Читать книгу "Стихотворения"

Между тем он и сам был вовлечен в мир «людей действия», в политическую борьбу, и это сыграло роковую роль в его судьбе. 3 августа 1921 года, вскоре после возвращения в Петроград, Гумилев был арестован ЧК. 1 сентября в «Петроградской правде» появилось сообщение о расстреле 61 участника подпольной «Петроградской боевой организации» во главе с молодым ученым-химиком Владимиром Николаевичем Таганцевым. Среди расстрелянных был и Гумилев. Приговор, как сейчас установлено, был приведен в исполнение 26 августа, предположительно в Ковалевском лесу.

Одно время предполагалось, что «дело Таганцева» было сфабриковано ЧК. Сейчас опубликованы документы, доказывающие существование и активность этой подпольной группы. Не подлежит сомнению и участие в ней Гумилева: о нем были осведомлены многие друзья и знакомые поэта. Другое дело, что деятельность его не была особенного активной и сводилась самое большее к написанию прокламаций и к уличной пропаганде во время Кронштадтского восстания. По меркам послереволюционного красного террора этого было, однако, достаточно для расстрела.

Что привело поэта, большевикам отнюдь не симпатизировавшего, но в целом довольно аполитичного, к участию в подпольной деятельности? Можно в связи с этим вспомнить и очень важную для Гумилева мысль о том, что поэты и вообще люди искусства должны участвовать в управлении государствами. Можно сослаться на активный, действенный характер Николая Степановича, на присущую ему авантюрную жилку, на те черты его личности, которые многим казались инфантильными. Но так или иначе гибель стала венцом той биографии, которую Гумилев осмысленно и сознательно выстраивал годами и которая была таким же его произведением, как стихи. Поэт-герой, «мореплаватель и стрелок» оказался и борцом с тиранией и погиб доблестной, достойной мужчины смертью. Не случайно расстрел в Ковалевском лесу и почти одновременный выход «Огненного столпа» стали началом его подлинной славы.

В 1915 году Гумилев написал стихотворение «Рай». В котором были такие строки:

 
Апостол Петр, бери свои ключи,
Достойный рая в дверь его стучит. <…>
 
 
Мне часто снились райские сады,
Среди ветвей румяные плоды,
 
 
Лучи и ангельские голоса,
Внемировой природы чудеса.
 
 
И знаешь ты, что утренние сны
Как предзнаменованья нам даны…
 

Поэзия Гумилева наполнена радостным и тревожным предчувствием иного бытия, «внемировой природы». Там наше воображение и рисует его гипотетическое посмертное бытие – может быть, на «далекой звезде Венере» из его последнего стихотворения.

А нам здесь, на земле, остались его стихи. Накануне столетия со дня гибели поэта стоит перечитать их новыми глазами.

Валерий Шубинский

Из сборника «Путь конквистадоров» (1905)

Песня о певце и короле

 
Мой замок стоит на утесе крутом
В далеких, туманных горах,
Его я воздвигнул во мраке ночном,
С проклятьем на бледных устах.
 
 
В том замке высоком никто не живет,
Лишь я его гордый король,
Да ночью спускается с диких высот
Жестокий, насмешливый тролль.
 
 
На дальнем утесе, труслив и смешон,
Он держит коварную речь,
Но чует, что меч для него припасен,
Не знающий жалости меч.
 
 
Однажды сидел я в порфире златой,
Горел мой алмазный венец —
И в дверь постучался певец молодой,
Бездомный, бродячий певец.
 
 
Для всех, кто отвагой и силой богат,
Отворены двери дворца;
В пурпуровой зале я слушать был рад
Безумные речи певца.
 
 
С красивою арфой он стал недвижим,
Он звякнул дрожащей струной,
И дико промчалась по залам моим
Гармония песни больной.
 
 
«Я шел один в ночи беззвездной
В горах с уступа на уступ
И увидал над мрачной бездной,
Как мрамор белый, женский труп.
 
