных времён…
 
 
В мишуре и звоне – каждый раз,
Будто что-то новое грядёт,
Хорошо забытое до нас
Вновь воспрянет тенью у ворот.
 
 
И правитель скажет пару слов,
Явит миру свой пресветлый лик,
Словно утешитель старых вдов,
С целой горстью перезрелых фиг.
 

Мы

 
Я в безвестности жить предпочту и, когда
Призовут меня ввысь золотистые трубы,
От тебя все-равно не уйду навсегда,
Ведь тебе не забыть мои руки и губы!
Ведь тебе не забыть наших дней и ночей,
Наших радостных или печальных событий…
Ты не ставь мне, пожалуйста, в церкви свечей,
Лучше чарку вина в одиночестве выпей.
И подумай светло обо мне, в этот час
Я к тебе прилечу и прильну бестелесно…
Время, место, реальность – не важно для нас,
Нашим душам давно это, милый, известно!
 

Революции

 
Мятежный дух, огонь, порыв, борьба,
И фанатизм на грани истерии,
Террор и бесконтрольная стрельба,
И всё во благо БУДУЩЕЙ России.
А настоящей не было и нет,
Лишь бедствие всеобщее скрепляет.
В конце тоннеля показали свет,
Или он сам однажды воссияет?
Откуда столько на Руси ворья
И беспардонных дураков, откуда?
И почему глухи её края,
Где беспросветно и постыло люду?
Сто лет проходит… Лампа Ильича
Пока не дотянулась до средины
Того, что взято остриём меча
От Ермака, до видимой годины,
Когда терять не стыдно и легко,
Лишь росчерком пера известной марки…
Не обозреть того, что далеко…
Кусок земли? Ни холодно, ни жарко.
Китайцы? Пусть хоть до Уральских гор
Живут, а мы их обратим в славянство,
Вот будет православию простор,
А то вокруг проклятое сектантство…
Сумбурно и нелепо мы живём,
Душой стремимся к ненадёжной цели
И гнёзд любовных для детей не вьём,
А, может, никогда и не умели.
А, может, всё же мы живём в плену,
В порочном круге вечных революций,
Где нет простора мудрому уму,
А есть лишь перемена конституций?
И прав лишь тот, кто громче пропоёт
Своих амбиций волчие сопрано,
И землю снова кровью тех зальёт,
Кто вторит власти слепо, зло и рьяно!
 

Кривые зеркала

 
Кривые зеркала моих надежд,
Моей души таинственные струны,
Бессонницы серебряные луны
И тонкий флёр струящихся одежд…
 
 
У снов и страхов исповедь одна
В души задумчивой исповедальне,
Как в глубине шкатулки музыкальной,
Что лишь звучать и радовать должна.
 
 
Летят в тиши мечтания огня,
Перекликаясь с азбукой созвездий,
И в этой чёрной потаённой бездне
Однажды уврачуют и меня.
 
 
Там боли нет, желаний, суеты,
Как нет тепла, любви и сожалений,
Земных утех, проблем и нестроений,
И где законы логики просты.
 

Берёзы

 
Вы, мои подружки дорогие,
Первыми осыпали листы.
Ветры ненарочные, не злые
Вас лишили мирной красоты.
Вы им раскудряво покивали,
Не считая, бросили монет,
Тёплых дён себе понакупали,
А во что одеться-то, и нет.
Белоствольно вытянулись рядом
В светлой неприкрытой наготе,
Вас зима крахмаленым нарядом
Уберёт без золотых затей,
Будете на выданье невесты, —
Волосок причёсан к волоску,
Как свекровь, с вниманием нелестным
Вам она внушит свою тоску.
Но вбежит невестка-веселушка
И серёг надарит, обернёт
Зеленью остывшие опушки,
К брату-лету в горницу введёт.
Там вы заживёте беспечально,
От дождей кудрявясь в вышине,
В соловьином щебете венчальном
И в лесной немолчной тишине.
 

