Текст книги "Дом будущего. Под Берлинской стеной и обратно"

– Он акробат.

Остальные из-за такой задержки начали нервничать еще сильнее. Кое-кто поглядывал на женщину враждебно. Она приблизилась и дрожащими руками подняла ребенка. Ричард крепко ухватил его за шиворот, прижал к себе и так, с одной свободной рукой, поднялся по металлической лестнице.

Он вынырнул из тоннеля с младенцем на руках и вручил его Еве.

– Я сделала тебе ребеночка? – лукаво осведомилась она.

Ричард почувствовал, как у него вспыхнули уши, и поспешно отвернулся, чтобы вместе с Харди и Джеком поднять первую пассажирку.

Качели, в итоге, потребовались только троим – пожилой паре и матери младенца, которая вся тряслась, но справилась с вентиляционной шахтой на редкость оперативно.

Женщина, страдавшая клаустрофобией, залезла сама – у нее тоже была сильная мотивация поскорее попасть в подвал. Лишь наверху у нее случилась разрядка – слезы, бурное изъявление благодарности, истерические попытки прикурить. В конце концов Ева едва ли не силой влила в нее два больших глотка виски и вручила крепкую сигарету – уже зажженную. Женщина глубоко затянулась, закашлялась и только после этого затихла.

Когда все оказались наверху, Дитрих свернул лестницу и задраил люк, для верности заложив его крепкой доской. Ричард обошел пассажиров и раздал первым пяти испачканные в краске комбинезоны.

Он выбрал тех, у кого нервы были покрепче, – именно им предстояло снимать с себя костюмы в тесной машине и дожидаться остальных, гадая, смотрят ли во двор пограничники. Самим беглецам сейчас ничего не угрожало, но их близкие могли оказаться под ударом. Обычно, если властям удавалось подтвердить факт побега конкретного человека, его родные теряли работу или даже попадали в тюрьму.

Снаружи уже стемнело, и Джек зажег свет в окнах, выходивших на вышку. Двор они не освещали – наоборот, создавали визуальный барьер. Все фокусники знали, что так можно спрятать что угодно. Кроме того, по просьбе Ричарда, один из пассажиров, одетый в комбинезон, остановился у лесов и закурил. Если бы кто-то из солдат посмотрел на здание театра через бинокль, то решил бы, что рабочие задержались допоздна и заканчивают то, что не успели доделать.

Другие беглецы тем временем перенесли в фургон строительные носилки с ребенком, с головой укрытым мешковиной. В машине все быстро переоделись, вытащили малыша и побросали в носилки свои костюмы. Харди, выполнявший роль водителя, вылез из кабины, взял их подмышку вместе с ворохом комбинезонов и как ни в чем не бывало унес в подвал.

При свете дня, конечно, все это было бы чуть более рискованно: по некоторым «малярам» было заметно, что они неожиданно прибавили лет по двадцать. Пожилая чета, утомленная опасным переходом, едва осилила восемнадцать высоких ступеней, отделявших их от поверхности. Но Ричард знал, что в темноте все это было не важно.

Когда все наконец залезли в фургон, стало ясно, что для шестнадцати человек он маловат: пассажиры сидели буквально друг у друга на голове. Но все были целы и вполне довольны – если не считать младенца, который проснулся от того, что его передавали с рук на руки, и недовольно захныкал.

– Так, поехали, поехали! – поторопил их Ричард. Он боялся, что детский плач привлечет внимание солдат.

Он захлопнул задние двери, и Харди завел мотор. Ева уже открыла для него ворота. Ричард знал, что перед этим она осмотрела улицу и сумрачный пустырь, прилегавший к их Бернбург-штрассе и простиравшийся до самой границы обитаемых западных территорий. Им были не нужны случайные свидетели.

Фургон дрогнул и поехал, тяжело подскочив на бугре, – асфальт во дворе был разбит. Даже в темноте видны были разномастные заплатки, украшавшие его, – напоминание о том, как сильно пострадала эта часть города.

Ричард двинулся вслед за машиной и остановился в подворотне рядом с Евой. Она не стала запирать ворота и просто стояла, прислонившись к стене.

