Читать книгу "Котенька и Никулишна"

«Муррр?!» – спросил котенька. И его услышали. «Мур-мяууу!» – ответила кошка, и грациозно прошлась по подоконнику. Солнечный луч скользнул по ее гладкой шкурке и заиграл всеми цветами радуги на золотой цепочке, что украшала дивную длинную кошкину шею.

Котенька с юношеским любопытством разглядывал красотку. «Интересно, как ей живется без… одежды?», – подумал котенька, и красиво сел под кустом, чтобы кошка могла рассмотреть его грудь колесом и морду крысолова. А еще у него была симпатичная полосатая шуба! Все это голая кошка, конечно, увидела, оценила, но не могла удержаться, чтоб не усмехнуться, мол, мал еще!

Кошка потянулась, выгнув спинку, а потом села и лениво почесала длинной лапой за ухом. Котенька принюхался, и чуть не упал в обморок: ах, какой сладкий запах! «Кензо», – доверительно шепнула сквозь сетку кошка. – Это духи такие! Хозяйка мне каждый день за уши прыскает! Щекотно! Зато потом очень вкусно пахнет! Тебе нравится?»

Котенька только кивнул. У него не было слов…

А кошка подмигнула ему, толкнула носом оконную раму, вышла в щель и спрыгнула с подоконника вниз. Поиграла с ним, как с мышкой. Так, как зрелая дама, заметив влюбленного в нее подростка, не может не подразнить его.

«Кензо… Что есть это Кензо?!» – думал котенька, вспоминая лысую кошку, которая снизошла до разговора с ним. С ним! С малолеткой, которого соседские коты серьезно не воспринимали, и брезгливо фыркали, завидев издалека. А лысая кошка доверила ему женскую тайну под названием Кензо!

Но это все был милый кошачий треп: встретились, поболтали, разбежались. А серые подвальные твари общались по-другому: они так заботились о сохранении семьи, что стоило кому-то из собратьев пасть смертью храбрых от какой-то дряни, насыпанной по углам щедрой рукой хозяина, как весть об этом мгновенно облетала окрестности. И после этого ядовитые кучки обходили дальней дорогой не только взрослые крысы, но и крысиные неразумные детки! А про местных котов они знали все тайны! Даже такие, о которых сами коты предпочитали помалкивать в тряпочку. А что им делать оставалось?! Далеко не каждый Васька носит солидное звание «крысолов» и способен отомстить грызунам за сплетни. С этим даром надо родиться, как это случилось с котенькой.

Каждодневные тренировки и изучение поведения противника принесли свои плоды, и солнечным сентябрьским утром котенька добыл первую крысу. Он нес ее гордо, и немного переживал о том, что по дороге ему не встретились ни соседские кошки, ни спесивый кот, который частенько наблюдал за ним в дырочку забора. Не видела его триумфа Никулишна, и ее троюродный родственник с его женой. Да что там! Даже Варька не болталась во дворе, и не поздравила его с победой.

Конечно, вся эта родня, кроме Никулишны, котеньке была по большому счету, как говорят Варька и ее мама Вероника, «по барабану»! Куда приятней ему было бы внимание лысой кошки. Но красавица жила далеко, да и вообще – большой вопрос, – как она относится к подвальной живности. Поэтому, придется довольствоваться тем, что есть. «Пусть Никулишна шмякает себя по коленкам и причитает, какой котенька молодец, а невестка ейна пусть повизгивает и на стул карабкается», – думал котенька словами своей любимой бабушки Анны – «шмякает», «ейна», – неся домой свою добычу.

Но никто не причитал, и по коленкам себя не хлопал, и не повизгивал никто, забираясь на стул. Не было никого в доме. И дверь входная была заперта, и тряпка, которая для чистоты всегда лежала у порога, расправленная ровным квадратиком, почему-то висела на нижней перекладинке перил. И эта тряпка более всего удивила котеньку. С чего бы быть ей там, когда от дождя такая грязища повсюду?! Это что же, грязь на лапах в дом тащить?!

