Читать книгу "Котенька и Никулишна"

– Степа?! – Позвала тихонько Тата, и услышала в ответ жалобное: «Мяу!»

– Степочка? Что ты там…? – Тата поставила сумку, и полезла по высокой траве к Степке, который сидел, странно вывернув лапу. Она подняла котика и почувствовала под рукой теплое и влажное.

Дома она увидела его рану и ужаснулась: левая лапа начисто лишилась пальчиков, раздробленные мелкие косточки белели в кровавом месиве. Тата чудом не упала в обморок, но взяла себя в руки, перевязала Степе лапу, и баюкала его до утра.

В ветклинике Степе сделали операцию, почистили рану, и это было не самое страшное. Куда тяжелее было выхаживать его после операции. Тата сшила ему специальные рубашки – с одним рукавом, зашитым снизу. Дважды в день она делала перевязки, накладывала на рану мед с подорожником, завязывала лапу бинтом и надевала рубашку.

Первые дни Степа лежал в хозяйской постели, и даже в туалет Тата его носила на руках. Потом он стал потихоньку есть. А когда отправился гулять, стало понятно, что парень пошел на поправку.

Тата выхаживала Степку три месяца. Новые пальчики у него, конечно, не выросли, но на лапу он стал наступать, и со временем косточка согнулась слегка, приняв удобную форму. Один уцелевший боковой палец, вооруженный когтем, страшно стучал по полу, за что Степу стали звать Крюгером.

Инвалидность сделала Степу жутким нахалом. Он нагло воровал со стола колбасу и мясо, мог открыть холодильник и пошуровать там от души. Он научился попрошайничать и делал это профессионально: стоя на задних лапах, Степа здоровой передней лапой держался за стул или за стену, а больную протягивал Тате и громко орал: «Подайте, Христа ради, инвалиду войны и труда!» И приходилось подавать, так как по-другому от него было не отделаться.

Летом на даче Степа перестал ходить за забор, но придумал себе новое развлечение: на трех лапах он забирался на дерево – прямо к вороньему гнезду. Вороны звали на помощь своих собратьев и наваливались всем миром на обидчика. Птицы долбили Степу здоровыми клювами, выдирали клочки рыжей шерсти вместе с «подкладкой» кошачьей шубы, а однажды его очень «удачно» клюнули в лоб, да так, что Степа упал с дерева. На лбу у него выросла шишка, а глаза разъехались в разные стороны, и таким козоглазым «красавчиком» он проходил неделю. Но при этом не терял надежды на то, что в один прекрасный день он добудет-таки вороненка, и постоянно караулил момент, прогуливаясь под деревом.

…Степа прожил у Таты тринадцать лет. К старости он одряхлел и приобрел способность лечить людей и котов, и за это, а еще за нежность и ласку, за удивительный характер, за коммуникабельность и артистизм Тата очень любила его…

А потом у нее был Кузя – пушистый рыжий с веснушками на розовом носу и вокруг глаз. Веснушки у Кузи были даже в самих глазах – карие точки в лунно-желтых полусферах, похожих на стеклянные пуговицы со старинной бабушкиной блузки. Когда зрачки у Кузи были не шире лезвия бритвы, глаза его походили на две половинки луны. Луна с одной стороны – левый глаз, и луна с другой стороны – правый. И на двух половинках луны были видны лунные моря, горы, кратеры спящих вулканов.

Кузя был свободолюбивым котом, которому очень тяжко жилось в городе, и Тата уступила родителям, которые уговорили ее оставить Кузю в деревне. Он стал грозой всех местных собак. Они даже не пытались его гонять, и не мечтали загнать на дерево. Скорее, им самим пришлось бы спасаться на деревьях, если б Кузя этого захотел.

Больше всего в жизни Кузя любил папу Таты – дядю Мишу. Рядом с ним Кузя забывал, что он давно уже взрослый кот, солидный и серьезный, что его боятся собаки, и что все рыжие коты в деревне – его дети! Лишь малая их часть. А еще больше Кузиных детей увезено в город озабоченными хозяевами кошек, которые влюблялись в Кузю с первого взгляда.