– Ты в порядке? – спросил он.

Ева пожала плечами, потом отозвалась:

– Ты в следующий раз сам их поведешь?

– Нет, милая. У меня же нет паспорта ФРГ.

– Точно, забыла, – с облегчением пробормотала она.

Ричард был иностранным гражданином, и когда он проходил границу, в паспорт ставили штамп – при въезде и при выезде. Если бы однажды среди них обнаружился непарный, наверняка пришлось бы идти на допрос.

Он знал, что Ева боится. Ей не нравилось, что он носит за поясом, как она выражалась, «чертов пистолет», лазает под Стену и таскает при себе отмычки. На улице Ева то и дело оглядывалась украдкой, выискивая агентов, а пару дней назад Ричард застал ее за ощупыванием стены в их спальне. На вопрос о том, что она ищет, последовал ответ: «Жучки».

– Пойдем назад? – предложил Ричард.

Она только покачала головой.

На пустыри Потсдамер Платц уже опустилась ночь, и теперь казалось, будто они вдвоем очутились у кромки темного залива – пустоты, которая плескалась между их полоской фонарей – и противоположной. Ричард подумал, что раньше, когда здесь еще стоял остов «Фатерланда», это впечатление было сильнее. Слепо вперившись в пространство за Стеной, игнорируя лежавшую за ней зону смерти, эта руина-корабль вечно отчаливала от берегов Западного Берлина, чтобы уплыть назад, в потерянное будущее.

И в конце концов она действительно уплыла.

– Я понимаю, что бросить мы не можем, – вдруг сказала Ева, и Ричард невольно вздрогнул.

– Нет.

– Но мне страшно.

Он потрепал ее по спине.

– Все будет нормально.

Они вернулись в театр через черный ход, собрали вещи и все проверили. Костюмы маляров были на месте до последней косынки, однако у земляного хода Ева обнаружила пуговицу – большую и блестящую. Найди кто-нибудь такую в заброшенной колее – точно поднялся бы шум. Во-первых, пуговица была очень заметной. А, во-вторых, ее явно выпустили в семидесятых. Все станции-призраки представляли собой временные капсулы, где вечно было тринадцатое августа шестьдесят первого года и ни минутой позже. Современные предметы могли попасть туда только с беглецами.

– Ну что с ними делать! – воскликнула Ева. – В прошлый раз я нашла перчатку, а теперь это! Кто-нибудь из них когда-нибудь будет думать головой?

– Не кипятись, – попросил Ричард.

– Отстань!

Он заметил, что Ева обиделась. Она выглядела уставшей и была на взводе. Джек, который знал, что бывает, если маленький босс рассердится, молча отступил в соседнюю комнату, не желая иметь с ней дела.

– Может, погуляем? – предложил Ричард.

Ева надула губы, но, подумав, неожиданно ответила:

– Давай!

Они накинули куртки и вышли в ночь, со всех сторон обступившую Потсдамер Платц. Фонари чуть помаргивали на ветру, но освещали лишь проезжую часть и тротуар с краю. Остальное терялось во мраке.

На их улице было всего два здания – старый театр и еще один дом, устоявший во время бомбежек. Раньше там располагалась контора, потом – магазин. Но теперь внутри не было людей – только над одним из окон торчала голова Меркурия, бога торговли. Своими каменными глазами она неотрывно глядела на призрачный пыльный след, оставшийся на земле от «Фатерланда».

Поравнявшись с Меркурием, Ева достала сигарету и закурила.

– Помнишь, как мы нашли ноты? – спросил у нее Ричард.

Ева кивнула. В свой первый день в Берлине, случайно оказавшись на Потсдамер Платц из-за того, что Ричард не туда свернул на перекрестке, они не нашли ничего лучше, как забраться в разрушенный «Фатерланд». Внизу, конечно, все было в ужасном состоянии – раскрошенный бетон, битое стекло, какие-то куски и обрывки. Но на третьем этаже обнаружилось нечто особенное – нетронутый ни временем, ни голубями внутренний зал одного из кафе. Там был хрусталь и скатерти, а на буфете лежала стопка нот. Сперва возникло впечатление, что люди просто вышли на секундочку посмотреть салют или закат, – но посуду покрывал толстый слой пыли, а ноты пожелтели и высохли. Края их, казалось, готовы были рассыпаться, словно крыло мумифицированной бабочки.