Но в дом ему было не попасть. Вообще-то, он знал, куда хозяева прячут ключ от входной двери – справа за наличником. Если пошарить за ним, то найдешь гвоздик, а на нем – ключик. Туда его прятала Никулишна, когда уходила из дома на часик.

«Наверное, в магазин ушла», – подумал котенька, положил свою добычу на крыльцо, и принялся умываться. Он старательно тер лапой усы и нос: полижет лапу – потрет мордочку. И так до тех пор, пока и усы, и лапа, и уши не утратили чужого запаха – подвального и крысиного.

Потом котенька свернулся клубочком на крылечке – прямо в серединке большого солнечного пятна, которое застыло на теплых досках, – и уснул. Во сне у него подергивались усы: ему снилась охота. И лысая кошка, которая шептала ему что-то на ухо, убивая его наповал сногсшибательным ароматом Кензо.

Так безмятежно и сладко котенька проспал два часа. Может быть, спал бы и дальше, да солнышко скрылось за тучкой, а по козырьку над крылечком забарабанил дождик. И сразу стало грустно и холодно, и котенька проснулся.

Добыча была на месте, и тряпка висела на перекладинке, и дверь в дом была закрыта. Котенька удивился не на шутку. Он встал на задние лапы, поцарапал наличник, и так уже лохматый от его крепких когтей, и заглянул в щелочку. Там было темно и занозисто, а высоко над головой он разглядел блестящий гвоздик. Пустой.

Не было на гвозде ключа от входной двери.

Котенька спустился с крыльца. На деревянном настиле под козырьком стояла мисочка с сухим кормом. Котенька понюхал коричневые орешки, которые он так любил. Но сейчас есть ему не хотелось. Совсем. Не было настроения, и аппетита тоже не было. А все потому, что его очень пугали эти странности: тряпка не на месте, запертая дверь, отсутствие ключа. И тишина.

Только ветер разговаривал шепотом с листьями и барабанил скандально дождь по жестяному навесу.

Если кто-то думает, что коты и кошки не умеют переживать, тот совсем не знает их. И тот, кто написал про кошку, что гуляла сама по себе, прав лишь отчасти. Сама-то сама, да вот только любая кошка или кот, нагулявшись вволю, очень хочет домой, туда, где тепло и уютно, где на полу у печки стоит мисочка с кормом и блюдце с молоком. Ну, молоко можно и не ставить, так как его не все кошки пьют. Вернее, пьют, но до определенного возраста. Потом, повзрослев, перестают. Котенька слышал об этом от соседских котов, которые брезгливо морщили носы, рассказывая о молоке. Котенька тоже хотел казаться взрослым, и, понюхав молоко, уходил, задрав хвост. А потом, когда его никто не видел, возвращался и, зажмурившись, сладко лакал из блюдца.

…И где теперь то блюдце, с золотым краем, с цветочками по белому полю? За дверью, которая закрыта, и ключик от которой не висит на гвоздике за наличником.

Котенька промаялся до вечера в ожидании Никулишны и ее троюродных родственников. Еще немного поспал, и отправился в подвал. Соседский. В своем он разогнал всю живность еще в начале лета, когда изучал свой дом. А вот у соседей крыс было полно. И у них не было ни капли страха.

И ведь что самое поразительное: в подвале, где обитали грызуны, не было ничего съестного. Ну, на вкус котеньки. Ни мяса, ни молока, ни даже сухариков. Только банки с огурцами и помидорами, крепко закрученные металлическими крышками. Взять их крысы не могли. Все, что можно было съесть, тоже было не очень съедобно, но его было много. На сырой земле в углу лежало старое седло, сопревшая кожа которого кисловато воняла. Его-то и ели крысы. Котенька, разогнав серошкурое стадо, тоже попробовал пожевать ремешок. Это было отвратительно. Хотя, Никулишна как-то рассказывала Варьке, как в войну они варили старый кожаный ремень, резали его на узкие полоски и подолгу жевали.

Нет, котеньке не понравилось это экзотическое блюдо. А вот крысы уплетали седло за милую душу. А еще у них был кусок мыла в качестве гарнира, и ароматическая свеча на десерт.