С дядей Мишей Кузя ходил на рыбалку и часами неподвижно сидел в траве у реки, ожидая, когда хозяина посетит рыбацкое счастье. Может быть, кто-то из соседских котов думал, что Кузя печется о собственном желудке – рыбка-то вся ему доставалась. Но Кузя был благородным котом и честно радовался за то, что дяде Мише везло.

А вечерами они вдвоем лежали на старом диване перед телевизором и смотрели все подряд, пока не засыпали. Кузя клал голову на руку дяди Миши, и они слышали друг друга. Кузя слышал, как под ухом у него бьется жилочка, и будто часики стучат: тик-так, тик-так. А хозяин чувствовал кожей горячее дыхание огромного рыжего кота.

…Той осенью хозяин захворал не на шутку. Кузя чувствовал, что с ним что-то происходит, потому что он чаще, чем это было раньше, ложился полежать на диван. При этом телевизор совсем не включал, и пил из стакана резко пахнущее лекарство. Часто с ним рядом сидела хозяйка – тетя Валя – мама Таты, и когда Кузя пытался устроиться на руке хозяина, она снимала его, грозила пальцем, и отправляла погулять.

И Кузя шел гулять. Вернее, шел проверить, не шастают ли по двору чужие собаки. Все, что он мог сделать для хозяина – это прогнать прочь собак, чтобы не гавкали под окнами, не мешали отдыхать.

Они перестали рыбачить с хозяином на речке, и рыба была счастлива. И развелось ее видимо-невидимо – Кузя узнавал. Он в одиночку ходил на деревянные подмостки, которые дядя Миша самолично сколотил много лет назад. Тогда еще в доме у них не было воды, и тетя Валя полоскала белье, стоя на коленках на самом краю деревянной опоры. Потом в дом провели воду, и подмостки стали исключительно рыбным местом.

По ночам он пробирался к хозяину, осторожно ложился ему на руку и слушал. И то, что он слышал, пугало его. Вместо ровного хода часиков – тик-так, тик-так, слышались беспорядочные перебои: так-так-тик, тик-тик-так, и под конец гулкое – «тук». И однажды ночью он понял, что этот внутренний «будильник» не просто дал сбой, а сломался! Будто пружина сорвалась внутри организма-механизма, пружина, которая держала все колесики и шестеренки, и спасала от разбега, тормозила безудержный бег.

Кузя испуганно посмотрел на хозяина своими половинками луны, которые в темноте были не желтыми, а черными. А он вдруг поднял дрожащую руку и положил ее на голову коту. Кузя почувствовал, как она мелко дрожит.

Дрожала…

Дрожала, а потом перестала, потому что в испорченном будильнике совсем кончился завод. И наступила полная тишина.

Кузя все понял, своим кошачьим чутьем. Он подал голос. Когда он пугал собак во дворе, он тоже кричал. Но совсем по-другому. Воинственно и дико, чтоб боялись. А тут он крикнул испуганно, тихо, но этого хватило, чтоб разбудить хозяйку.

…Дядю Мишу схоронили на Покров на сельском кладбище. Было сыро и грязно, и люди нанесли в дом холода, и какой-то жуткой печали. Через день все разъехались-разошлись, и в доме остались только хозяйка тетя Валя и Тата. Они пили чай и плакали, и тетя Валя в сотый раз рассказывала дочери, как проснулась она ночью от странного звука: будто птица лесная вскрикнула. «Так и не поняла: Миша ли это крикнул, будто что сказать хотел, или Кузя так мявкнул. Он ведь с Мишей лежал, Кузя-то! И даже из-под руки у Миши не выбрался, когда тот отошел…»

«Отошел, значит. Вот оно что бывает, когда будильник в организме перестает стучать правильно и останавливается совсем», – подумал Кузя, и направился к двери. Он поскреб косяк, и его выпустили.

Дорогу на кладбище он нашел легко, оно совсем рядом было, за поселком у железной дороги. И свежий холмик с увядшими цветами тоже быстро отыскал. На холмике – фотография хозяина. Кузя просидел возле нее до потемок. На холодной земле у него озябли лапы, а он все сидел и сидел, будто ждал…

С этого дня в жизни деревенского кота Кузи появилось новое занятие – ежедневное посещение кладбища. Иногда они ходили туда вместе с хозяйкой, и она рассказывала коту о том, как тяжко ей, как сердце болит оттого, что дяди Миши больше нет. И что-то про войну рассказывала, и про то, как после войны тяжело на ноги вставали, и как детей растили-воспитывали.

