Текст книги "Щемящей красоты последняя печаль"

Сумасшествие чувств

 
Я не знаю, как жить, если жизнь не моя,
Я такую сама бы себе не назначила.
Как любить мне тебя, если это не я,
А судьба все вокруг разом переиначила.
 
 
Ты возьмешься рукой – я отдерну свою,
Ты губами коснешься – я словно ошпарена.
Как я душу свою снова перекрою,
Если кожа моя будто в солоде сварена.
 
 
Я иду, будто сплю, или низко лечу,
Говорю и не слышу, что мной было сказано…
Я застыла в грозе и проснуться хочу,
И забыть про того, кому этим обязана.
 
 
Но меня не вернуть, сколько ты не зови.
Тот, другой, перенял мои чувства на выдохе.
Я не знала себя, я не знала любви
И сейчас нахожусь будто в умственном вывихе.
 
 
Как далеко моя отлетела душа
И никак теперь с телом в единство не вяжется…
Тот, другой, мне сказал, будто я – хороша
Я надеюсь, а вдруг это правдой окажется!
 

Ненаглядная

 
Ненаглядная моя русская природа!
В небе летняя заря, теплая погода.
В дымке озеро лежит, лилии колышет,
На ветвях роса дрожит, ветер еле дышит…
За водою выхожу к дачному колодцу,
Как колдунья, ворожу-кланяюся солнцу.
Соловей поет в кустах горлышком жемчужным,
А на облачных парах – тени полукружьем.
Тонут в ведрах облака, журавель – скрипучий…
Я хмелею и слегка похожу на тучу.
Заплещу траву вокруг хладною струею,
Разбужу тебя, мой друг, раннею порою,
И, коснувшись губ твоих, я в своей ладони
Поднесу любовь, как стих, к уху милой сони.
Пусть прошепчет за меня в нежной томной страсти,
Сколько я вокруг себя увидала счастья.
Нет ни берега, ни дна у души и мира,
Я с тобою – не одна, а со мною – лира…
 

Из детства

 
Зацепилось облако за вишневый сад…
«Я не плачу, золотко, – глазоньки болят.
Руки так натружены, – пальцев не согнуть.
Ничего не нужно мне, продолжайте путь.
Он такой неведомый, словно в никуда.
Только отобедали, уж пора «туда».
Все земле отдадено, сколько было сил,
И никто нас, милая, будто не просил.
Я была красивою, шустрой, заводной,
Звонкой, говорливою, до работы злой.
А давно ли было мне столько же, мой свет,
Как тебе теперича, – те же двадцать лет…
Собран узел загодя, он лежит вон там.
Да не тратьтесь попусту, – здесь нужнее вам!
На могилке синие посади цветы,
Да не плачь, родимая, будешь там и ты.
Эта доля каждого, внучка, не минёт.
Хорошо, коль кто-нибудь в церкви помянет.
 

Банное причитание

 
Смою с плеча белого
Я свою тоску,
А с другого смою я
Злой постылый взгляд.
Волосы ромашковой
Сполосну водой,
Чтобы не цеплялася
Грусть-печаль за мной.
Веничком березовым
Тело разомну,
Окачу студеною
Ноженьки водой.
Утекайте, хвори, вы —
Да под банный пол,
Доброго здоровьица,
Дядька – домовой!
И тебе я кланяюсь,
Барыня моя,
Тёплая печурочка —
Глиняный бочок!
На крылечке клёновом
Отдохну чуть-чуть,
Выпью чаю чашечку
С мятою – травой.
Сто пудов с головушки,
Сто пудов забот
Смыто ключевой водой…
Вот бы мне взлететь,
Да пройти по облаку
Чистой, как заря,
С легким сердцем кланяясь
Солнцу в небесах…
 

Зной

 
Скрипучий локоть журавля,
Ведро, наполненное светом,
И в воздухе, до дна прогретом,
Не слышно трелей соловья.
Зной столько мошек наплодил,
Цветы осыпал у крылечка…
На воле, словно в русской печке, —
Идти куда-то нету сил…
Песчаный плёс озёрный тих,
Повисло солнце медным глазом,
Кузнечики, как по заказу,
Стрекочут каждый за двоих.
И чайки плавают вдали,
Качаясь вместе белой дымкой,
И тихо, словно под сурдинку,
Листва шуршит. А от земли
Толчками мощно, тяжело —
Тепло. И нет нигде спасенья
От раскаленного свеченья
И воду, кажется, зажгло…
 

Белый ветер

 
Белый ветер заплетает
Зимний сон веретеном,
Снег на вороте не тает
И скрипит под сапогом.
На крылечке белый ворох,
А колодец, как сугроб.
Окна все в пушистых шорах.
Подбородок нос и лоб
От мороза покраснели,
И, коленками звеня,
Я мечтаю о капелях,
Снег ногами бороня.
А морозные узоры,
Обрамившие стекло,
Словно ставенные створы,
За которыми – тепло.
Пальмы хрупкие кристаллов
Так блистают и горят,
Будто россыпью опалов
Утро вышило наряд.
 