– Как машина времени, – пробормотала Ева.

– Потому мне и нравится здесь.

– И мне… – отозвалась она.

Еще несколько операций прошли без сучка без задоринки – с перерывами, чтобы не слишком искушать судьбу. Давно миновало Рождество, наступила зима – мокрая, ветреная и темная, как всегда бывает в Берлине.

Ричард только диву давался, насколько хорошо все получалось. Их с Евой представления, одновременно служившие отдушиной и прикрытием, пользовались успехом. И хотя театр с изрядной настойчивостью посещали «Штази», до сих пор на востоке не был арестован ни один курьер – не говоря уж о пассажирах.

Он, конечно, с самого начала намеревался создать не просто подземный ход на одну ночь – Ричард хотел проделать дыру в Стене, организовать маршрут. В Доме будущего давно не было до такой степени дерзких проектов. В начале шестидесятых, когда Стену только построили, все происходило очень хаотично. В среду организаторов регулярно внедрялись агенты, курьерские задания поручали случайным людям, а число пассажиров могло прямо накануне операции вырасти на десять человек просто потому, что кто-то сообщил друзьям о своем побеге, и те решили присоединиться. В то время было много арестов и смертей.

Однако теперь этот мир стал другим. Власти ГДР несколько расслабились после появления Стены четвертого поколения – бетонного монстра, окончательно изуродовавшего и без того не слишком привлекательный городской пейзаж. С внешней стороны она была высокой и абсолютно гладкой – с толстой, словно удав, стальной трубой на верхушке, чтобы сложнее было цепляться. Хотя цепляться за Стену теперь было некому: полоса смерти перед ней отпугивала людей. Там было полно садистских ловушек – вроде стальных шипов, протыкавших человеческую ступню насквозь прямо через подошву ботинка.

Сама пограничная служба на этом фоне сдала позиции. Как и прежде, в ней зачастую служили самые обычные люди. Одни попадали туда по распределению из армии, другие хотели стать учителями или получить другую общественно полезную профессию и ради этого «мотали срок» в погранвойсках. Но многим солдатам на самом деле совсем не нравилось по восемь, а то и по двенадцать часов торчать в бетонных коробках на вершине сторожевых башен – промерзая до костей зимой и страдая от жары летом. Армии не хватало денег, и в итоге в строгом распорядке возникали дыры – совершенно не предусмотренные интересами госбезопасности и потому тщательно скрываемые от начальства. Это, по понятным причинам, делало их только шире.

Обитатели вышки, конечно, не подозревали, что Ричард тоже за ними наблюдал. Из окон гримерки он видел, когда они сменяются, какое оружие при себе носят и даже чем питаются. В обед солдаты обычно жевали тощие бутерброды, запивая их кофе из термоса – разумеется, собственным, а не казенным. Лишь время от времени им перепадала какая-нибудь особенная еда: например, апельсины, привезенные в ГДР с Кубы.

Бывали и более интимные моменты. Однажды, забравшись на крышу «Фатерланда», Ричард увидел, как один из пограничников спустился к подножию башни, огляделся и воровато расстегнул ширинку. Одной рукой он все время держался за стену, чтобы формально не покидать пост. Такое поведение можно было понять: если на посту человек хотел сбегать в туалет, ему приходилось по телефону вызывать машину со сменщиком. Время было строго ограничено, на полосе возникала никому не нужная суета, и в результате все старались избегать этой процедуры. Когда погода была плохая, и спускаться не хотелось, в ход шли даже бойницы.

Кому понравилась бы подобная жизнь? Ричард прекрасно понимал, почему на посту всегда должны были находиться двое – оставшийся без присмотра пограничник мог дезертировать. Стена, которую они охраняли, была тюремной решеткой и для них самих. Под землей, на станциях-призраках, открытых для жителей Западного Берлина, но закрытых для людей из Восточного, солдат-наблюдателей даже запирали снаружи, как в камере. Целыми днями они сидели там, сквозь узкое окошко глядя на проходящие поезда. Пассажиры то и дело бросали в них что-нибудь: кто-то – банановые шкурки, а кто-то – сигареты.