А потом снегу навалило столько, что тете Вале стало трудно ходить на кладбище. Да что там! В магазин через дорогу и то тяжело было сходить, и каждый день дом топить. И когда Тата стала уговаривать мать переехать в город, хотя бы до весны, она согласилась.

– А Кузя как же? – Спросила дочку тетя Валя.

– А что Кузя? Кузя с нами поедет!

Кузя все понял. Если бы говорить мог, попросил бы Тату оставить его в деревне, потому что невмоготу ему в городе. Да и чувствовал он, что и ему пора уже собираться скоро в ту страну, куда навсегда уходят старые коты. А в городе, из квартиры, в которой четыре стены, как он уйдет?!

Кузя пытался все это Тате передать. Хозяин бы хорошо его понял, потому что они вместе жили, чувствовали друг друга. А Тата хоть и пыталась вникнуть в суть Кузиных сообщений, но не получалось у нее все правильно прочитать. Она только успокаивала его, что это не навсегда, что только на холода, до весны и тепла.

В день отъезда Тата приехала рано, на машине, – попросила об услуге соседа-таксиста, чтоб быстрее до города добраться. Пока они собирались, Кузя из дому смылся.

– На кладбище, наверное, ушел, – предположила тетя Валя, и Тата побежала за поселок.

Кузю издалека увидела: кот сидел рыжим столбиком на свежем земельном бугорке, засыпанном снежком.

– Кузя! – Позвала тихонько Тата.

Он обернулся на голос.

Тата увидела две половинки желтой луны, две стеклянные пуговицы, и две влажные дорожки от уголков глаз к веснушчатому носу. На рыжем влажные темные дорожки очень отчетливо были видны.

– Кузенька, милый, ты тоскуешь! – Тата протянула руку – погладить Кузю, но он отстранился. Она подумала – одичал кот. А он просто боялся от жалости к себе разрыдаться. – Я все понимаю, Кузнечик. Но надо ехать. Ты не плачь, это только до весны!

Тата аккуратно взяла кота на руки, прижала к себе. Постояла немного у холмика, резко развернулась и пошла к дому.

Кузя хотел вырваться, но передумал, только из-за плеча ее все смотрел и смотрел туда, где остался последний приют его хозяина. И дорожки влажные от уголков глаз до носа пролегли еще четче.

…В городе Кузя совсем загрустил. Он почти не ел, только пил воду, и часами сидел на подоконнике в кухне – смотрел в окно. Там за окном была дорога. Если ехать по ней все прямо и прямо, никуда не сворачивая, то попадешь как раз в Метелкино…

В один из первых дней декабря Кузя не поднялся со своей лежанки. Он прятал нос в шубу, будто ему было холодно. Он был безучастен ко всему происходящему, и Тата решила отвезти его к доктору. Она вызвала такси, завернула Кузю в теплое одеяло.

Всю дорогу до ветеринарной клиники она уговаривала его, как ребенка, и даже смешливый таксист не стал шутить по этому поводу.

А врач осмотрел Кузю, послушал, посмотрел глаза и язык, и сказал:

– Здоров!

– Как здоров, доктор?! Да он не встает!!!

– Ему лет сколько?

– Одиннадцать!

– Ну, не так мало для кота, но…

– Доктор, у него недавно хозяин умер.

– Ну, так сразу бы и сказали. Нет у меня лекарства от тоски, нет.

Так ни с чем и вернулись домой. А когда они уже в лифте ехали под самую крышу дома, Тата вдруг поняла, что Кузи не стало. Почувствовала, как он дышать перестал. Тихо отошел. Будто неудобство испытывал за такой уход. Все-таки он был настоящим деревенским котом, которому положено иначе уходить в кошачью страну, что находится по другую сторону горизонта – тихо и без свидетелей.

Тата отвернула кусочек одеяла и увидела, как угасает кошачья жизнь: прямо у нее на глазах потухли две половинки желтой луны.

Тата домой не вошла. Потопталась на площадке у двери в квартиру, а потом решительно шагнула в кабину лифта, нажала кнопку первого этажа, и лифт заскользил вниз.