 
Влачились змеи по уступам,
Угрюмый рос чертополох,
И над красивым женским трупом
Бродил безумный скоморох.
 
 
И смерти дивный сон тревожа,
Он бубен потрясал в руке,
Над миром девственного ложа
Плясал в дурацком колпаке.
 
 
Едва звенели колокольца,
Не отдаваяся в горах,
Дешевые сверкали кольца
На узких, сморщенных руках.
 
 
Он хохотал, смешной, беззубый,
Скача по сумрачным холмам,
И прижимал больные губы
К холодным, девичьим губам.
 
 
И я ушел, унес вопросы,
Смущая ими божество,
Но выше этого утеса
Не видел в мире ничего».
 
 
Я долее слушать безумца не мог,
Я поднял сверкающий меч,
Певцу подарил я кровавый цветок
В награду за дерзкую речь.
 
 
Цветок зазиял на высокой груди,
Красиво горящий багрец…
«Безумный певец, ты мне страшен, уйди».
Но мертвенно бледен певец.
 
 
Порвалися струны, протяжно звеня,
Как арфу, его я разбил
За то, что он плакать заставил меня,
Властителя гордых могил.
 
 
Как прежде, в туманах не видно луча,
Как прежде, скитается тролль,
Он, бедный, не знает, бояся меча,
Что властный рыдает король.
 
 
По-прежнему тих одинокий дворец,
В нем трое, в нем трое всего:
Печальный король и убитый певец,
И дикая песня его.
 

Русалка

 
На русалке горит ожерелье,
И рубины греховно-красны,
Это странно-печальные сны
Мирового, больного похмелья.
На русалке горит ожерелье,
И рубины греховно-красны.
 
 
У русалки мерцающий взгляд,
Умирающий взгляд полуночи,
Он блестит, то длинней, то короче,
Когда ветры морские кричат.
У русалки чарующий взгляд,
У русалки печальные очи.
 
 
Я люблю ее, деву-ундину,
Озаренную тайной ночной,
Я люблю ее взгляд заревой
И горящие негой рубины…
Потому что я сам из пучины,
Из бездонной пучины морской.
 

Из сборника «Романтические цветы» (стихи 1903–1907 гг.)

Сонет

 
Как конквистадор в панцире железном,
Я вышел в путь и весело иду,
То отдыхая в радостном саду,
То наклоняясь к пропастям и безднам.
 
 
Порою в небе смутном и беззвездном
Растет туман… но я смеюсь и жду,
И верю, как всегда, в мою звезду,
Я, конквистадор в панцире железном.
 
 
И если в этом мире не дано
Нам расковать последнее звено,
Пусть смерть приходит, я зову любую!
 
 
Я с нею буду биться до конца,
И, может быть, рукою мертвеца
Я лилию добуду голубую.
 

Смерть

 
Нежной, бледной, в пепельной одежде
Ты явилась с ласкою очей.
Не такой тебя встречал я прежде
В трубном вое, в лязганье мечей.
 
 
Ты казалась золотисто-пьяной,
Обнажив сверкающую грудь.
Ты среди кровавого тумана
К небесам прорезывала путь.
 
 
Как у вечно жаждущей Астреи,
Взоры были дивно глубоки,
И неслась по жилам кровь быстрее,
И крепчали мускулы руки.
 
 
Но тебя, хоть ты теперь иная,
Я мечтою прежней узнаю.
Ты меня манила песней рая,
И с тобой мы встретимся в раю.
 

В небесах

 
Ярче золота вспыхнули дни,
И бежала Медведица-ночь.
Догони ее, князь, догони,
Зааркань и к седлу приторочь!
 
 
Зааркань и к седлу приторочь,
А потом в голубом терему
Укажи на Медведицу-ночь
Богатырскому Псу своему.
 
 
Мертвой хваткой вцепляется Пес,
Он отважен, силен и хитер,
Он звериную злобу донес
К медведям с незапамятных пор.
 
 
Никуда ей тогда не спастись,
И издохнет она наконец,
Чтобы в небе спокойно паслись
Козерог, и Овен, и Телец.
 