Котенька седло это прокисшее попробовал исключительно из любопытства: у него еще была почти полная мисочка вкусных орешков. Правда, охота убила у котеньки весь аппетит. Он лишь слегка перекусил, и снова отправился на ночь в подвал, а поутру принес новую добычу – потерявшего бдительность юного крысенка. Он положил его на крыльцо, рядом с первой жертвой, и посчитал: сначала слева – направо:

– Раз, два!

А потом справа – налево:

– Раз, два!

Два хвоста, четыре уха, восемь лап, и много-много усов.

Налюбовавшись от души на плоды своего труда, котенька снова заглянул за наличник, где должен был быть ключ, и снова увидел только пустой гвоздик.

Ему стало тоскливо и тревожно, но обдумать все, что с ним произошло, он не успел. Ему зверски захотелось спать, и котенька лег под дверью, под козырьком, куда не попадал холодный дождь.

…Рассуждая о том, почему кошки любят возвращаться в свой дом, котенька за теплом, уютом и полной мисочкой сухого корма забыл о самом главном – о любви. Это ведь из-за нее подзагулявший основательно кошак, или кошка, уважающая жить «сама по себе», возвращаются в свой дом. Вкусная еда – это хорошо. Когда ее много, этого не ценишь. Когда ее нет, понимаешь, как без нее грустно. Но, насытившись, кошка ждет, когда на голову ей опустится рука, и будет гладить ласково, щекотать между ушами. А то еще скользнет в мягкое подбрюшье и будет чесать животик. Вот это уже любовь.

Наверное, сначала его так любила мама-кошка: кормила, вылизывала, играла с ним, учила чему-то. Потом что-то в его жизни произошло, и он оказался в кошачьем приюте у Катерины Ивановны, которая тоже любила их всех, хотя ее рук не хватало, чтобы почесать-погладить каждого малыша. Ее любовь была в заботе: чтоб сыты были все, здоровы, чтоб блох не было ни у кого. Ну, и хорошо бы найти каждому малышу добрые руки, людей, которые полюбят их…

Но больше всех котеньку любила Никулишна. Он не помнил, чтобы она что-то такое ему говорила. Никулишна была по-северному сурова, молчалива, но он знал, что она его именно «любила». Наверное, так же, как мама-кошка…

Можно сказать, что с Никулишной у него жизнь удалась. У них был дом, семья. И хоть остальные домочадцы – Варенька, Вероника-фотомодель и Генаша-бизнесмен на котеньку почти не обращали внимания, любви бабушки Анны ему вполне хватало.

И не тискала она его, не зацеловывала в нос, и даже имени не дала, но он знал, что она любила его. Любила… Хоть вслух никогда и не говорила об этом. Вопрос – знала ли она вообще это слово?! Она все больше сердцем…

А оно, сердце, у Никулишны было большое. Она и Генку своего троюродного внука любила, и его жену – Верку-модель, и Варьку упрямую. Но больше всех – котеньку. Он это чувствовал. Потому что он по углам не гадил, в еде привередлив не был, не орал противным голосом, выпрашивая мясо или прогулку, не обзывался. А если Никулишна гладила его, то он, как взрослый, мурчал, благодарно закрывая глаза, и рассказывал, как ему хорошо. Никулишна понимала его, потому и отвечала «впопад»:

– Конечное дело, живешь ты, парень, как у Христа за пазухой и в ус свой котовый не дуешь!

Вот такая была жизнь совсем недавно. А сейчас вдруг дом закрыт. И ключика на гвозде за дверным наличником нет. Есть только надежда, что утрясется все, и все появятся. И поэтому, хоть каменья с неба пусть падают, надо каждый вечер отправляться на охоту, и приносить крыс. И когда приедут за ним, то увидят, что он, котенька, тут не зря ел орешки сухого корма.

Скоро на крыльце у него появился «календарь». Если день, когда он принес первого грызуна, был понедельником, то через пять дней была уже пятница. Пять дней – пять крыс. Хорошая добыча. Котенька гордился собой, и довольно улыбался в растопыренные усы.