Кузю она похоронила рядом с отцом. Морозы землю так и не прихватили, и песок она легко раскопала садовым совком.

Удивительно, но в какую бы погоду не шла Тата на кладбище, она всегда видела издалека на папином холмике рыжий столбик – Кузеньку. А когда подходила близко, он исчезал. И если папа ей снился, то всегда с Кузей, который сидел у него на плече…

* * *

Говорят, что коты видят мир перевернутым, и исключительно черно-белым. И, вроде, ученые доказали это, исследовав «палочки» и «колбочки» в сетчатке глаз. С учеными, конечно, ни один кот спорить не станет, но никто из них, из этих ученых, не смотрел на мир глазами кота! А среди котов, к сожалению, больших ученых нет по причине их молчаливости. Впрочем, если вспомнить классическую русскую литературу: «И днем, и ночью кот ученый…» И про песни там, которые этот ученый кот заводит, идя направо, и про сказки, которые он рассказывает, идя налево. Вот так вот!

Конечно, и песни, и сказки, которые ученые коты порой заводят, гуляя по цепи вокруг дуба, – это все про особо одаренных котов, талантливых. Тут у них все, как у людей: один – талантлив, и даже гениален, а другому бог не отпустил талантов.

У котеньки был этот самый талант. Даже, больше чем талант. Гениальность! А как иначе сказать, если он понимал человеческий язык и мог общаться с любимыми людьми?! Больше того, он слышал не только то, что они говорили, но и то, о чем они думали.

Прожив под одной крышей с Татой три недели, Пельмень знал о ней все. Во-первых, она много сама ему рассказывала. Во-вторых, она любила размышлять вслух обо всем, что происходило в ее жизни. Нельзя сказать, что происходило в ней что-то особенное, но Татьяна Михайловна Ромашова стояла на пороге больших событий. К ней сватался кавалер!

Прожив во вдовстве больше десяти лет, Тата больше доверяла котам, чем мужчинам. А полгода назад она познакомилась с Николаем. Вернее, это Николай познакомился с ней. Дело было весной, и Тата первый раз ехала на дачу. Полчаса в электричке она читала, а за пять минут до остановки, стала готовиться к выходу. Вещей у нее было немало: рюкзак, сумка на колесиках, корзинка, большой пакет с пуховым одеялом и подушкой, коробка с соковыжималкой и сумочка с документами.

Васька, как всегда, от поездки наотрез отказался, напросившись на выходные в гости к двоюродному брату, и Тата загрузилась, как узбекский ишак, и отправилась на дачу одна. Своя ноша, конечно, не тянет, но из рук у нее, поскольку их было только две, постоянно что-то выпадало, и один из пассажиров, видя такие мучения несчастной женщины, вызвался ей помочь.

– На дачу? – Спросил он, пробивая дорогу сквозь толпу дачников Татусиной сумкой на колесиках, и отбиваясь от всех корзиной.

– Ага! – Тата старалась не отставать от нежданного помощника, чтоб он случайно не смылся с ее вещами.

На платформе они отряхнулись.

– А вы, что, тоже тут собирались выходить? – Спросила Тата.

– Ну, мне, в общем-то, все едино, где выходить. Я комнатку снять хочу, в тихом месте. У Вас, случаем, не сдается?

– Специально не сдаем, да у нас не очень-то и снимают – железная дорога в двух шагах.

– А мне дорога не мешает! Мне нужна тишина, чтоб без суеты, ну, и не очень дорого!

– Мы пришли, – Тата поставила у забора коробку с соковыжималкой, и достала ключи из сумочки. – Если вас устроит мансарда на втором этаже, то можете жить.

– Николай, – протянул незнакомец руку.

– Тата. Ой, простите, Татьяна Михайловна.

Мансарда Николаю понравилась. С собой у него была сумка, в которой, как потом выяснилось, у него было кое-какое бельишко и не очень новый ноутбук. Он заплатил хозяйке за месяц вперед, пообещал наколоть дров и починить крыльцо.

Николай представился писателем.

– Начинающий, – скромно добавил он.

«Интеллигентный!» – Восхитилась Тата.