Думы

 
Зачем они ко мне собрались, думы,
Как воры ночью в тихий мрак
                                   предместий?
Как коршуны, зловещи и угрюмы,
Зачем жестокой требовали мести?
 
 
Ушла надежда, и мечты бежали,
Глаза мои открылись от волненья,
И я читал на призрачной скрижали
Свои слова, дела и помышленья.
 
 
За то, что я спокойными очами
Смотрел на уплывающих к победам,
За то, что я горячими губами
Касался губ, которым грех неведом,
 
 
За то, что эти руки, эти пальцы
Не знали плуга, были слишком тонки,
За то, что песни, вечные скитальцы,
Томили только, горестны и звонки, —
 
 
За всё теперь настало время мести.
Обманный, нежный храм слепцы
                                       разрушат,
И думы, воры в тишине предместий,
Как нищего во тьме меня задушат.
 

Маскарад

 
В глухих коридорах и залах пустынных
Сегодня собрались веселые маски,
Сегодня в увитых цветами гостиных
Прошли ураганом безумные пляски.
 
 
Бродили с драконами под руку луны,
Китайские вазы метались меж ними,
Был факел горящий и лютня, где струны
Твердили одно непонятное имя.
 
 
Мазурки стремительный зов раздавался,
И я танцевал с куртизанкой Содома,
О чем-то грустил я, чему-то смеялся,
И что-то казалось мне странно знакомо.
 
 
Молил я подругу: «Сними эту маску,
Ужели во мне не узнала ты брата?
Ты так мне напомнила древнюю сказку,
Которую раз я услышал когда-то.
 
 
Для всех ты останешься вечно чужою
И лишь для меня бесконечно знакома,
И верь, от людей и от масок я скрою,
Что знаю тебя я, царица Содома».
 
 
Под маской мне слышался смех ее юный.
Но взоры ее не встречались с моими,
Бродили с драконами под руку луны,
Китайские вазы метались меж ними.
 
 
Как вдруг под окном, где угрозой пустою
Темнело лицо проплывающей ночи,
Она от меня ускользнула змеею,
И сдернула маску, и глянула в очи.
 
 
Я вспомнил, я вспомнил – такие же песни,
Такую же дикую дрожь сладострастья
И ласковый, вкрадчивый шепот: «Воскресни,
Воскресни для жизни, для боли и счастья!»
 
 
Я многое понял в тот миг сокровенный,
Но страшную клятву мою не нарушу.
Царица, царица, ты видишь, я пленный,
Возьми мое тело, возьми мою душу!
 

Выбор

 
Созидающий башню сорвется.
Будет страшен стремительный лет,
И на дне мирового колодца
Он безумье свое проклянет.
 
 
Разрушающий будет раздавлен,
Опрокинут обломками плит,
И, всевидящим богом оставлен,
Он о муке своей возопит.
 
 
А ушедший в ночные пещеры
Или к заводям тихой реки
Повстречает свирепой пантеры
Наводящие ужас зрачки.
 
 
Не спасешься от доли кровавой,
Что земным предназначила твердь.
Но молчи: несравненное право —
Самому выбирать свою смерть.
 

Умный дьявол

 
Мой старый друг, мой верный Дьявол,
Пропел мне песенку одну:
«Всю ночь моряк в пучине плавал,
А на заре пошел ко дну.
 
 
Кругом вставали волны-стены,
Спадали, вспенивались вновь,
Пред ним неслась, белее пены,
Его великая любовь.
 
 
Он слышал зов, когда он плавал:
«О, верь мне, я не обману»…
Но помни, – молвил умный Дьявол, —
Он на заре пошел ко дну».
 

Принцесса

 
В темных покрывалах летней ночи
Заблудилась юная принцесса.
Плачущей нашел ее рабочий,
Что работал в самой чаще леса.
 
 
Он отвел ее в свою избушку,
Угостил лепешкой с горьким салом,
Подложил под голову подушку
И закутал ноги одеялом.
 