Метель

 
Заметала метель междурядье
Серых улиц и старых домов,
Надевала пушистое платье
Из снежинок и призрачных снов
На стоящий недвижимо город.
Посреди белоснежных гардин
Становился он весел и молод,
Несмотря на сиянье седин.
И приветливо окна мерцали
Сквозь кружение ветреной мглы,
И герани пунцово сгорали,
Как уголья в чешуйках золы,
В рамках света неспящих окошек…
Ветер, дым заплетая из труб,
Прогонял загулявшихся кошек,
Доставая прохожих из шуб,
Обжигая порывами лица,
И полами играя вразлёт…
Словно низколетящие птицы,
Ветром сбитые с синих высот,
Затерявшися в вихре, в круженье
Над остывшей уснувшей землёй
В этом колком румянящем жженье
Мы летели, летели с тобой…
 

Мартовская вьюга

 
Разыгралась мартовская вьюга,
Не видать за окнами ни зги.
Мчится снег стремительно по кругу,
Словно ворох тыквенной лузги.
Грузнут крыши скатные от влаги,
Жесть свою венчая белизной,
А дорога – лентою бумаги
С чёрной параллельной колеёй.
В суматошном этом мельтешенье
Коконами тутовых червей
В снежном ненадёжном облаченье
Силуэты движутся людей.
В торопливой поступи прохожих —
Зябкая уступчивость врагу,
Что весенний день на стужу множит,
Подмешав к нему свою пургу.
 

Утро

 
Серебром позвенела в фарфоре,
Где с корицею кофе налит…
Прелесть есть в ежедневном повторе,
Что из чашечки тонкой парит.
Ароматом наполнено утро,
Свет дробится узорами штор,
Тишина удаляется мудро,
Оставляя для звуков простор.
Кошка ластится, трётся боками,
Будто мы не видались давно,
Гренки вновь розовеют краями,
И икринок алеет зерно…
Сон слетает с ресниц неторопко,
Мысли свой прекращают разброд,
И играет вчерашнею пробкой,
Расшалившись от радости, кот.
 

Вечернее

 
Вечер тянется нотой негромкой,
Полумрак проникает в окно,
И размытою тонкою кромкой
Тень рисует на стенах панно.
 
 
Капля глухо срывается медью
На балконный карниз за стеной,
Дождь наброшен ячеистой сетью
На вечерний пейзаж городской.
 
 
И в уюте моём незнакомом
Сизых сумерек, гасящих день,
Я – дыхание старого дома,
Я – его сердцевина и лень.
 
 
Расчешу свои волосы нежно,
Обходя своеволье зеркал,
Разбросаю небрежно одежды
Словно я собираюсь на бал…
 
 
И, смирившись с веленьем сиротства,
Дум своих перебрав жемчуга,
Я не стану делить первородства
С тем, кто статью подобен богам.
 
 
Отойду, скроюсь в сумерках тенью
Там, где теплится таинство грёз,
И с обычною зимнею ленью
Ничего не затею всерьёз.
 

Бабушке Прасковье

 
Ты моя печальница – жалельница,
Ты моя бабуленька родная,
Над тобой кружит сейчас метелица,
А вокруг – оградка золотая.
 
 
Над тобой жасминовые прутики,
Крест простой, поблекшие веночки,
И скамьи садовой ножки-гнутики, —
Подношенья внученьки и дочки.
 
 
Что ещё мы можем, только песенно,
Панихиде вторя, да по свечке…
А когда-то дома было весело
От огня тобой зажжённой печки,
 
 
А когда-то ты меня баюкала,
Пела всё молитвы надо мною…
Голоса бесхитростными звуками
Ты просила Господа с мольбою,
 
 
Чтобы он хранил меня от пропасти,
От лихих людей и часа лютого,
Чтоб ума послал и женской кротости,
И часы болезни счёл минутами.
 