Он просыпался рано и до завтрака колотил по клавишам, как сумасшедший. Потом пил чай и шел колоть дрова. Делал он это неумело, и едва не отрубил себе пальцы на левой руке. А когда взялся ремонтировать крыльцо, Тата уехала в город.

Крыльцо постоялец испортил. Хотел, как лучше, а вышло… Ну, что вышло, то и вышло. Тата посмеялась над чудачеством своего постояльца, и ругаться не стала, а наоборот: пригласила его попить чаю и поговорить.

Николай оказался интересным собеседником, и Тата с удовольствием проводила с ним свободное время. Постоянной работы у него не было, зато была жизнь, по его словам, «полная лишений».

– Но я не жалуюсь, нет, – благородно говорил Николай. – У писателя она такой и должна быть, чтобы не разжирела душа.

Татьяне Михайловне нравилось, как он говорил. Сразу видно, что человек целеустремленный, трудяга, к цели своей идет уверенно. Захотел написать книгу, и пишет упорно! «О чем книга?», – спросила постояльца Тата. «О жизни», – уклончиво ответил он.

Татьяна Михайловна работала в детской библиотеке, обычной, районной. Писатели у них бывали не так часто, и только детские. Были они все важными, примерно вот так же, как Николай, отвечали на вопросы, сохраняя загадочность.

Месяц он прожил на даче, охраняя ее, и пописывая свое таинственное произведение. Тата приезжала на выходные, убирала дом, погреб, парник, и Николай рвался ей помогать, но она, помня про крыльцо и дрова, от помощи отказывалась. А вот на чай приглашала, и они вели задушевные беседы.

Вот во время одной такой беседы Николай и выдал Татусе признание в любви, чем очень удивил ее. А еще он сразил ее тем, что краснел и бледнел, как юный корнет из позапрошлого века. В основном из-за этого Тата и приняла его признание, и началась у нее жизнь, наполненная особым смыслом.

Николай приглашал Тату в театр, в кино, куда являлся в костюме и при галстуке, дарил цветы и снова объяснялся в любви.

Вот это немного пугало Тату. Уж слишком напористо Николай ухаживал за ней. И в любви признавался как-то легко.

А еще масла в огонь подлил Васька. Как-то раз Тата пригласила Николая домой на чай, где и познакомила своего кавалера с сыном. Вечером Васька обнял ее за шею, чего давным-давно не делал, прижался, как в детстве, и сказал:

– Ма! Что ты нашла в этом… дачнике?

– Он хороший. Одной ведь не очень легко, Васька…

– Ма, ты не верь ему. Он не тот, кем хочет казаться.

– Вась! Людям верить надо!

– Надо! А ты поговорку «Доверяй, но проверяй» знаешь?

– Знаю. Но поводов не доверять Николаю, у меня нет. Вась, ты, наверное, ревнуешь меня к нему, да?

– Может и ревную. Просто… Мам, нам так хорошо было вдвоем!

– Да не вдвоем уже, Васька! Милый ты мой! У тебя жизнь своя, в которую ты меня не пускаешь. А я одна! А Николай… Знаешь, человек он интересный, не жадный. И тебе он понравится!

– Мам, если раньше не понравился, то уже не понравится. Закон природы…

Тата расстроилась. И снова задумалась. Конечно, у Васьки ревность. Понятно, что ему еще не ведомо, как короток шаг от ненависти до любви, вопреки всяким законам природы. Но вот чего не отнять, так это свежего Васькиного взгляда. Другими глазами он смотрел на Николая, не влюбленными, а потому мог видеть в нем что-то такое, чего Тата не могла разглядеть. Хоть и не была она ослеплена любовью, но сладкая вата, которой ее изрядно перекормил кавалер, сделала свое дело.

Больше Тата с Васькой разговоров о Николае не вели, каждый остался при своем. А кавалер начал форсировать события, и разговоры у него все больше стали крутиться вокруг фаты и белого лимузина с цветами.

И тут в доме у Таты появился Пельмень.

Николай котов не любил. Да что там «не любил»! Он их терпеть не мог! Приходя в гости к любимой женщине, Николай улыбался Пельменю, и даже тянулся почесать ему брюхо, но котенька не выносил подобной фамильярности. Пока Тата заваривала чай, Николай, сунув руки в карманы брюк, мерил комнату из угла в угол, и проходя мимо Пельменя, больно щелкнул ему по носу. Вроде, в шутку, но очень больно! Котеньку словно током пробило.