 
Сам заснул в углу далеком сладко,
Стало тихо тишиной виденья,
Пламенем мелькающим лампадка
Освещала только часть строенья.
 
 
Неужели это только тряпки,
Жалкие, ненужные отбросы,
Кроличьи засушенные лапки,
Брошенные на пол папиросы?
 
 
Почему же ей ее томленье
Кажется мучительно знакомо,
И ей шепчут грязные поленья,
Что она теперь лишь вправду дома?
 
 
…Ранним утром заспанный рабочий
Проводил принцессу до опушки,
Но не раз потом в глухие ночи
Проливались слезы об избушке.
 

Влюбленная в дьявола

 
Что за бледный и красивый рыцарь
Проскакал на вороном коне,
И какая сказочная птица
Кружилась над ним в вышине?
 
 
И какой печальный взгляд он бросил
На мое цветное окно,
И зачем мне сделался несносен
Мир родной и знакомый давно?
 
 
И зачем мой старший брат в испуге
При дрожащем мерцанье свечи
Вынимал из погребов кольчуги
И натачивал копья и мечи?
 
 
И зачем сегодня в капелле
Все сходились, читали псалмы,
И монахи угрюмые пели
Заклинанья против мрака и тьмы?
 
 
И спускался сумрачный астролог
С заклинательной башни в дом,
И зачем был так странно долог
Его спор с моим старым отцом?
 
 
Я не знаю, ничего не знаю,
Я еще так молода,
Но я всё же плачу, и рыдаю,
И мечтаю всегда.
 

Зараза

 
Приближается к Каиру судно
С длинными знаменами Пророка.
По матросам угадать нетрудно,
Что они с востока.
 
 
Капитан кричит и суетится,
Слышен голос, гортанный и резкий,
Меж снастей видны смуглые лица
И мелькают красные фески.
 
 
На пристани толпятся дети,
Забавны их тонкие тельца,
Они сошлись еще на рассвете
Посмотреть, где станут пришельцы.
 
 
Аисты сидят на крыше
И вытягивают шеи.
Они всех выше,
И им виднее.
 
 
Аисты – воздушные маги,
Им многое тайное понятно:
Почему у одного бродяги
На щеках багровые пятна.
 
 
Аисты кричат над домами,
Но никто не слышит их рассказа,
Что вместе с духами и шелками
Пробирается в город зараза.
 

Жираф

 
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой
                                                       взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
 
 
Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только
                                                         луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.
 
 
Вдали он подобен цветным парусам
                                                    корабля,
И бег его плавен, как радостный птичий
                                                        полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный
                                                         грот.
 
 
Я знаю веселые сказки таинственных
                                                         стран
Про черную деву, про страсть молодого
                                                       вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый
                                                        туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме
                                                       дождя.
 
 
И как я тебе расскажу про тропический
                                                            сад,
Про стройные пальмы, про запах
                                      немыслимых трав…
Ты плачешь? Послушай… далеко, на озере
                                                            Чад
Изысканный бродит жираф.
 

Озеро Чад

 
На таинственном озере Чад
Посреди вековых баобабов
Вырезные фелуки стремят
На заре величавых арабов.
По лесистым его берегам
И в горах, у зеленых подножий,
Поклоняются странным богам
Девы-жрицы с эбеновой кожей.
 

«Я была женой могучего вождя…»

 
Я была женой могучего вождя,
Дочерью властительного Чада,
Я одна во время зимнего дождя
Совершала таинство обряда.
Говорили – на сто миль вокруг
Женщин не было меня светлее,
Я браслетов не снимала с рук.
И янтарь всегда висел на шее.
 

«Белый воин был так строен…»

 
Белый воин был так строен,
Губы красны, взор спокоен,
Он был истинным вождем;
И открылась в сердце дверца,
А когда нам шепчет сердце,
Мы не боремся, не ждем.
Он сказал мне, что едва ли
И во Франции видали
 
 
Обольстительней меня,
И как только день растает,
Для двоих он оседлает
Берберийского коня.
 