 
Кто любить способен был неистово,
Ни за что и так самоотверженно,
Та теперь лежит в земле… Безлиственно,
Холодно на кладбище заснеженном…
 

Плач по Сибири

 
Истоптана, исхожена, изгажена,
Измята, израсходована ширь,
Чертополохом с лебедой засажена
Постриженная налысо Сибирь.
Везут на самосвалах нескончаемо
Тела убитых кедров вековых,
Дорога пахнет хвоею отчаянно
От слёз смолистых на комлях сырых.
И в спешке продаются квоты вырубки,
Как будто чёрт кричит: «Давай, давай!»
В Москву фальшивки отправляют – выверки
И мзду за проданный китайцам край.
Кружатся от наживы лёгкой песенно
Пустоты министерские голов,
Им так легко, краснодеревно-кресельно
Расправиться с величием лесов!
И в ресторанах обжираясь благостно,
И возводя хоромы и дворцы,
Без денег могут расхвораться тягостно
И помереть державные отцы.
 

Чернобыль

 
Звезда Полынь взошла из ада,
Она неласково-горька,
И говорить о ней не надо, —
Цена ей слишком высока.
На пир больных не выкликают,
Пускай они горят в огне.
Чумные жалости не знают,
Да сгинут в ядерной петле!
Мутанты, поскорее время
Умчало б вас из жизни, с глаз,
Скорее бы людское племя
Навек очистилось от вас!
Подумаешь, кусочек суши
Чернобыль – клякса, пятачок…
Страдальцев в рай отпустят души,
Стенать довольно, всё, молчок.
Ну, доживают, как умеют,
Ведь денег нет на «саркофаг».
В беспамятстве так гордо реет
Над каждым царством новый стяг-
Портянки прежних государей,
И нет заметных перемен,
Ведь каждой твари нам по паре
Посадят давешней взамен!
 

Позёмка

 
Вьётся белая позёмка,
Ткёт зима себе наряд.
Тени голых веток ломко
Снежные полотна скомкав,
Тротуары вкривь кроят.
 
 
И скользящею походкой,
Подлетая на ходу,
Закружится за высоткой
Белой тоненькой оплёткой
У прохожих на виду
 
 
Ветер… Необыкновенно
Вдруг запахнет чистотой,
В хрусткой снежности мгновенно
Вспыхнут искры, и согбенно
Встанет клён над мостовой.
 

Запретное

 
Иди за мной, пусть сумрак синий
Обнимет нас своим крылом
И в круговерти зыбкой линий
Нас спрячет, словно за стеклом!
Шаги приглушит и размоет
Сиянье жёлтых фонарей,
И пусть ничто не беспокоит
Души трепещущей твоей.
И алых губ твоих касаясь,
Мелодии внимая слов,
Пусть ветер, с листьями срываясь,
Несёт их от родных стволов.
И в вихре осени прощальном
Пусть кружит хладный звездопад
Над этим ангелом опальным,
Чьи крылья в воздухе шумят.
 

Валдай

 
За долами, за лесами
Есть такой волшебный край,
Он наполнен чудесами,
Называется – Валдай.
 
 
Там когда-то по полянам
Паслись тучные стада,
А теперь поля бурьяном
Заросли, вот это да!
 
 
Все так быстро изменилось,
Лес замусорен, сведен,
И под горку укатилось
«Счастье» брежневских времен.
 
 
Нет работы на деревне,
Мужики все больше пьют,
Стариков не видно древних, —
Нынче долго не живут.
 
 
Раньше не было продуктов
В магазинах – не беда,
Да в хозяйстве столько фруктов,
И скотины! Провода
 
 
Срезать в голову пришло бы
Или рельсы разобрать,
Их на хлеб и водку чтобы
Вот так просто обменять!?
 
 
Столько стало беспризорных,
Сколько не было в войну.
О событиях позорных,
Как про подвиг, – не пойму,
 
 
Где и с чем едят у власти
Этот валовой продукт.
Нет постыдней мелкой страсти,
Когда денежки «куют».
 
 
Из «трубы» сосут немало,
Тянут жилы из земли,
А народишка не стало,
Его грамотно свели.
 