В итоге граница не то чтобы стала транспарентной, но во многом держалась на страхе. Принимая это во внимание, можно было на что-то рассчитывать. Но, разумеется, не бесконечно.

Ричард обычно назначал встречи курьерам в баре «Фемина» на Винтерфельдплатц. Это было космополитичное злачное местечко, где собирались бедные художники и феминистки, скучающие арабские мальчики и сутенеры. Двери в любую погоду стояли нараспашку, окна, если не считать пары полумертвых пальм на подоконнике, просматривались насквозь, но уровень приватности все равно зашкаливал. В «Фемине» всегда было людно и темно от сигаретного дыма. Даже если бы туда пришел потусоваться Джон Леннон, его бы никто не заметил.

Тем не менее, в своем собственном обличье Ричард тут никогда не появлялся, предпочитая сохранять инкогнито за счет костюма и грима. На них уходила куча времени, но дело стоило того.

Как всегда, когда пришла пора собираться, за окнами уже стемнело. Он открыл шкаф и долго стоял перед ним, выбирая наряд. Потом засунул руку куда-то в глубины рукавов, воротов и вешалок и выудил платье – темно-синее, с искрой. Оно было очень узким и решительно ничего не скрывало. Впрочем, Ричард только того и добивался.

Он натянул прозрачные черные колготки, втиснулся в платье и надел туфли. Затем вновь открыл шкаф и оглядел себя в зеркале. Пока все выглядело довольно глупо – взъерошенная мужская голова была посажена на грациозное плоское тело, затянутое в темную ткань.

– Мужик в юбке! – обругал свое отражение Ричард.

Он уселся перед туалетным столиком, зачесал волосы назад и надел сеточку – полупрозрачную, будто сделанную из рыболовной лески. Потом открыл свою коробку с косметикой, чтобы достать пудреницу. Ее почему-то не оказалось на месте – должно быть, осталась в театре.

– Ева! – позвал Ричард. – Ты не подойдешь ко мне?

Послышались тихие шаги, и в дверях возникла Ева, облаченная в халат. Волосы у нее были мокрые.

– Не ходи босая, ты простынешь.

Она улыбнулась.

– Ты меня за этим позвал?

– Не за этим. У тебя есть пудра?

– Есть, – откликнулась Ева и подошла.

Она выдвинула ящик туалетного столика, вытащила две пудреницы и открыла их.

– Выбирай. Какой ты неотразимый в этом камуфляже…

Ричард закрыл обе пудреницы вместе с ладошками Евы, потянул ее к себе и поцеловал.

– Можно с тобой сегодня? – спросила она.

– Хочешь со мной?

– Хочу.

Он вздохнул. В этом баре Еву знали только как Еву, она никогда не приходила в гриме. Но, конечно, всегда наряжалась.

– Можно.

Он закончил краситься как раз, когда Ева уложила волосы и принялась выбирать одежду.

– Красное, – посоветовал Ричард.

– Не многовато ли контраста?

– В самый раз.

Ева еще колебалась. Ее красное вечернее платье было довольно тонким, хоть у него имелись рукава и воротник-стойка.

– Можно оставить сверху твое зимнее пальто, – предложил Ричард. – На плечах.

– Нет, оно же провоняет сигаретным дымом!

– Мы потом повесим его проветриться на балконе, и ты ничего не почувствуешь.

– Еще как почувствую. Но, ладно, уговорил, – сдалась Ева.

Ричард вновь повернулся к зеркалу, потому что забыл нарисовать себе родинку. Теперь оттуда на него смотрел вовсе не Ричард, а Тинторетто – травести из манчестерских предместий. Именно под этим именем его знали в «Фемине».

У Тинторетто была биография и друзья – вымышленные, разумеется. Ричард старался не злоупотреблять этим персонажем, хотя маленькие спектакли с его участием неизменно доставляли ему огромное удовольствие. Тинторетто появлялся в баре, только если нужно было встретиться с курьером или с кем-то переговорить. С теми же целями туда вместо него иногда ходили и другие люди из Дома будущего, но Ричард, конечно, предпочитал, по большей части, все делать сам.