«Муж мой гнался с верным луком…»

 
Муж мой гнался с верным луком,
Пробегал лесные чащи,
Перепрыгивал овраги,
Плыл по сумрачным озерам
И достался смертным мукам.
Видел только день палящий
Труп свирепого бродяги,
Труп покрытого позором.
 

«А на быстром и сильном верблюде…»

 
А на быстром и сильном верблюде,
Утопая в ласкающей груде
Шкур звериных и шелковых тканей,
Уносилась я птицей на север,
Я ломала мой редкостный веер,
Упиваясь восторгом заране.
Раздвигала я гибкие складки
У моей разноцветной палатки
И, смеясь, наклонялась в оконце,
Я смотрела, как прыгает солнце
В голубых глазах европейца.
 

«А теперь, как мертвая смоковница…»

 
А теперь, как мертвая смоковница,
У которой листья облетели,
Я ненужно-скучная любовница,
Словно вещь, я брошена в Марселе.
Чтоб питаться жалкими отбросами,
 
 
Чтобы жить, вечернею порою
Я пляшу пред пьяными матросами,
И они, смеясь, владеют мною.
Робкий ум мой обессилен бедами,
Взор мой с каждым часом угасает…
Умереть? Но там, в полях неведомых,
Там мой муж, он ждет и не прощает.
 

Мореплаватель Павзаний

 
Мореплаватель Павзаний
С берегов далеких Нила
В Рим привез и шкуры ланей,
И египетские ткани,
И большого крокодила.
 
 
Это было в дни безумных
Извращений Каракаллы.
Бог веселых и бездумных
Изукрасил цепью шумных
Толп причудливые скалы.
 
 
В золотом, невинном горе
Солнце в море уходило,
И в пурпуровом уборе
Император вышел в море,
Чтобы встретить крокодила.
 
 
Суетились у галеры
Бородатые скитальцы.
И изящные гетеры
Поднимали в честь Венеры
Точно мраморные пальцы.
 
 
И какой-то сказкой чудной,
Нарушителем гармоний,
Крокодил сверкал у судна
Чешуею изумрудной
На серебряном понтоне.
 

Из сборника «Жемчуга» (стихи 1907–1910 гг.)

Волшебная скрипка

Валерию Брюсову

 
Милый мальчик, ты так весел, так светла
                                                 твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем
                                                          миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта
                                                     скрипка,
Что такое темный ужас начинателя игры!
 
 
Тот, кто взял ее однажды в повелительные
                                                           руки,
У того исчез навеки безмятежный свет
                                                           очей,
Духи ада любят слушать эти царственные
                                                          звуки,
Бродят бешеные волки по дороге
                                                   скрипачей.
 
 
Надо вечно петь и плакать этим струнам,
                                           звонким струнам,
Вечно должен биться, виться обезумевший
                                                          смычок,
И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим
                                                         буруном,
И когда пылает запад, и когда горит восток.
 
 
Ты устанешь и замедлишь, и на миг
                                             прервется пенье,
И уж ты не сможешь крикнуть,
                           шевельнуться и вздохнуть, —
Тотчас бешеные волки в кровожадном
                                                    исступленье
В горло вцепятся зубами, встанут лапами
                                                         на грудь.
 
 
Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все,
                                                         что пело,
В очи глянет запоздалый, но властительный
                                                             испуг.
И тоскливый смертный холод обовьет,
                                            как тканью, тело,
И невеста зарыдает, и задумается друг.
 
 
Мальчик, дальше! Здесь не встретишь
                              ни веселья, ни сокровищ!
Но я вижу – ты смеешься, эти взоры —
                                                      два луча.
На, владей волшебной скрипкой, посмотри
                                            в глаза чудовищ
И погибни славной смертью, страшной
                                       смертью скрипача.
 

Поединок

 
В твоем гербе – невинность лилий,
В моем – багряные цветы.
И близок бой, рога завыли,
Сверкнули золотом щиты.
 