Вот только было у него на сердце как-то не спокойно. Третьего дня приходила из-за забора соседка, сыпанула в миску из пакетика. Котенька носом повел в сторону, принюхался. Не, не хорош корм соседский. Такой есть, если только уж совсем плохо станет…

Плохо стало через две недели. Свои не возвращались, и соседи собрались в город. В день отъезда соседка пришла, насыпала корма с горкой – все высыпала из мешочка, и как-то очень жалобно посмотрела на котеньку. То, что она сказала, он не очень понял, потому что она как-то печально хрюкнула, потянулась котеньку погладить, но он отстранился.

Хорошо, что она приходила со стороны заднего двора и не видела, что на крыльце полным-полно крысаков. Воплей было бы сколько!

Утром следующего дня котенька сидел под голым кленом, на вершине которого трепыхались несколько поблекших от дождя и вытертых ветром желтых и красных листьев, и, задрав морду в небо, провожал взглядом журавлиный клин. Птицы улетали в теплые края. И что за нужда им была каждый год так мучиться в дорогах: сначала долго и тяжело лететь на север из теплых краев, делая по пути короткие стоянки, а потом, с наступлением холодов, без виз и багажа, зато с малыми, неокрепшими, едва поднявшимися на крыло, детьми, прорываться за границу?! Кого оставляли они на земле, что такой печальной была их прощальная осенняя песня?!

Котенька поежился. То ли от прохлады и утренних заморозков, которые схватывали каждую травинку в огороде – будто художник на рассвете прогуливался по саду с кистью и банкой бело-серебристой краски, – то ли песня была уже очень грустная. На душе у него было тоже печально и сумрачно. Прошло больше двух недель, как он остался один. «Календарь» на крыльце уже занял половину пространства на половицах. Сухой корм котенька подъел. Последние три дня ему было голодно, и он ходил на огород мышковать. Полевки хоть и были похожи на крыс, но только внешне. Запах у полевок был не противный, и, поймав зазевавшегося грызунка, котенька отправился с ним в парник. Сначала он, как положено, поиграл с мышкой, подкидывая ее вверх. Мышке быстро пришел каюк, и пока она не испустила дух, котенька пообедал.

Ночевал он в подвале, прячась от ветра за толстой каменной стеной. По ночам ему снилась теплая постель Никулишны. Она позволяла ему заваливаться в ноги, чем котенька пользовался с удовольствием. Бабушка Анна спала в толстых шерстяных носках, теплой фланелевой юбке и такой же кофте. На голову она в любую погоду повязывала платок, или, как она сама его называла – «плат». И спала под старым верблюжьим одеялом.

Никаким верблюдом от одеяла совсем не пахло. Котенька вынюхивал его старательно: одеяло верблюжье – так Никулишна сказала, а пахнет не верблюдом, а пылью, от чего котенька, зарывшись носом в ворсистую ткань, начинал чихать. Он смешно морщил свой здоровый кавказский нос, зажмуривался и…

Звук у него получался смешной – «пси!» И раз, и два, и три:

– Пси! Пси! Пси!!!

Бабушка Анна спала крепко, и от котенькиного троекратного «пси» не просыпалась. И тогда котенька, аккуратно выбирая дорожку, как партизан, крадучись, пробирался к подушке, и устраивался на подушке в изголовье у Никулишны. Он и сам не понимал, почему его так тянуло туда. Просто, он чувствовал, что порой у бабушки Анны голова трещит-раскалывается, а если он к ней прижимается, то через него головная боль уходит куда-то в подушку. Никулишна, обнаружив утром котеньку у себя на голове, смешно чертыхалась, и говорила ему:

– Ну, чего, доктор, чуешь, что у бабки давление? Доктор ты у меня. Золотой мой… – нахваливала и наглаживала его тяжелой рукой, и котенька чувствовал, как подрагивают ее пальцы, перебирая шерстку на загривке.

В холодном подвале котенька устраивался на ночлег в пустом картонном ящике, сворачивался клубком, прятал нос в шерсти, и подолгу лежал без сна, с открытыми глазами. По краю коробки прогуливался паук, и котенька следил за ним. Раньше он уже давно бы попробовал его на зуб, сначала погоняв лапой по картонке. А сейчас у него не было никакого желания играть с пауком.