Они с Евой прибыли как раз вовремя – народу было много. «Фемина», как и приличествовало главным «тусовочным» местам Западного Берлина, открывалась вечером и работала до рассвета. Последние клиенты уходили в четыре, а то и в пять утра, но если вечеринка была большой, веселье продолжалось до завтрака. На Винтерфельдплатц, где работал рынок, к этому моменту уже подтягивались не только торговцы, но и первые покупатели.

Ричард-Тинторетто, облаченный в свое длинное платье и меховое манто, выбрался из такси и подал руку Еве. Затем, громко цокая каблуками, они прошествовали к бару.

В дверях уже ждала Орланда – хозяйка заведения, обычно встречавшая гостей по пятницам. Эта маленькая худая брюнетка, казалось, излучала ощущение власти – хотя, встретив ее на улице, вы ни за что бы не угадали, какой бизнес она ведет. Орланда с легкостью могла бы управлять каким-нибудь либеральным университетом или держать продюсерское агентство. Ричард знал, что «Фемина» буквально уничтожает ее деньги, но женщина не отступалась.

– Тинторетто, дорогой! Ева! – она сердечно пожала руку сперва его спутнице, потом ему самому. – Давно вас не видела!

– Как дела, милая? – осклабился Ричард.

– Прекрасно, как ты?

– Уезжал в Манчестер, – соврал он. – К бабушке Джун.

У него, разумеется, не было никакой бабушки Джун.

– Пропустил представление этого фантастического парня из Америки?

Ричард похолодел.

– Он из Англии, – невозмутимо поправила ее Ева.

– Боже, прости меня! Из Англии, конечно! Ты же с ним работаешь?

– Ага.

– Нет, не пропустил, – встрял Ричард. – Я как раз застал премьеру.

– А я пропустила… – пожаловалась Орланда.

Они отошли, и Ева прошептала:

– Что это было?

– Не знаю.

Орланда больше на них не смотрела – занялась другими гостями. Некоторое время Ричард наблюдал за ней, но женщина, казалось, уже забыла об этом разговоре – не искала их взглядом в толпе, не пыталась понять, вместе они держатся или порознь. Ева тем не менее на всякий случай отошла в сторону и заговорила с другим травести – на этот раз уже настоящим. Краем глаза она тоже следила за хозяйкой клуба.

Ричард стал пробираться сквозь толпу в поисках своего курьера. Ганс должен был ждать его в «Фемине» с половины седьмого, однако Ричард никогда не приходил на эти встречи вовремя – чтобы никто не подумал, будто он посещает заведение только ради них.

Парень обнаружился в глубине заведения – он самозабвенно рубился с приятелем в настольный хоккей. Под столом уже стояло два пустых стакана из-под пива – значит, Ганс пришел даже раньше времени. Ричарда это насторожило.

Он заказал коктейль – наименее противный из всего, что предлагал клуб, – и облокотился на стойку. Курьер его явно заметил, но виду не подавал. Впрочем, не заметить Ричарда в его, как выражалась Ева, «феерических шмотках», было сложно. Травести из Западного Берлина обычно одевались по полной программе – накладная грудь, утягивающее белье. В итоге выглядели они, как клоуны. Ричард плевал на эти правила: ему не хотелось изображать женщину. Ежу было понятно, кем он родился на свет; в конечном итоге, это был просто маскарад.

Закончив партию, Ганс подошел, на ходу вытягивая из кармана пачку сигарет.

– Как сам? – спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – А я на днях зуб сломал, представляешь…

Это был пароль, и у Ричарда душа ушла в пятки. Сломанный зуб означал, что кого-то из пассажиров арестовали.

– Я знаю хорошую практику, – отозвался он. – На Франкопер Штрассе. Тут, в городе.

В Западном Берлине не было никакой Франкопер Штрассе – ее название выдумали специально на случай «зуба».

– Спасибо, – ответил Ганс. – У меня есть знакомый доктор, Алвин Шольц.