Он запоздало выкинул лапу, вооруженную острыми когтями, но задел руку обидчика лишь слегка, вскользь, оставив на коже три красные бороздки.

«Скотина! – обозвал котеньку жених. – Ну, ты у меня еще попляшешь!»

Почему «попляшешь», Пельмень не понял, и задал вопрос Николаю: «Попляшешь» -то почему?»

«По кочану! – огрызнулся Николай. – А знаешь, был у моей подруги кот. Вот так же невзлюбил меня. Странно, как-то вы, паразиты, чувствуете, что я вас не люблю…»

Он и сам не мог объяснить, почему не любил котов. Прямо, как булгаковский Шариков!

«…Так вот, паразит, невзлюбил меня котяра, вот как ты – все лапами намахивал! Раз даже на спину прыгнул и разодрал ее. А потом взялся надувать в мои ботинки. Приду в гости, ботинки сниму, а он тут как тут. Ухожу домой, а в ботинках – океан! Ну, этого я ему не простил! Как-то подруга моя любимая убежала в магазин, а я кота ее за шкирку и – на улицу. И не просто выбросил, а посадил в автобус, чтоб уж наверняка избавиться! Правда, подруга меня выгнала за то, что я котика не уберег. Я же ей сказал, что кот у меня случайно на лестницу ушмыгнул. Ну, и черт с ней! Зато этому гаду отомстил!»

«Подругу твою Галей звали?» – спросил Николая котенька.

– Галей! – Ответил вслух жених, и испугался, осознав, что разговаривает с котом. – Ой, это что было?!!

«А то! Кота у Гали Барсиком зовут. Ты даже не удосужился имя его узнать. И никуда он не пропал. Три раза по маршруту проехал, по кольцу, потом на своей остановке вышел, и домой вернулся! Он умный кот. Куда умнее, чем ты!»

Николай потер лоб, наклонился к котеньке, прислушался. У кота внутри играл граммофончик: мр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р!

– Это что было? – сам у себя спросил Николай, чувствуя, как почва у него уходит из-под ног.

«Я тебя, афериста ржавого, еще выведу на чистую воду! – прошипел уже со злостью котенька. – Я эту женщину, которая жизнь мне спасла, замуж за тебя не отдам! Я ей про тебя такое расскажу, что вовек не отмоешься!»

– Что?! Что ты про меня сказать можешь, паразит? – свистящим шепотом спросил Николай, уже не задумываясь о том, каким это волшебным образом у него происходит разговор с котом.

«Ну, например, то, что положил ты свой глаз угарный на дачу моей Татуси! А еще то, что никакой ты не жених свободный, а как раз наоборот – муж гражданский такой же аферистки Зойки. И пора вашу сладкую парочку выводить на чистую воду!»

После такой задушевной беседы Николай чай пить не мог, чем удивил подругу. И вообще начал собираться домой, сказавшись больным.

Он так стремительно исчез, что Тата не успела расстроиться. А тут еще Пельмень встал со своего нагретого места на диване, подошел к ней, и подсунул ей под руку свою морду с большим грузинским носом.

– Вот так, Пельменька, разбиваются мечты, – печально сказала женщина, и тут же услышала историю про кота Барсика и его хозяйку Галю, про Зойку – гражданскую жену Николая, и про то, какие аферы проворачивает эта сладкая парочка.

«Нет, все-таки Васька был сто раз прав! – Подумала Тата, и с уважением посмотрела на котеньку. – А как же мне теперь жить-то с тобой, если ты мысли мои читаешь???»

«Я могу научить тебя выключать наш канал связи, – замурлыкал Пельмень. – Но, думаю, что это тебе не понадобится. Впрочем, если ты хочешь…»

– Не хочу, котенька! Я тебе доверяю…

Главное в любви – это доверие. Не слова и походы в театр, не сладкая вата посулов и хрустящие купюры, а доверие.

* * *

Незаметно, как кот на мягких лапах, подобрался Новый год. За неделю до него Тата принесла с елочного базара елку, вид которой насмешил котеньку.