«Гладью стежков звездопада…»

 
Гладью стежков звездопада
Август зашьёт небосвод,
В яблочной тяжести сада
Лунная проседь мелькнёт,
Высветит глянец фарфора
Долу поникших плодов,
Неповторимость узора
Веток и тёмных листов.
В шёпоте ночи бездонной
Мне утонуть не впервой,
В заводи млечности сонной
Встретить уют и покой.
Сердцем внимаю пространству,
Где в мимолётности лет
Нет суеты самозванства,
Алчной настырности нет.
Гладью стежков звездопада
Вышит ночной небосвод.
Мне и желаний не надо,
Пусть всё идёт, как идёт.
 

Над Неретвой

 
Пушистые заснеженные ветви
Над схваченной у берега рекой.
Ещё бежит, волнуется Неретва,
Свой ледяной предчувствуя покой.
 
 
Ужи уснули, змеи и лягушки,
Найдя в корнях от холода приют,
А на лесной белеющей опушке
Лишь ветры гнёзда из снежинок вьют.
 
 
Летит, летит сонливое пространство,
Миротворит простуженною мглой
Своё пустое призрачное царство
И воды речки в корке ледяной.
 

«Какая красота сквозит…»

 
Какая красота сквозит
Здесь, в этой скудости осенней,
Когда чащобы голой вид,
Как облик скромной девки сенной:
Не в золоте, не в жемчугах,
А всё же хороша собою,
Проста, негромка, и пропах
Её убор землёй родною.
Хоть растрепались волоса,
Есть свежесть в молодом дыханье,
И вьётся русая коса
Берёз в спокойном колыханье,
А елей яркий сарафан,
Да сосен гордое оплечье,
Скрывать не призваны изъян
Или нежданное увечье, —
Всё здесь в гармонии, в ладу
С самой собой и небосводом,
И отражается в пруду,
Как в зеркале, моя природа.
Лишь ленты быстрые дорог
Ложатся серым окоёмом
Вокруг её озябших ног,
Да мнут ковёр травы у дома…
 

Весна для Матвейки

 
Когда разливаются реки морями,
И тонут в воде заливные луга,
А люди снимаются с мест деревнями,
В стихии весенней предвидя врага,
 
 
Люблю предвкушение налитой почки,
Что, листик в коробочке клейкой храня,
Расселась, как нота, на веточке-строчке
И ветру кивает, что мчит, гомоня.
 
 
Ах, ветер, проказник, шальной недотрога,
Порывистый странник, повеса небес,
Ты мечешь солому из старого стога,
Дыханьем склоняя простуженный лес,
 
 
И будишь его своей песней негромкой…
Волнующим запахом свежей травы
Простор овеваешь и, весело скомкав,
Гоняешь клубки прошлогодней листвы.
 
 
Когда молодеет весною природа,
Волнующих соков приветствуя шум,
Люблю синеву моего небосвода
И ясность его оживающих дум.
 

Романс с дождём

 
Связующая нить меж небом и землёй,
Летящего дождя серебряная пряжа
Баюкает меня и в тишине ночной
Смывает с крыш домов вчерашний дым и сажу.
 
 
В шуршании его есть призрачный уют,
Своею пеленой он укрывает плотно
Деревья за окном и мой глухой закут,
И я его ноктюрн вновь слушаю охотно.
 
 
А если до утра продлится этот дождь,
Туманная заря меня будить не станет,
Напьётся досыта несеянная рожь,
И у меня в саду гвоздика не увянет.
 

Шарманщик

 
Крутит старый шарманщик,
Не спеша, рукоятку,
И танцует и вьётся,
И кричит балаган…
Этот добрый обманщик
Разложил по порядку
Судьбы мира. Смеётся,
Продолжая обман.
На плече примостилась
У него обезьянка,
Повторяет гримасы
Недалеких гуляк…
Что-то сильно продлилась,
Затянулась гулянка.
На небесной террасе
Крутит ручку чудак…
 

Крестильный крест

 
Крестила меня бабушка от папеньки тайком,
Но он на ленте крестик мой увидел над горшком.
Сорвал, оставив полосу на шее у меня,
И выбросил на улицу, не дожидаясь дня.
Искали крестик засветло, искали – не нашли,
Наверное, затоптанный, он утонул в пыли.
А жизнь отцу дочерняя осталась не видна,
Ах, жаль, он у меня один и жизнь моя одна, —
Нескладная, жестокая, в пол неба тёмный крест,
И сердцу о родителях грустить не надоест.
Оно несёт без устали толчками кровь – руду…
Аль не запнётся папино хотя бы раз в году?
Да нет, зачем печалиться, ведь бабка я сама
И у меня, как у него, седая голова.
Но чувствуют по-разному родные и, подчас,
Родня совсем не кровная сильнее любит нас.
Чужие любят бережней, когда не ждут наград,
Вот, правда, мне от этого труднее во сто крат.
Ах, если б только можно было что-то позабыть,
Крестильный крест водицею святою покропить!
 