В животе у котеньки бурчало. Можно было бы пойти на охоту, помышковать и поужинать, но не было никакого настроения. Может быть, кто-то думает, что это так просто – поймать мышку?! Не-е-е-е-е-е-т! Не так просто. А с таким настроем, какой был у котеньки, не стоило и времени терять на охоту. Только продрогнешь на ветру…

Котенька прикрыл глаза, тяжело вздохнул и закопал поглубже в шерсть свой грузинский нос. «Утром надо уходить, – подумал котенька. Куда уходить, он не знал, но и оставаться в пустом поселке не было никакого резона. – Скоро выпадет снег, и мне не выжить тут одному…»

Про снег ему рассказывал соседский кот. Он промурлыкал что-то про природу, у которой нет плохой погоды, и что и дождь, и снег надо принимать, потому что это такое время года – зима. «Само по себе время года очень даже приятное, потому что зимой бывает праздник – Новый год, и люди говорят, что в ночь, когда заканчивается один календарь, и начинается другой, происходят чудеса, и сбываются самые волшебные желания. И дома к этому празднику готовятся серьезно: варят студень, режут колбасу, тушат мясо, и котам от всего этого гастрономического великолепия перепадает и колбасных обрезков, и мозговых косточек», – поделился своими познаниями кот.

Но еще он рассказал, что на улице в это время года не прожить из-за холода и голода. Нужна теплая печка и пенсия Никулишны, на которую можно покупать орешки сухого корма.

Вспомнив бабушку Анну, котенька судорожно вздохнул. Он не верил в то, что она по своей воле оставила его. Наверное, с ней что-то случилось. Что?…

Он уснул с тяжелыми думками, и сон его был беспокойным. Во сне котенька перебирал лапками, будто бежал куда-то. Ему и снилось, что он бежит голым полем, по колючей стерне, и лапки его колет желтая щетина скошенной травы. Ему хочется свернуть в сторону, но нельзя, потому что через поле, размашисто, сильно опираясь палкой в землю, шагает высокая, во фланелевой спальной юбке, бабушка Анна, любимая Никулишна. Свернет котенька со стерни на тропку, и Никулишна быстро уйдет. Ей до горизонта дошагать ничего не стоит, у нее шаг размашистый, архангельский. Плат на голове «домиком» повязан, на руке сумка тряпочная болтается, оттянутая в одном углу вниз тяжелым кошельком. Никулишна любила мелочь, любила наменять железных денег, чтоб кошелек, как кирпич оттягивал сумку. «Берешь в руки – маешь вешчь!» – говорила про такой кошелек Никулишна.

Наверное, во сне бабушка Анна все-таки ушла за горизонт, потому что котенька внезапно потерял ее. Он проснулся, когда на улице было еще темно. Он видел синюю предрассветную мглу сквозь подвальный лаз, через который приходил в подвал. Лаз был похож на тоннель из красного кирпича, уложенного в три ряда. Вот только если вчера лаз был совсем пустой, то сегодня в нем что-то лежало. Белая вата? Или пух?

И запах… Ах, какой чудесный был запах у этого белого! Похожий на белый Кензо, каким хвасталась лысая кошка.

Котенька потянулся, поцапал коготками дно картонной коробки, до зарубок, до мохнатости, со вкусом, с треском. Это прибавило ему настроения. Он выбрался из коробки, и, крадучись, подошел к лазу. То, что издалека казалось ему пухом, ватой, оказалось мягким и пушистым. Котенька аккуратно ткнул это белое носом, и голова у него закружилась от запаха, который так волновал его. Вместе с запахом он почувствовал, что это белое – еще и холодное. «Снег!» – Догадался он. Про то, что он именно такой – снег, котеньке рассказал всезнающий кот.