Ричард только покивал, стараясь, чтобы лицо оставалось безучастным. Всех пассажиров из каждой группы он запоминал поименно. Алвин, чья настоящая фамилия была другой, собирался бежать к своей девушке Бригитте. Родственников по ту сторону Стены у него не осталось, зато был маленький сын – трехлетний мальчик, так и не успевший узнать отца. Теперь такой шанс мог представиться ему очень нескоро.

– Будешь удалять? – спросил Ричард.

– Что?

– Зуб.

Это уже была импровизация, но Ганс все понял правильно. Он затушил сигарету и покачал головой.

– Нет. Попробую полечить.

– Удачи, – пробормотал Ричард.

– И тебе.

Курьер вернулся к своему хоккею, а Ричард попросил виски и устроился на высоком деревянном стуле, раздумывая. Теперь его, очевидно, ждала самая рискованная операция из всех. Алвин, по слухам, был хорошим малым, честным и рассудительным, но Ричард не знал, что он станет делать под давлением. У «Штази» были длинные руки, а язык – еще длиннее. Они вполне могли пригрозить, что достанут Бригитту даже на западе, а мальчика отправят в детский дом. Верить им или нет – это уже следовало решать Алвину.

– Эй, крошка… – вдруг услышал Ричард.

Он тяжело вздохнул, поправил манто, а потом медленно развернулся и спросил своим низким грудным голосом:

– Да?

– О, Господи! – отшатнулся от него говоривший – парень лет двадцати. Очевидно, он впервые пришел в «Фемину» и пока не был знаком с местной публикой. Вокруг засмеялись – к Тинторетто из-за его хрупкого телосложения уже не раз по незнанию «подкатывали» молодые люди.

Парня как ветром сдуло, а Ричард закурил и пожаловался:

– И вот так всегда!

Он ждал, когда на горизонте появится Ева. Минут через десять после того, как Ричард начинал искать курьера, она обычно проверяла, как идут дела. Их взгляды встретились на секунду, и Ева помрачнела.

Она тут же растворилась в толпе, и Ричард невольно вздрогнул. Он всегда поражался, как Еве это удается, хотя сам всему ее научил.

Выждав положенную четверть часа, он слез со стула и направился к выходу. По пути пришлось расцеловаться с Орландой. Ричард получил от нее наставление не напиваться в хлам и комплимент относительно платья, а после вышел на свежий воздух, не спеша обогнул площадь и нырнул в один из переулков.

Было холодно, и он мигом замерз в своем одеянии. Спящий город казался пустынным, но, вновь завернув за угол, Ричард прислонился к стене и осторожно выглянул, проверяя, не идет ли кто за ним. Выходя из «Фемины», он всегда так делал, хотя неизменно выбирал новый маршрут.

Все оказалось чисто. Он постоял еще немного в тени, прислушиваясь – Ева должна была подобрать его на автомобиле, припаркованном неподалеку. Ричард держал его здесь для встреч с курьерами.

Он уже начал нервничать, как вдруг послышался звук двигателя. Невдалеке показалась машина, и Ричард с облегчением увидел знакомые фары. Он шагнул к краю тротуара, в пятно света от фонаря, и автомобиль с визгом затормозил.

За рулем Ричард увидел бледную Еву.

– Напугал меня, балбес! – воскликнула она, когда он открыл дверь.

– Напугал тебя? – с улыбкой переспросил Ричард.

– Тебя не было видно!

– Хм-м… – он сел в машину, постаравшись сделать это поизящнее. Ричард буквально кожей чувствовал, как Ева смотрит на него.

– Это платье… – услышал он.

– Да?

Ева взяла его за подбородок.

– Это платье, – сказала она, – отвлекает меня от важных дел.

Ричард хотел сделать вид, что все отменилось. Он предполагал, что за театром теперь уж точно установили слежку, и потому строго-настрого запретил Дитриху, Джеку и Харди там появляться. А вот артисты приходили на репетиции как обычно, хотя Ева тщательно следила за тем, чтобы никто из них не интересовался подвалами.

