Текст книги "Сказка бочки. Памфлеты"

III. Мистер Бикерстафф разоблачен,

или Астролог-обманщик изобличен. Сочинение Джона Партриджа, ученого-медика и астролога

Прискорбно, мои дорогие соотечественники, живущие в нашем объединенном королевстве, весьма прискорбно, что уроженец Британии, протестантский астролог, человек революционных принципов, защитник свободы и собственности народа, вынужден тщетно взывать к правосудию против француза, паписта, безграмотного обманщика в науке, который стремится опорочить мою репутацию, самым бесчеловечным образом похоронить меня заживо и лишить мою родину тех услуг, которые я по обоим видам своих занятий ежедневно оказываю обществу.

Пусть беспристрастный читатель судит сам, как велики нанесенные мне оскорбления и как неохотно выступаю я на арену борьбы против лжи, невежества и зависти, даже ради собственной защиты. Но, доведенный до белого каления, я, наконец, решил вытащить этого Какуса из темного логова, где он скрывается, разоблачить его при свете звезд, которые он так нагло оклеветал, и доказать, что нет во всем мире чудовища более злобного и более вредного для человечества, чем невежественный обманщик, выдающий себя за врача и астролога. Я не буду сразу же вскрывать его многочисленные грубые ошибки, не начну разоблачать позорные нелепости этого продажного клеветника, пока ясно не изложу перед ученым миром сущность нашего спора, а затем уж предоставлю людям непредубежденным судить о правоте и справедливости моего дела.

В конце 1707 года появился наглый пасквиль, озаглавленный «Предсказания и т. д. Исаака Бикерстаффа, эсквайра». Из многих дерзких утверждений, выдвинутых этим лживым духом прорицания, он решил для собственной забавы направить некоторые против кардинала де Ноайля и меня, среди множества других знаменитых и прославленных особ, которые якобы должны умереть в течение следующего года, причем он совершенно безапелляционно назначает месяц, день и час нашей смерти. Как я полагаю, это означает не что иное, как издевательство над великими людьми и общественными деятелями, имеющее целью подорвать религию и подвергнуть порицанию власти. А если уж верховные князья церкви и астрологи должны стать посмешищем для черни – ну тогда я скажу «прости!» всем властям, как духовным, так и светским. Но благодарение моим счастливейшим звездам! Я еще жив и готов встретить во всеоружии этого лживого и дерзкого предсказателя и заставить его проклинать тот час, когда он нанес оскорбление человеку ученому и не склонному забывать причиненное ему зло. Кардинал может предпринять против него те меры, которые он найдет нужными; так как его преосвященство – иностранец и папист, то у него нет оснований полагаться на меня для своего оправдания. Я только заверяю всех, что он жив, а так как кардинал – человек образованный и превосходно владеет пером, то пусть и использует его для своей собственной защиты. А я тем временем представлю вниманию публики правдивый рассказ о неблаговидном и недостойном обращении, которому я подвергся в зловредных брошюрах и преступных действиях этого мнимого астролога.

Правдивый и беспристрастный отчет о действиях Исаака Бикерстаффа, эсквайра, против меня

Ночь 28 марта anno Domini[252]252
  Нашей эры.


[Закрыть] 1708-го была нагло объявлена этим ложным пророком последней ночью, которую мне предстоит провести на земле. Это не произвело на меня лично никакого впечатления, но я не могу отвечать за всю свою семью. Моя жена с необычайной заботливостью настояла на том, чтобы я принял потогонное, чтобы хорошенько пропотеть, и лег в постель между восемью и девятью часами вечера. Служанка, нагревая мне постель, с любопытством, свойственным молодым девушкам, подошла к окну и спросила у одного из прохожих на улице, по ком звонит колокол. «По доктору Партриджу, – ответил он, – знаменитому составителю календарей, который внезапно скончался сегодня вечером». Бедная девушка, рассердившись, сказала ему, что он лжет, как последний негодяй. Но тот весьма спокойно ответил, что так сказал ему пономарь и что если это неправда, то его следует выругать за обман незнакомого человека. Она спросила второго прохожего и третьего, и все они отвечали совершенно в том же духе. Я, конечно, не утверждаю, что они были сообщниками некоего господина астролога и что этот Бикерстафф шатался где-нибудь поблизости, потому что я не хочу утверждать здесь ничего такого, что бы я не осмелился назвать неоспоримым фактом. Моя жена чрезвычайно сильно расстроилась всем этим, да должен признаться, что и мне было немного не по себе: настолько диким казалось мне все то, что происходило. В это время кто-то стучится в мою дверь. Бетти бежит вниз, отворяет ее и видит спокойного, серьезного человека, который скромно осведомляется, здесь ли живет доктор Партридж. Приняв его за одного из осторожных городских пациентов, который явился в такое время, чтобы остаться незамеченным, она провела его в столовую. Как только я немного успокоился, я вышел к нему и был удивлен, увидев, что он стоит на столе с двухфутовой линейкой в руке, измеряет высоту стен и записывает размеры комнаты. «Простите, сэр, – говорю я, – что я помешал вам, но скажите, пожалуйста, что вам от меня угодно?» – «Только одно, сэр, – отвечает он. – Прикажите служанке принести мне свечу получше: эта светит очень тускло». – «Сэр, – говорю я, – меня зовут Партридж». – «А, вы, по-видимому, брат доктора! – восклицает он. – Я полагаю, что будет вполне достаточно сплошь обтянуть лестницу и эти две комнаты черным крепом, а для других комнат хватит и черной полосы бязи кругом. У покойного доктора, должно быть, водились денежки, ведь он много лет неплохо обделывал свои делишки. И если у него не было фамильного герба, то я бы посоветовал вам взять гербы, принадлежащие фирме гробовщиков: у них весьма пышный вид, и они будут выглядеть так великолепно, что все подумают, что хоронят одного из отпрысков королевской династии».