Котенька перешагнул крошечный сугроб, который намело в кирпичный лаз, и выбрался на улицу. Утро аккуратно втягивало в себя, будто губка, синие чернила сумерек, и котеньке открывался совершенно новый двор. Да что там двор! Совершенно новый мир! Черную землю огорода покрывал тонюсенький слой снега, будто кто-то накинул на него тонкое белое покрывало, связанное из хорошо отбеленных ниток. На голых узловатых ветках яблонь лежали белые валики, будто скрученные из ваты, а на перевернутом вверх дном ведре покоилась круглая, мягкая, будто свежая булка, снежная лепеха.

Котенька осторожно ступил на дорожку и оглянулся: за ним остались два протаявших следка от лапок – большая подушечка и четыре маленьких по кругу.

Зима… Вот ты какая, зима…

Котенька в раздумье постоял на дорожке, и решительно повернул к своему дому. «Своему… Был бы он мой, я бы не спал в чужом подвале», – тяжко вздохнул он.

У него трепыхнулась мысль, что, вот, именно сейчас все изменится, придет он к своему крыльцу, а там, в окне, что выходит в сад, горит свет, и распахнута дверь в дом, и на пороге – Никулишна. Его ждет!

Но у крыльца не было ни одного, хотя бы кошачьего, следочка. Можно было даже не подниматься на крыльцо, потому что котенька уже знал: ключика за дверным косяком нет, только пустой гвоздик в занозистой щели.

«Календарь» на крыльце впечатлял: два десятка серых грызунов в ряд! Котенька пересчитал подвальных вредителей, вспомнил дату первой удачной охоты. Сопоставил по числам. Получилась середина октября. «Все правильно – Покров, однако! И снег. Зима…» – подумал он, постоял минутку, любуясь на свою работу, и спрыгнул с крыльца.

Смена времени года ярче всего видна осенью. Еще сегодня она стучалась голыми ветками в окно, а назавтра ветки уже не голые, а в снегу, и ветер сдувает с них снежные колбаски. Такие же колбаски лежат на проводах, и так же от ветра осыпаются вниз кусочками побольше и поменьше. То, что остается, похоже на ровную строчку, записанную азбукой Морзе: «точка», «тире», «точка», «тире», «точка», «точка». Если знать эту морскую азбуку, то, наверное, на фоне синего неба можно прочитать послание поздней осени…

Котенька выбрался через дырку в заборе на задворках участка Шумилкиных. В заборе была калитка, через которую летом ходили на речку и в лес за грибами. Лес был рядом, сразу за полем, а за лесом была железная дорога. Там котеньке бывать не приходилось, но он слышал, как гудят поезда, торопливо пробегающие мимо станции. Про поезда и про станцию котеньке рассказывала Никулишна, которая однажды ходила туда встречать у электрички какую-то дальнюю родственницу. Дорогу до станции Никулишна назвала так: «три килОметра пёхом!» Далеко это или близко – котенька не знал, но Никулишна тогда быстро управилась: котенька успел только два раза поесть и один раз поспать, как она вернулась со станции с гостьей.

Еще котенька краем уха слышал, что на станции есть магазин, куда Никулишна иногда носила деньги и меняла их на конфеты, чай и сухой корм для котеньки. И поэтому интуиция подсказывала ему, что там он не пропадет.

Вот с этими мыслями котенька шустро добежал до леса. На опушке ему повезло: он легко поймал зазевавшуюся мышку-полевку и позавтракал. Тут же в траве нашел маленький скользкий гриб с коричневой шляпкой. Большим носом он шумно втянул в себя терпкий запах, и шершавым языком лизнул шляпку гриба, который не устоял на тонкой хлипкой ножке и завалился в траву.

Котенька брезгливо потряс лапкой и потрусил дальше лесной тропой. Можно было бы бежать по дорожке, но там, на открытом пространстве – «на ветру – на юру», как сказала бы бабушка Анна, – котеньке было зябко. А лес прикрывал его от пронизывающего ветра.