«Разве ты никогда не видела настоящих елок?!! – Спросил Пельмень любимую женщину Татьяну Михайловну Ромашову. – Вспомни, какие елки в нашем лесу! В том, который на окраине поселка у электрички!»

– Ну, так то в лесу! А в город везут то, что подлежит санитарной вырубке. Ну, и что, что с одного боку наша елочка лысая! Повернем этим боком ее в угол, и не видно будет дефекта, – Тата крутила елку, поставленную в ведро с сырым песком. – А в лесу нашем елки самые красивые, твоя правда…

«Так может… Может, поедем в деревню на праздник? Это мой первый Новый год в жизни. Я еще не знаю, что это такое, но мне рассказывали, что в этот день на стол готовят много вкусного, и котам перепадает с барского стола и мяска, и колбаски… – Пельмень облизнулся. – Но я, конечно, не из-за еды. Я скучаю… Нет, не так! Я тоскую…»

Тата ласково погладила котеньку по ушам, заглянула ему в глаза, и прочитала в них всё-всё. Чем дольше они жили вместе, тем больше понимали друг друга. Им уже иной раз даже не надо было ничего проговаривать и додумывать, достаточно проникновенно посмотреть в глаза друг другу, чтобы все стало ясно.

– Как ты, говоришь, ее звали? Бабушка Анна Никулишна?! Нет, не слышала. Но ведь это там у вас, в дачном поселке. Я там почти никогда не бывала. В магазин, говоришь, ходила? На станцию? Может, конечно, и встречала, но… Ты прости меня, родненький, но не знаю я твою Никулишну! Ладно! Решено! На новый год – на дачу!

Елку дома все-таки поставили, украсили ее гирляндой с огоньками, игрушками. Возле ствола на полу уложили белую вату. Получилось красиво, как будто елка стояла в сугробе. И сидеть было мягко.

Пельмень целую неделю спал под елкой на искусственном снегу и смотрел цветные сны. Ему снилась мама – кошка, необычная, носатая. Послышалось, будто сказал кто-то, что такая мордатость, нос этот, как у лиц кавказской национальности, у него от мамы, которая наполовину была породистой. Если не ослышался котенька, то в родне у него были корниш рексы. Папаша, правда, был из пролетариев – помоечный полосатый, но, как говорила мама, «главное – человек хороший!»

Снилась Никулишна. Странно, что до этого она никогда не снилась котеньке, будто большими ножницами вырезали из киноленты все кадры с ней. А тут увидел руки ее – сухие, с пальцами узловатыми, будто ветки изломанные старого дерева. Он сунулся в эти руки, которые помнил с раннего детства, но все это был только сон, поэтому он ткнулся в елочную лапу, больно укололся, и проснулся.

Кажется, он в эту ночь по-настоящему плакал. И, кажется, Тата утром обо всем догадалась. Он даже пожалел о том, что так и не договорился с ней иногда выключать канал связи. К счастью, она была особенной женщиной, тактичной и воспитанной. Она сделала вид, что ничего не заметила.

На дачу уезжали за три дня до Нового года. Уезжали втроем. Васька давно догадался о том, кого надо благодарить за то, что от его мамы сбежал жених Николай. Он зауважал котеньку. А еще он порой слышал, о чем думает кот Пельмень, и пару раз у них даже получилось общение, хоть у котеньки было правило: детей в это дело не втягивать, чтоб не напугать.

Впрочем, зря он об этом переживал: дети любят сказки, верят в них, играют в них. Васька принял котеньку безоговорочно после истории с женихом Николаем. Котенька даже позволил себя тискать, и Васька тискал его, правда, аккуратно, без фамильярностей, которые коту были неприятны.

В деревню Васька собрал свой рюкзачок, и вызвался нести сумку с котенькой. Пельмень, узнав, что его повезут в сумке-переноске, расстроился. Во-первых, можно пропустить много интересного по дороге, во-вторых, он все-таки не простой кот, он же не собирается сбежать в пути! Он вполне может на поводке. Только, без всяких позорных комбинезонов и ботиночек на меху! Он – мужчина! В профиль – вообще горный орел!

Ну, да ладно! Переноска, так переноска!

Еще с собой взяли большую сумку на колесиках, в которую загрузили всяких вкусностей, о которых рассказывал котеньке бывалый кот на даче. И вот, при полной загрузке рано утром вышли из дому.