Тут я посмотрел на него очень строго и спросил, кто дал ему этот заказ и как он попал сюда. «Да меня, сэр, – говорит он, – послал сюда гробовых дел мастер, а заказ сделал один почтенный джентльмен, душеприказчик покойного доктора. Наш негодяй носильщик, видимо, лег и уснул где-нибудь со своим черным сукном и подсвечниками, а то бы он уже был здесь, и мы теперь обивали бы стены». – «Сэр, – говорю я, – последуйте моему дружескому совету и поскорее убирайтесь отсюда, потому что я слышу голос моей жены (который, кстати, слышен довольно ясно), а вот в этом углу стоит хорошая дубинка, тяжесть которой уже кое-кому приходилось испытать; если такая свеча окажется в ее руках и она узнает, зачем вы явились сюда, то я, даже не вопрошая звезды, могу вас уверить, что эта дубинка будет использована со значительным ущербом для вашей особы». – «Сэр! – восклицает он, отвешивая вежливый поклон. – Я вижу, что ваша скорбь по покойному доктору несколько расстроила вас, но завтра рано утром я снова приду сюда со всеми необходимыми вещами». Я не упоминаю Бикерстаффа и я не говорю, что некий господин астролог преждевременно разыграл роль моего душеприказчика. Но я предоставляю всему свету судить об этом и заявляю, что тот, кто сопоставит факты, вряд ли сможет ошибиться.

Ну-с, затем я снова запер дверь и приготовился лечь в постель в надежде хоть немного отдохнуть и успокоиться после стольких беспокойных приключений. Только что я погасил свечу, как кто-то опять изо всей силы начал стучать в дверь. Я открываю окно и спрашиваю, кто там и что ему нужно. «Я Нед, пономарь, – отвечает он, – и пришел узнать, не оставил ли доктор каких-либо распоряжений относительно надгробной проповеди, и где его должны похоронить, и нужна ли простая могила или выложенная кирпичом?» – «Ах ты, негодник, – говорю я, – ты прекрасно меня знаешь. Ты знаешь, что я не умер, как же ты смеешь меня так оскорблять?» – «Увы, сэр, – отвечает этот парень, – об этом уже напечатано, и весь город знает, что вы умерли. Да вот и столяр, мистер Уайт, кончает приделывать винты к вашему гробу. Он сейчас принесет его сюда и очень боится, что опоздал». – «Негодяй и бездельник, – говорю я, – завтра ты на собственной шкуре узнаешь, что я жив и жив по-настоящему!» – «Ну уж это странно, сэр, – говорит он, – что вы держите вашу смерть в таком секрете от нас, ваших соседей. Можно подумать, что вы собираетесь лишить церковь того, на что она имеет законное право. Позвольте мне сказать вам, что со стороны того, кто так долго находил себе заработок на небесах, это уже совсем некрасивый поступок». – «Тсс… тсс… – говорит другой негодяй, стоявший рядом с ним, – идите, доктор, и скорей завернитесь в ваш фланелевый саван, а то вот к вам идет целая свора плакальщиков в черных одеяниях. Как неприлично с вашей стороны стоять здесь, у окна, и пугать людей, когда вы уже должны были бы целых три часа лежать в гробу!»