Покаянный канон

 
В мягком свете лампад очертания храма,
Абрис арочных сводов течёт в небеса,
У распятия розы белеют упрямо
В полумраке, в пространстве дрожат голоса…
 
 
Покаянный Канон – средоточие сердца,
Поясные поклоны, молитва с колен,
И резная алтарная кажется дверца
Ходом в дальнюю даль посреди старых стен,
 
 
Что хранят православное наше богатство
Оберегом измученных страждущих душ:
Бескорыстное светлое давнее братство
В мире войн, бездуховности, алчности, нужд,
 
 
Назначаемых кем-то повинностью жизни
И ведущих сознанье в гордыню и ложь.
На всеобщей погибельной призрачной тризне
Угасает оно, как его не тревожь,
 
 
Растравляя мельканием сладких мечтаний,
Отвергая реальность природных вещей.
Не укрыться от Божьих карающих дланей
В ненадёжном пристанище смертных людей.
 
 
В мягком свете лампад очертания храма,
Абрис арочных сводов течёт в небеса…
 

Ангел

 
Фарфоровый ангел на ниточке
На полке висит над столом.
На платье бороздки, как вытачки,
Он чуден и грустен лицом.
 
 
Мой ангел исполнен молчания,
Его не смутить тишиной.
Крыла незаметно качание,
Он слова не молвит со мной.
 
 
Но взор его светел загадочный,
Он в будущее устремлён,
Мы с ним полосою посадочной
Избрали безбрежность времён.
 
 
Там дом для души моей ветреной,
Там смысл и надежда моя,
Ах, ангел, хранитель мой трепетный,
Свой взор обрати на меня!
 
 
Я мчу в этой жизни неистово,
Лишь искры теряю из глаз.
Тебя заверяю я письменно,
Что разум ещё не угас,
 
 
Что верю в своё воскресение
В конце неземного пути,
Иначе, зачем это жжение
В живой моей тёплой груди!
 

Весенняя плясовая

 
Цветы, цветы на подоконнике,
Цветы на крашеном полу,
Иконы в ряд на под иконнике
И лавка с вёдрами в углу.
 
 
От печки жар и пахнет творогом,
И у двери лежит кобель.
Хозяин мнёт рукою бороду,
А на дворе звенит капель.
 
 
Весна поёт в своём неистовстве,
И куры вышли погулять,
Окончив ледяное мытарство,
Земля готовится опять
 
 
Уйти в цветение безбрежное
Из зимних долгих холодов
И стать прекрасною и нежною,
Отринув снежный свой покров.
 
 
Бегу, и ноги разъезжаются
На глине, – скользко и смешно.
Сосульки с шумом отрываются,
А на душе моей грешно.
 
 
Шальная, ветреная вольница,
От солнца бьёт под сердце хмель,
Любовью мир в округе полнится,
Ручьём звенит лукавый Лель…
 

Алхимия жизни

 
Алхимия заветных слов,
Волшебный сгусток чувств сердечных,
Несоответствие полов,
Часы событий быстротечных —
Всё это платина любви,
Огонь неистовых желаний,
Что в тигле тела и в крови
Переплавляет жар лобзаний
В великий видимый итог —
Зародыш новой жизни мира,
И следующий вьёт виток
В живых вибрациях эфира…
 