Снега в лесу почти не было, зато земля была покрыта сплошным ковром из листьев, которые тихо шуршали. Они пахли прелым, и запах этот котеньке нравился. Он останавливался и нюхал, забавно морща усы. Порой сквозь лесной дух пробивались чужие метки. То резкие табачные – от брошенной кем-то пачки из-под сигарет, то сладковатые – от конфетной обертки, то горелых веток – от старого костровища. Если бы они не отвлекали котеньку, то он быстрее бы выбрался из лесу, который становился впереди все светлее и светлее. И дорожка на обочине, по которой котенька мог бы бежать, не заходя в лес, стала чище и шире.

Наконец, лес кончился, и котенька осторожно ступил на дорогу. Слева снова потянулось неаккуратно побритое косилкой поле, а справа – густые кусты, за которыми журчала речка.

Котенька присел на задние лапки, и почувствовал, как они гудят от усталости. И от завтрака остались одни воспоминания.

Вдруг вдали послышался долгий гудок, и из-за кустов вдалеке справа показался поезд, зеленый, похожий на гусеницу. Он железно стучал, но страшно котеньке не было, так как все это было далеко от него. «Видимо, там и есть эта самая станция, а вот это зеленое и длинное с окнами и есть электричка», – подумал котенька. Он принюхался. Но только первым снегом и прелой листвой пахло вокруг. Котенька поднялся, размял лапки, перепрыгнул грязную лужу и побежал к станции, выбирая островки дороги почище и посуше.

Поселок открылся его взору неожиданно. Оказывается, и лес, и поле – все было на горке. А станция с поездом-гусеницей – под горкой. И поселок там же. И увидел его котенька, когда дорожка побежала под уклон.

По времени был уже полдень – не меньше. Небо особой осенней прозрачности и голубизны, похожее на огромный купол, накрывало землю, как стеклянная крышка сковородку. Спрятавшееся за этим стеклом в дымке солнце пробивалось редкими лучиками, которые словно острые золотые иглы прокалывали пространство между небом и землей. Ветер подхватывал в охапку с земли рыжие бороды листьев, но они не удерживались в его дырявых лапах, и рассыпались на лету. Котенька даже немного поиграл убегающими от него листьями, хватая их коготками.

– Тра-та-та-та-та!!! – Вдруг застучало громко где-то в вышине, будто автоматная очередь ударила, и котенька пригнулся, распластался на земле. Но тут же осмелел: осмотрелся по сторонам, и увидел на одинокой сосне у дороги черную с серым птицу в красном берете. Птица колотила по стволу дерева, и барабанная дробь рассыпалась по округе.

– Муррр-мяв! – Сказал котенька птице, что означало «Здравствуйте!»

Дятел не услышал. Он с упоением долбил сосну, и случись ему продолбить ствол насквозь, он бы, наверное, упал вместе с ним, но занятие свое не бросил.

Почему-то после встречи с птицей в красном берете, у котеньки улучшилось настроение. Он вдруг ощутил, что не один в этом мире под прозрачным куполом неба. Вот птица. Она хоть и не обратила на котеньку никакого внимания, но она есть! И случись что, котенька мог бы к ней на дерево забраться. А что? Он постоянно ползал по деревьям в их саду, и Никулишна несколько раз подтягивала то к яблоне, то к сливе стремянку и ползла на дрожащих ногах к самой вершине, чтобы снять «паразита». Да! В такие минуты Никулишна называла котеньку так же, как когда-то давным-давно Катерина – «паразитом». Он не обижался. Сидя в западне из веток дерева на трясущихся от напряжения лапах, и глядя на то, с каким трудом пробирается к нему бабушка Анна, котенька ощущал себя «паразитом» – существом непослушным, заслуживающим наказания.

Так вот, случись что, забраться к птице на дерево он мог бы запросто. И это его тоже радовало. Он вдруг понял, что самое страшное на свете! Ни голод и холод, ни дальняя дорога и уставшие лапы. Одиночество. А когда у тебя есть знакомая птица в красном берете, ты уже не одинок.

– Муррр! – сказал котенька, что означало: «Пока!», и потрусил дальше. Надо было спешить, потому что – он это уже знал! – осенний день короток, а у него ведь уже нет даже подвала с картонной коробкой и знакомым пауком, который бегает по ее краю, и надо думать, где искать ночлег.