Короче говоря, из-за всех этих гробовщиков, бальзамировщиков, столяров, пономарей и проклятых уличных продавцов элегий, посвященных памяти покойного доктора и астролога, я в эту ночь ни на мгновение не мог сомкнуть глаз, и с тех пор у меня нет ни минуты отдыха. И я не сомневаюсь, что у этого мерзкого эсквайра Бикерстаффа хватит наглости утверждать, что он не имеет никакого понятия обо всех этих людях. Он, видите ли, добрый человек, ничего обо всем этом не знает, и честный Исаак Бикерстафф, могу вас уверить, слишком дорожит своим достоинством, чтобы стать сообщником шайки негодяев, которые шатаются ночью по улицам и беспокоят добрых людей во время сна. Но он жестоко ошибается, если считает весь мир слепым. Ибо есть на свете некий Джон Партридж, который носом чует мерзавца даже на таком далеком расстоянии, как Граб-стрит, хотя бы он проживал на самом высоком чердаке и, подписываясь, ставил «эсквайр». Однако постараюсь сдержать себя и буду продолжать свой рассказ.

В течение следующих трех месяцев я не мог выйти из дому без того, чтобы кто-нибудь не подошел ко мне и не сказал: «Мистер Партридж, мне еще не уплачено за гроб, в котором вы были недавно похоронены». – «Доктор, – кричит другой мерзавец, – неужели вы думаете, что люди могут существовать, бесплатно копая могилы? Следующий раз, когда вы умрете, можете сами звонить по себе в колокол вместо Неда». Третий негодяй берет меня за локоть и интересуется, как это у меня хватает совести бродить по городу, не заплатив за собственные похороны. «Боже мой, – говорит еще один, – я готов поклясться, что это честный доктор Партридж, мой старый друг. Но ведь он, бедняга, уже умер». – «Извините, – обращается ко мне другой, – вы так похожи на моего старого знакомого, с которым я обыкновенно советовался по ряду личных вопросов. Но – увы! – он ушел туда, откуда нет возврата». – «Смотрите, смотрите, смотрите! – восклицает третий, вытаращив на меня глаза. – Можно подумать, что это наш сосед, составитель календарей, выполз из могилы, чтобы еще раз взглянуть на звезды в этом мире и, совершив путешествие в другой, доказать, насколько он усовершенствовался в искусстве предсказывать будущее».

Наконец, даже сам священник, читающий проповеди в нашем приходе, человек хороший, рассудительный и благоразумный, раза два или три присылал за мною, чтобы я явился к нему и позволил прилично похоронить себя или представил ему серьезные основания в пользу иного решения вопроса. Если же меня похоронили в каком-нибудь другом приходе, то чтобы я представил свидетельство о погребении, как это требуется по закону[253]253
  Указ Карла II, предписывающий хоронить покойников в шерстяных тканях, требует, чтобы это было засвидетельствовано клятвой и документ об этом был сдан на хранение приходскому священнику в течение восьми дней после погребения (прим. автора).


[Закрыть]. Моя бедная жена чуть с ума не сошла из-за того, что все называли ее вдовой Партриджа, когда она прекрасно знала, что это неправда, и все-таки раз в полгода ее вызывают в суд для получения вдовьих документов.

Но больше всего неприятностей доставляет мне жалкий шарлатан, который занимается моей профессией у меня под самым носом и в своих печатных объявлениях с припиской Nota bene[254]254
  Заметь хорошо, то есть обрати внимание (лат.).


[Закрыть] доводит до всеобщего сведения, что он живет в доме покойного мистера Джона Партриджа, человека изобретательного и остроумного, знаменитого специалиста по кожевенному делу, медицине и астрологии.

Но чтобы показать, как далеко преступный дух зависти, злобы и мстительности может завести некоторых людей, я добавлю еще, что мой анонимный преследователь заказал для меня надгробный памятник у резчика по мрамору и хотел воздвигнуть его в приходской церкви. Эта омерзительная и дорогостоящая подлость действительно удалась бы, если бы я полностью не воспользовался своим влиянием в приходском управлении, где в конце концов большинством всего двух голосов было решено, что я жив. Так как эта хитрая затея провалилась, то на свет появляется длинная траурная элегия, украшенная изображением песочных часов, заступов, черепов, лопат и скелетов, с эпитафией, совершенно явно написанной с целью надругаться надо мной и над моей профессией, как будто я уже лет двадцать лежу под землей.