Лишь накануне эвакуации ребята должны были приехать на место под прикрытием. Затею с малярами решено было бросить, однако Ричард раздобыл для Харди и Дитриха верхнюю одежду двоих артистов.

– Униформа номер восемь – что украли, то и носим, – пошутил он.

– А третий комплект? – засомневалась Ева.

– Третий комплект – мое пальто.

Она изумленно посмотрела на него. Ричард достал из кармана новенький, с иголочки, британский паспорт и положил на стол перед ней.

– Что это? – спросила Ева, листая документ. – «Манфред Бентли».

– Документы на Тинторетто.

– Ты сделал на него документы?

– Конечно.

– Может, у тебя еще и бабушка Джун есть?

– Бабушки нет.

– Уверен?

– Абсолютно.

– Тогда одевайся, – только и сказала Ева.

По какой-то таинственной причине на этот раз она не стала возражать.

Облегающее платье пришлось оставить дома – оно было слишком вызывающим. Ричард чуть накрасился, облачился в брючный костюм, а на голову приладил парик – скорее мужской, чем женский, но все равно весьма пышный. Пистолет он спрятал в стенке своей дорожной сумки.

– С ума сошел, – покачала головой Ева.

Они простились в прихожей – Ричард взял свою «курьерскую» машину, стоявшую неподалеку, а Ева, выждав немного, направилась к метро, чтобы поехать в театр.

Он еще ни разу не проходил границу в облике Тинторетто, но теперь выбора не осталось – этот персонаж был самым «незасвеченным». Учитывая арест Алвина, любого другого человека, вовлеченного в их маленькую авантюру, могли задержать сразу же, при попытке въезда.

Когда подошла очередь, Ричард встал перед будкой, где сидел пограничник, и просунул в щель под стеклом свои документы. Парень полистал его паспорт, потом с сомнением спросил:

– Пол?

На фото в паспорте Ричард-Тинторетто был снят в том же самом парике. Более того – этот цвет волос он указал на второй странице, где находилось описание внешности. И все же его облик, естественно, вызывал вопросы.

– Мужской, – лениво ответил Ричард. Сейчас он старался не быть манерным.

Пограничник откашлялся.

– Ваш род занятий?

– Я работаю моделью. Там написано.

– Моделью чего?

– Преимущественно, шляп.

Юноша помедлил. Он не был уверен, стоит ли впускать на территорию страны такой сомнительный социальный элемент.

– Цель поездки у вас какая?

– Туристическая.

– А конкретно?

– Меня интересует Музейный остров, – ответил Ричард. – Это важно?

Собеседник только зыркнул на него и ничего не сказал.

Зелено-красный штамп ГДР в паспорт ему все-таки поставили, но вещи Ричарда были подвергнуты тщательному досмотру. Из сумки все вынули, разложили на столе, пролистали путеводитель в поисках запрещенных материалов, вытряхнули пачку с сигаретами. А вот саму сумку, к счастью, никто ощупывать не стал – она была из крокодиловой кожи и даже на вид казалась тяжелой.

Не найдя к чему придраться, его отпустили. Вновь попав на свежий воздух, Ричард сразу закурил – хотел сделать вид, что разнервничался с непривычки. В конце концов, все нервничали на таможне. Какое-то другое поведение после такого тщательного досмотра могло вызвать подозрения у тех, кто наблюдал за посетителями через видеокамеры.

До вечера еще было далеко, так что он действительно направился на Музейный остров, а после – в универмаг. Ввозить в страну западные марки не разрешалось – их следовало менять на местные деньги на границе. Но кое-какие средства у него с собой были, и их хватило на дешевую куртку и бесформенные рабочие штаны. Сложив эти вещи в свою крокодиловую сумку под изумленными взглядами продавщиц, Ричард опять сел на метро и доехал до вокзала «Берлин-Восточный». Там он зашел в туалет, закрылся в кабинке и принялся переодеваться.

Первым делом он энергично стер с губ помаду – словно шлюха, которой опостылела ее работа. Парик отправился в карман куртки – прощаться с ним Ричард не хотел. Но костюм вместе с крокодиловой сумкой он решил бросить. По меркам Восточной Германии эти предметы были не просто дорогими – они считались недостижимой роскошью. Любой нашедший их обрадовался бы безмерно. Ричарду было все равно, кем окажется этот человек.