 
Садят пиво прям с пеленок,
Наркоманят, что есть сил…
Тот, с пятном на лбу, подонок
Под святителя косил!
 
 
А второй, его сменивший,
Словно Ленин, влез на танк, —
Под пророка не косивший,
Его слушали и так:
 
 
Демократию, как дулю,
Всем народам предъявил,
Для Святой Руси он пулю
Стопудовую отлил.
 
 
Раздавал земли немало
Алкоголик заводной,
Сволочей повылезало
Под раздвоенной клешней.
 
 
И теперь бригада правит
И рулит, куда свезет.
Хоть никто и не картавит,
Ходят изредка в народ.
 
 
На местах все те ж, всё то же,
Как его не назови.
А с экранов нам итожат,
Мол, так близко до любви.
 
 
Ходят батюшки в погонах,
Исповедуют мирян,
Пол страны сидит на зонах,
Кто-то зол, а кто-то пьян.
 
 
Кто-то так же, как Мавроди,
Хапнул, отсидел чуток…
Новым русским или вроде
Путь на Запад, на Восток…
 
 
Замки строятся повсюду,
Вырастают, как грибы,
Получают люди ссуду
С героической судьбы.
 
 
Мчится тройкой Русь Святая,
И ее не удержать.
Далеко ли до Валдая?
Мне там надо побывать!
 

Посредине

 
Посредине площади народной
Я стою в дурацком колпаке.
От родни и денег я свободна,
Можно так сказать, что налегке.
Я в одной набегалась упряжке
С разными подателями мзды
И была всегда рабом бумажки,
Не имея, в общем, ни ….ничего.
Бабки, деды исстари боялись
Слово где-то лишнее сказать.
На людях, конечно, притворялись,
А на кухне поминали «мать».
Похоронки получали равно
С прочими героями страны,
Что ковали коммунизм исправно,
Будучи в ином убеждены.
Годы прочь войны, голодомора,
Разметало люд по берегам.
Снова я припев родного хора
Слышу на погибель всем врагам.
Происки их нам давно известны:
Дорожает хлеб, мельчает знать,
Что себя нам преподносит лестно, —
Всё равно ведь некуда бежать.
Копим «похоронные» на книжках,
Спички, соль давно припасены,
И хоть многих мучает отрыжка,
Все с надеждой новой ждут весны…
Я колпак свой красный поправляю,
Шея стала тоньше и длинней,
И чего стою сама не знаю
Посредине Родины своей.
 

Полковники

 
У полковника зарплата полковницкая,
У чиновника зарплата чиновницкая,
Что такое ВеВеПе мне не ведомо,
За господским за столом не обедано.
 
 
Собрались за ним сплошные чиновники
И различных мастей всё полковники.
Вот решают, как страну мою выкушать,
Да народную слезу мором высушить.
 
 
Но мне кажется, они не полковники,
А простые мужики, уголовники!
 

Сумерки

 
Сумерки, разбавленные снегом,
Словно чаша кофе с молоком…
Времени неведомого бегом,
Как дыханьем, студит ветерком
Эту затаившуюся данность
Не прожитых, будущих минут,
Сумерек великую парадность,
Что в преддверье полночи живут.
Огонёк свечи в стекле зеркальном
Делает знакомое – чужим,
Голос твой негаданно-печальным
И тебя как будто не моим.
Словно мы вошли совсем недавно
В хоровод неузнанных вещей
И средь очертаний этих плавно
Движемся с неяркостью теней.
И твоей руки легко касанье,
Будто бы оно совсем не в счёт,
Словно между нами расстоянье
Сумерек длиною в целый год…
 

Игра ума

 
Игра ума иль воля мирозданья?
Явилась мне таинственная суть,
Сбылись мои давнишние мечтанья,
Чтоб не давать неделями уснуть.
Испепеляю груз воспоминаний,
Свой взор вперяя в сумрачную высь.
Нескромная навязчивость желаний
И молодость далече унеслись.
Но сгустком чувств – любовное томленье,
Его растратить мне не удалось.
В поэзии святое озаренье,
Как через край вода, перелилось.
Сокровища души добавят силы,
Стихи своей энергией даря,
И жизнь, что лишь несчастия сулила,
Окажется прожитою не зря.
 