 
Я вызван был на поединок
Под звуки бубнов и литавр,
Среди смеющихся тропинок,
Как тигр в саду, – угрюмый мавр.
 
 
Ты – дева-воин песен давних,
Тобой гордятся короли,
Твое копье не знает равных
В пределах моря и земли.
 
 
Вот мы схватились и застыли
И войско с трепетом глядит,
Кто побеждает: я ли, ты ли,
Иль гибкость стали, иль гранит.
 
 
Я пал, и молнии победней
Сверкнул и в тело впился нож.
Тебе восторг – мой стон последний,
Моя прерывистая дрожь.
 
 
И ты уходишь в славе ратной,
Толпа поет тебе хвалы,
Но ты воротишься обратно,
Одна, в плаще весенней мглы.
 
 
И над равниной дымно-белой,
Мерцая шлемом золотым,
Найдешь мой труп окоченелый
И снова склонишься над ним:
 
 
«Люблю! Ты слышишь, милый, милый?
Открой глаза, ответь мне – да.
За то, что я тебя убила,
Твоей я стану навсегда».
 
 
Еще не умер звук рыданий,
Еще шуршит твой белый шелк,
А уж ко мне ползет в тумане
Нетерпеливо-жадный волк.
 

Лесной пожар

 
Ветер гонит тучу дыма,
Словно грузного коня.
Вслед за ним неумолимо
Встало зарево огня.
 
 
Только в редкие просветы
Темно-бурых тополей
Видно розовые светы
Обезумевших полей.
 
 
Ярко вспыхивает маис,
С острым запахом смолы,
И, шипя и разгораясь,
В пламя падают стволы.
 
 
Резкий грохот, тяжкий топот,
Вой, мычанье, визг и рев,
И зловеще-тихий ропот
Закипающих ручьев.
 
 
Вон несется слон-пустынник,
Лев стремительно бежит,
Обезьяна держит финик
И пронзительно визжит.
 
 
С вепрем стиснутый бок о бок,
Легкий волк, душа ловитв,
Зубы белы, взор не робок —
Только время не для битв.
 
 
А за ними в дымных пущах
Льется новая волна
Опаленных и ревущих…
Как назвать их имена?
 
 
Словно там, под сводом ада,
Дьявол щелкает бичом,
Чтобы грешников громада
Вышла бешеным смерчом.
 
 
Все страшней в ночи бессонной,
Все быстрее дикий бег,
И, огнями ослепленный,
Черной кровью обагренный,
Первым гибнет человек.
 

В пути

 
Кончено время игры,
Дважды цветам не цвести.
Тень от гигантской горы
Пала на нашем пути.
 
 
Область унынья и слез —
Скалы с обеих сторон
И оголенный утес,
Где распростерся дракон.
 
 
Острый хребет его крут,
Вздох его – огненный смерч.
Люди его назовут
Сумрачным именем «Смерть».
 
 
Что ж, обратиться нам вспять,
Вспять повернуть корабли,
Чтобы опять испытать
Древнюю скудость земли?
 
 
Нет, ни за что, ни за что!
Значит, настала пора.
Лучше слепое Ничто,
Чем золотое Вчера!
 
 
Вынем же меч-кладенец,
Дар благосклонных наяд,
Чтоб обрести наконец
Неотцветающий сад.
 

Семирамида

Светлой памяти И. Ф. Анненского

 
Для первых властителей завиден мой
                                                    жребий,
И боги не так горды.
Столпами из мрамора в пылающем небе
Укрепились мои сады.
 
 
Там рощи с цистернами для розовой влаги,
Голубые, нежные мхи,
Рабы, и танцовщицы, и мудрые маги,
Короли четырех стихий.
 
 
Всё манит и радует, всё ясно и близко,
Всё таит восторг вышины,
Но каждою полночью так страшно и низко
Наклоняется лик луны.
 
 
И в сумрачном ужасе от лунного взгляда,
От цепких лунных сетей,
Мне хочется броситься из этого сада
С высоты семисот локтей.