Поселок был маленький, полупустой. Дачники из него уже уехали, а те немногочисленные жители, что торчали в поселке круглый год, по улицам без дела не слонялись.

Магазин, куда Никулишна периодически ходила обменивать свои деньги на вкусности, стоял у самой платформы, но попасть в него было сложно. Во-первых, дверь входная в него была захлопнута накрепко. Во-вторых, на крыльце лежал, развалившись по-хозяйски, огромный кудлатый пес, со свалявшейся на боках шерстью.

Вот так близко, нос к носу, с собаками котенька пока что не встречался, но память предков подсказывала ему, что нет врага страшнее, чем собака. Поэтому котенька решил пересидеть в ближайших кустах. Ну, не будет же этот пегий пес лежать тут всегда! Он ведь должен пойти туда, где его дом.

Но дома у кудлатого, наверное, не было, поэтому уходить он никуда не собирался. Мало того, он, видимо, чувствовал котеньку, потому что периодически поднимал с крыльца свою огромную, размером с большое ведро, башку, страшно нюхал воздух, взлаивал, и снова засыпал.

Между тем пришла еще одна электричка, и из своего укрытия котенька видел, как несколько пар ног протопали по дорожке к поселку. Ему бы кинуться в ноги людям, да бежать с ними туда, где пахнет жилым, где можно скромно попросить поесть. Но он этого не сделал, о чем потом пожалел. Впрочем, если сильно забегать вперед, то он бы пожалел еще больше, если бы кинулся за пассажирами. Не факт, что его бы приняли.

Но и ждать, пока пес соберется хотя бы прогуляться, котенька уже не мог. Ему надо было выходить из укрытия, и отправляться на разведку. Небо уже не было таким прозрачно-голубым. В нем, словно в стакане с водой, подкрашенной голубой акварелью, кто-то уже растворил первые капли синего ультрамарина. Через час в синеву плеснули чайную ложку холодного фиолетового, за ним столовую – темно-синего, и в довершение – рюмку полуночно-синего. Еще каких-нибудь пару часов, и от синевы не останется и следа, лишь легкий оттенок в бархатно-черном.

Котенька выбрался из кустов и короткими перебежками пересек открытую площадку перед магазином. И… не успел!

А всему виной отсутствие четкого плана! Вот если бы он был у котеньки, то все было бы проще. Но плана не было. Как говорила Никулишна про Варьку: несется сломя голову, да куда глаза глядят! Вот так и котенька.

На площадке он заметался, решая, куда рвануть: к платформе, к магазину, или к ближайшему дому, и потерял время. Кудлатый пегий пес с головой-ведром вскочил с належанного теплого места и со страшным рыком кинулся на котеньку. Одно спасение было в тот миг у него – береза у дороги. На нее котенька и взлетел, и до того момента, как где-то в сантиметре от кончика его хвоста щелкнули страшные челюсти, он успел взмыть на недосягаемую для пса высоту.

Пес еще попрыгал под деревом, подлаивая и сверкая глазами, постоял на задних лапах, уперев передние в ствол, и, скучно зевнув, вернулся к крыльцу, подметая длинным мохнатым хвостом, словно метлой, опавшие листья.

– Мяу, – сказал жалобно котенька, когда скрипнула дверь в магазине и на крыльцо вышла продавщица. Она не услышала его. Смело подвинув ногой пса, она закрыла двойные двери, накинула на петлю в дверном косяке метровый железный «язык», и навесила замок с длинным «ухом».

– Кры-кры, – сказал замок, в котором прокрутился большой ключ. Продавщица дернула замок дважды, проверяя, закрылся ли, подхватила с земли большую сумку, и походкой большой сытой утки направилась в поселок.

Если бы не пес, котенька сейчас приласкался бы к этой, сразу видно – не злой! – тетеньке, и увязался бы за ней. Не ради мисочки с молоком, нет. Просто он устал быть один. Тепла и дома хотелось. Хотелось выспаться у теплой батареи, перед телевизором. А, может, и помочь доброй женщине – талант крысолова показать. Словом, пока вопрос с будущим не решен, надо как-то устраиваться!