«Всё так просто и сложно…»

 
Всё так просто и сложно,
Без конца и начала.
Звук плывёт осторожно,
Вот струна замолчала…
 
 
Каплей белого клея
Лампа свет заструила,
И возникла аллея
И, чернея, застыла.
 
 
Зябко в мареве этом, —
Лишь хлопочут лягушки, —
Нереального света
Подле нашей избушки.
 
 
Месяц тучи не в силах
Разорвать покрывало…
А в туманных кадилах
Вновь струна зазвучала.
 

Про бабулю

 
«Я грешница великая, —
Говаривала бабка, —
Но Бог меня простит.
С утра как зачирикаю,
В руках лопата с тяпкой,
Все у меня горит.
Работа – это, внученька,
Молитва над землею,
Ее весомей нет.
Вот как зугунуть рученьки,
Так я опять с зарею
Работаю чуть свет.
Соседям нашим завидно
И непонятно будто бы,
Как все цветет у нас.
Я укладаюсь затемно,
С петушьею побудкою
Мне дорог каждый час.
С лентяями, лентяйками
На лавках не сидела,
Чтоб чьи-то кости мыть.
С паршивыми хозяйками
Не шастала без дела, —
Мне некогда дружить.
Да ты смотри, не сказывай
Про поросенка с курами
Ни в школе, никому!
Налог, он хоть и разовый,
Да ежегодный, дуровый,
Ни сердцу, ни уму.
Вот, думали пожить еще,
Скопить тебе копеечку,
Но разве нам дадут?!
Да, государство – силища,
Отнимут даже семечку,
Иль с горлом оторвут.
А ты учись, родимая,
Не дай себя обманывать
И доверяй не всем!
Ты Господом хранимая,
А я устала сказывать,
Замучилась совсем…
Ты спи, не знаю сказок я,
Вот песня, да побасенка,
А где болит, пройдет,
Ведь наш на небе Судия
Тебя, моя несчастненька
Сиротка, приберет.
Ты при живых родителях
Растешь, моя кровиночка,
Не ведая любви.
Ты будешь у Спасителя,
Как в рамочке картиночка…
Ну, глазоньки сожми!
Приснится тебе небушко
Синё, светло, высоко,
Да мягкая трава…
А утром теплый хлебушко
Уже готов до срока…
Моя ж ты полова…»
 

Никого

 
Нет никого. Пустыня. Верх и низ.
Вверху – светло, внизу тепло и сухо,
Но нет любви. Моё устало ухо
От истеричных мелочных реприз.
 
 
В коробке дверь, непрочная петля.
Шагну вперед, – минута на раздумье…
Очередное, давнее безумье,
Но, может быть, там всё-таки – земля?
 
 
Не взять нигде мне сталь для этих глаз,
Не взять для рук ухватистость и цепкость,
Для сердца – твёрдость каменную, целкость,
В корысти обмиравшую хоть раз.
 
 
Зачем живу, – ни денег, ни щедрот,
Чтобы дождём обрушить на входящих,
Лишь два крыла белеют шелестящих,
Не могущих взлететь который год.
 
 
Так что ж теперь? Куда, к кому бежать,
Их волоча по пыли за собою?
Уже не плачу, просто тихо вою,
Ах, если б знать, ах если б только знать…
 

Первое свидание

 
Эдит Пиаф, любовь и воскресенье,
И рвётся шарик ввысь, под облака.
Моё невыразимое смущенье,
Твоя, такая тёплая, рука.
 
 
И замер день, на ниточке качаясь,
В мороженом и таянии льда.
Сосульки пели, в иглы истончаясь,
И так сказать хотелось: «Навсегда!»