Он выпотрошил сумку, засунул пистолет за пояс, а сигареты с паспортом – в карман. Путеводитель так и остался внутри, к нему же присоединилась одежда. Закончив, Ричард вышел из кабинки, умылся и оглядел себя в зеркале. Теперь оттуда на него смотрел совершенно другой человек.

– Фрик, – сказал он своему отражению. Затем запихнул сумку в мусорку и выскользнул из туалета.

Ричард направился к кладбищу на Шоссештрассе, недалеко от Стены. Оно было очень старым и больше напоминало парк: здесь росли высокие раскидистые деревья, которые горожане не тронули, даже когда ради дров вырубили Тиргартен. Многие надгробья пережили войну и успели хорошенько зарасти – кое-где из-за стеблей плюща даже зимой не было видно надписей. В теплое время года на камнях благоденствовали лишайники, а в проходах между плитами бушевали зеленые растения – вьюнки и розы, папоротники и сорняки. Сейчас такого великолепия, конечно, не было, но место все равно казалось фантастическим. Ричарда всегда поражала царившая здесь атмосфера: словно ни разделения, ни войны – ничего никогда не происходило.

Он прошел подальше, петляя между надгробьями, обогнул высокий склеп, уселся на каменную скамейку под большим кленом и прислушался. Щебетали воробьи, из школьного двора неподалеку слышались детские крики. Где-то высоко в небесах летел самолет. Ричард посидел немного, дожидаясь звука шагов или хотя бы шороха, но на кладбище никого не было, кроме него. Тогда он закурил и словно бы случайно выронил спички.

Нагнувшись за ними, Ричард принялся раскапывать песок под скамейкой. Он оказался мягким, и очень скоро пальцы нащупали то, что было нужно, – ключи от машины. Ричард поднял их вместе с коробком, торопливо запихнул в карман и двинулся ко второму выходу.

Переулок казался пустынным. Выждав немного, Ричард прошелся вдоль припаркованных машин и заглянул в каждую, но водителей не обнаружилось. Тогда он вернулся к стоявшему поодаль зеленому фургону, всунул ключ в замок, открыл дверь и быстро залез внутрь.

На секунду показалось, что кто-то прячется позади, в кузове. Ричард выхватил пистолет и всунулся в проем между сидениями, но там было пусто – только на полу лежала старая доска.

– Блин, мать твою… – прошипел он и завел мотор.

Чувство страха немного отступило. Ричард вырулил в переулок и поехал вперед.

Часы показывали половину пятого. Он покружил по городу, чтобы проверить, нет ли позади хвоста, но не заметил ничего подозрительного. Это означало, что пора собирать пассажиров.

В этот раз группа была небольшой, хотя ситуацию это не облегчало. Ричард боялся, что в одном из условленных мест его будут поджидать «Штази», но понимал, что лучше организованно посадить людей на метро, чем торчать на станции с краденым ключом и дожидаться, не приедет ли на поезде группа задержания.

Он свернул в Пренцлауэр-Берг – к первой остановке. Этот район был мрачным, словно только после бомбежки. С соседним Веддингом в Западном Берлине его соединял массивный мост, перекинутый через железную дорогу – горбатый и черный, как скелет динозавра, по недосмотру природы оставшийся лежать на поверхности земли. Когда-то пройти его можно было за пять минут, но теперь прямо на мосту располагался пограничный пункт, а дальше лежали противотанковые ежи. Станция внизу, разумеется, не работала.

Ричард помнил, что в самом начале, когда Стену только построили, в этом месте разыгралась трагедия – девятнадцатилетний Ганс-Дитер Веса, служивший в транспортной полиции, перелез через ограждение и попытался бежать на запад. Коллега на год младше убил его дюжиной выстрелов с платформы, хотя юноша уже находился на другой стороне. Ричард помнил его фотоснимок – совиные глаза и строгое детское лицо. Железный крест с колючей проволокой, установленный на месте гибели Весы, всегда было видно из поездов.