Матерям Беслана

 
Я с вами, матери Беслана!
Ваш ад живёт в моей груди!
По крови нет родства, но странно,
Я будто слышу: «Погоди,
Остановись, взгляни на это,
Ты видишь, горе душу рвёт!»
И мне с другого края света
Ребёнок ручку подаёт.
Она худа, грязна, в ожогах…
Не плачет, молится дитя,
Что шло до смертного порога,
За чьи-то пакости платя.
Вы, президенты, генералы,
В благополучии своём
Поймёте ль, как дитя страдало,
Дитя, сгоревшее живьём?
И чей приказ исполнен слепо,
Кто груду обожжённых тел,
Как мусор, вывез так нелепо,
Чей властный умысел посмел
Скормить собакам плоть ребёнка?
В какое время мы живём?
Ты слышишь, воин, плачет тонко
Дитя, спалённое огнём?
Ты слышишь, Родина, стенанья
Сирот и вдовых матерей?
Тебе ещё нужны признанья
В циничной подлости твоей?
Я с вами, матери Беслана!
Я слышу безутешный стон…
Вас душат вражеского стана
Объятия со всех сторон.
Нигде ответа не найдёте,
Вас только матери поймут,
Чьи дети канули на взлёте
И к ним с приветом не придут.
И в мученической купели
Нас всех омоет, дайте срок,
Поскольку в сторону глядели,
Не видя в этом свой урок.
Урок… и школа. В классе первом
Учёба «задалась» вполне.
Чечня – височным билась нервом
Над школой в танковом огне.
Я с вами, матери Беслана!
Болит душа, покоя нет.
Для чести или для обмана
Мы все являемся на свет?
Когда свои стреляют в спину,
Когда свои стреляют в грудь,
То обращается в трясину
Страны, народ предавшей, путь.
 

«Я боюсь не успеть, не допеть…»

 
Я боюсь не успеть, не допеть,
Я боюсь не увидеть так много!
Но зато не дано мне скорбеть
У черты рокового порога.
Но зато я могу, не таясь,
Говорить то, что думаю. Боже,
Как о многом я раньше пеклась,
А теперь лишь живу и итожу.
А теперь лишь живу и дышу
В этой капле волшебного мира…
Ничего для себя не прошу,
Лишь бы пела недрёманно лира,
Лишь бы голос мой чисто звучал
Среди скрипок живого оркестра,
И зачётный был выставлен балл
За последнюю четверть семестра.
 

Белое

 
Я – женщина в белом из белого теста,
Из белых утопий, из белой печали.
Я – женщина века без дела, без места,
Без памяти боли остаться не чаю.
 
 
Не чаю остаться без запаха мысли,
Без запахов радости и карнавала,
Хотя, если честно, устала я бысти,
И думать о малом всё время устала.
 
 
Устала от чаяний этих без смысла,
Устала от дрожи, от боли устала,
Во рту от оскомины сухо и кисло,
А я ведь почти ничего не сказала…
 
 
Так хочется в даль унестись незаметно,
Оставив погоню свою за плечами,
Туда, где цветёт вековечное лето,
Где нет ни досады, ни белой печали…
 

Воздушный змей

 
Воздушный змей, висящий в вышине
Заплатой яркой на крахмальном небе,
Полощет свои крылья по весне —
Листок бумажный на бечёвке-стебле.
С катушкой мальчик носится под ним,
Не выпуская нить из цепких пальцев.
Летящему – бегущий господин,
Привязанный к небесному скитальцу.
Вот так и мы не в силах превозмочь,
Порой, своё земное тяготенье
И взмыть душой, порвав бечёвки, прочь,
Растаяв в синей полынье весенней…
Нас тянут книзу срочные дела,
Обязанности, вязкие сомненья,
Нам не дают в выси летать тела,
Хотя летать – такое наслажденье!
 

Христос воскресе!

 
Нора в скале, и снят с креста Христос.
Умащено безжизненное тело…
Кто правду в мир с любовию принёс,
Лежит во прахе страшно, онемело.
Мучения закончились Его.
Скорбит пространство, женщины застыли…
И Сына Саваофа Самого,
Как солнце, прячут в каменной могиле.
Не верят сами. Богочеловек
Завёрнут в холст. И всё? Пустынный ветер
Несёт песок уже который век
Крупицу за крупицей… месяц светел…
Лежит Варавва, получивший дар, —
Помилован, не спится от восторга.
И смотрят сверху звёздами Стожар
Глаза немые плачущего Бога.
Вокруг Пилата шевелится ночь,
Стоного и сторуко куролеся,
Но прокуратор сердится, – невмочь,
Его мельканье тел сегодня бесит.
Белеют пальцы… кубок полон… чем?
Как кровь вино, не яд ли в самом деле?
Да, мысли нынче заняты не тем.
Еврей… глаза его… вот так глядели…
Пустое… полно… умер… в добрый час…
Их много здесь, скитальцев и пророков…
Но вот огонь в светильниках погас,
Настало утро… никакого прока…
Ведь мир не рухнул… Лишь в ночной тиши
Вдали от зал парадных и святилищ
Христос свою погибель сокрушил
Надёжной самой из незримых силищ!
Из света – свет, из мысли – мысль… живёт,
Непостижимо вырвавшись из тлена!
Лишь илитон на камне… Где же Тот,
Кого кувуклии хранили стены?
Варавва тёр глаза и прозревал,
И был уже не вором, не злодеем:
Песчинкой был, но человеком стал.
Ужель и мы когда-нибудь сумеем?
 

Москва 2008 год