Ночью случился сильный снегопад, и вдоль дороги выросли сугробы. Да еще прошла снегоочистительная машина, которая соскребла снег с проезжей части, и высыпала его на обочину. Чтобы пройти к автобусной остановке, надо было перевалить через сугроб. Тата, Васька и Пельмень в сумке-переноске, да еще повозка с провиантом на колесиках, штурмом брали снежную стенку, а потом короткими перебежками двинули через проезжую часть. И почти уже достигли второго снежного перевала, как откуда-то из темноты на них вылетела машина, ослепила фарами и с визгом остановилась, чудом не передавив компанию.

Что-то в очертаниях машины Татусе показалось знакомым, и еще до того, как водитель выскочил им навстречу, она уже догадалась, кто это. Серега! Иванов! Спасатель Серега Иванов на своем «Проходимце»!

– Сережа! – Крикнула Тата спешившему к ним мужчине, на затылке которого красовалась совсем не подходящая по сезону, но такая свойская, идущая спасателю Сереге Иванову, кепка-бейсболка. – Ты снова нас спасаешь!

– Тата! Татьяна Михайловна! Как я рад! – Серега Иванов подхватил ее, закружил в свете фар. – А я смотрю, что это за картина: «Переход Суворова через Альпы»! Тата! Вы куда в такую рань?! Уж не в Метелкино ли?!!

– Угадали! На Новый год в деревню! А Вы?

– И мы! Ну-ка, быстро грузитесь в машину! – Командовал спасатель Серега Иванов.

Через минуту все сидели по местам: Тата на переднем пассажирском сиденье, Васька с Пельменем – сзади. Спасатель Серега Иванов обернулся и протянул Ваське руку:

– Краба держи! Сергей! Э-э… дядя Сережа!

– Васька… Э-э, Василий!

– А в переноске – котенька?! – Спасатель Серега Иванов поцарапал сумочку.

– Котенька! – Улыбнулась Тата. – Только у него теперь есть имя – Пельмень!

– Ух, ты! Красиво! Тата! Ну, рассказывайте: как Вы? Знаете, я все это время хотел приехать к Вам, но… Боялся я! Верите?!

– Верю.

– Да еще тут …проблемы семейные. Разводились мы с женой.

– Печально, – посочувствовала Тата.

– Э-э, нет! Татьяна Михайловна, иногда развод – это совсем не печально. Иногда это как раз наоборот! Вот у нас – наоборот. Причем, заметьте, взаимно!

Они болтали о том и о сем, а Васька задремал. И только Пельмень не спал, и не болтал. Он сидел в тесной сумке с утепленными стенками, с сеточкой для обзора и обнюхивания. Он не сразу распознал своим чутким большим носом среди тысячи новых автомобильных запахов едва уловимый, полузабытый «букет». С тех пор, как он покинул дачу, где жил с Никулишной и семьей его троюродного внучка, этого аромата он не встречал нигде.

А-а, нет! Вспомнил! Очень похоже пахнет самый первый снег. Но это лишь отдаленно похоже на то, как пахнет настоящее очарование.

«Как же – как же – как же, это называется?! – Котенька крутил назад пленку, пока не добрался до нужной ему информации. – Есть! „Кензо“! Духи такие. Ими хозяйка лысой кошки пользуется. И кошке от этого перепадает!»

Пельмень начал шумно нюхать воздух в салоне. Нет, конечно, не исключено, что такими же духами пользуется подруга этого спасателя Сереги. Но почему-то Пельменю казалось, что он на правильном пути.

– Муррр-мяу? – Спросил тихонько котенька, и прислушался. Справа от его сумки-переноски зашуршало, и запах удивительных французских духов стал ярче.

– Мяу, мяу, мяввв! – Услышал Пельмень, и чуть не задохнулся от счастья! Это была она! Лысая кошка из белого дома, стоящего на краю их дачного поселка. И, кажется, – судя по голосу! – она больше не принимает его за пацана-малолетку, потому что в этом ее «Мяу, мяу, мяввв!» было сказано очень много. И что самое приятное, когда они общались вот на таком языке, их близкие слышали вот только это кошачье «мявканье», а значит, можно смело говорить обо всем, что волнует, даже про любовь, основа которой – доверие!