И после такого варварского обращения разве может весь свет осуждать меня, когда я спрашиваю, во что превратилась свобода англичанина и где свобода и собственность, которую явился защищать мой старый славный друг. Мы изгнали папизм из пределов нашего государства и отправили рабство в чужие страны. Одно только искусство остается в цепях, раз человек ученый и выдающийся открыто подвергается публичному оскорблению, несмотря на многочисленные и полезные услуги, которые он ежедневно оказывает обществу. Было ли когда-нибудь слыхано, даже в Турции или в Алжире, чтобы государственный астролог был так издевательски лишен жизни невежественным обманщиком или был сжит со света сворой подлых горластых уличных торговцев? И хотя я издаю календари и публикую объявления, несмотря на то что я представляю свидетельство о том, что я жив, подписанное священником и церковным старостой, и все это засвидетельствовано под присягой на трехмесячных сессиях, на свет появляется полное и верное описание смерти и погребения Джона Партриджа. Истина попрана, свидетельствами под присягой пренебрегают, показания серьезных людей презирают, и соседи смотрят на человека так, как будто он уже умер семь лет назад и заживо похоронен среди своих друзей и знакомых.

Ну скажите теперь, какой человек со здравым смыслом не поймет, что несовместимо с достоинством моей профессии и унизительно для достоинства философа стоять у дверей своего дома и кричать: «Жив! Жив! Эй! Знаменитый доктор Партридж! Это не обман, не подделка, а он сам совершенно живой!» – как будто бы я у себя в доме устроил выставку двенадцати небесных чудовищ зодиака или был вынужден стать розничным торговцем на майской и Варфоломеевской ярмарках, чтобы заработать себе на пропитание. Поэтому если бы ее величеству было угодно счесть преступление этого рода достойным королевского внимания, а будущий парламент в своей высокой мудрости бросил хотя бы мельком взор на отчаянное положение своего старого филомата, который ежегодно шлет ему свои наилучшие пожелания, то я уверен, что некий Исаак Бикерстафф, эсквайр, был бы вскоре вздернут за свои кровавые предсказания и за то, что он заставляет ее добрых подданных дрожать в страхе за свою жизнь. Я уверен также, что начиная с этого времени тот, кто убьет человека предсказаниями и похоронит его в открытом письме к лорду или к простому человеку, будет по всей строгости закона отправлен на Тайберн – так, как если бы он занимался грабежом на большой дороге или перерезал вам горло в постели.

Я докажу людям здравомыслящим, что за кулисами этого ужасного заговора против меня скрываются Франция и Рим; что вышеупомянутый преступник не кто иной, как папский эмиссар, который посещал Сен-Жермен и которого Людовик XIV теперь использует в своих целях. Под этим покушением на мою репутацию скрывается намерение полностью разгромить и уничтожить ученых в этих королевствах, и в моем лице наносится удар всем протестантским составителям календарей во всем мире.

Vivat Regina![255]255
  Да здравствует королева! (лат.)


[Закрыть]

IV. Опровержение Исаака Бикерстаффа, эсквайра,

в ответ на возражения мистера Партриджа в его календаре на 1709 год, написанное вышеупомянутым Исааком Бикерстаффом, эсквайром

Мистеру Партриджу было недавно угодно обойтись со мною очень грубо в его так называемом календаре на текущий год. Подобное обращение одного джентльмена с другим является поступком весьма недостойным и отнюдь не способствует установлению истины, что должно быть великой целью всех научных споров. Называть человека дураком, мерзавцем и наглецом только за то, что он расходится с вами во взглядах чисто философских, по моему скромному мнению, совершенно неприлично для человека с его образованием. Я обращаюсь к ученому миру и спрашиваю, дал ли я мистеру Партриджу своими прошлогодними предсказаниями хоть малейший повод к такому недостойному обращению. Философы не сходились во мнениях во все времена, но самые благоразумные из них всегда вели споры так, как это приличествует философам. Непристойные шутки и страстность в научном споре никоим образом не приводят к цели и, в лучшем случае, скрывают признание собственной слабости. Я забочусь при этом не столько о своей собственной репутации, сколько о достоинстве всего сословия писателей и ученых, которое мистер Партридж попытался уязвить в моем лице. Если с общественными деятелями обращаются так высокомерно за их благородные стремления, то как же будут развиваться истинные и полезные знания? Мне хотелось бы, чтобы мистер Партридж знал, что думают в иностранных университетах о его неблаговидных поступках в отношении меня, но я слишком щепетильно отношусь к его репутации, чтобы опубликовать их мнение. Дух зависти и гордости, который губит так много молодых дарований в нашей стране, пока еще неизвестен профессорам за границей. Необходимость оправдаться будет служить извинением моей нескромности, если я сообщу читателю, что я получил около ста лестных писем из различных стран Европы (некоторые даже из далекой Московии) с похвальными отзывами о моей деятельности; не говоря уже о ряде других писем, которые, как мне достоверно известно, были вскрыты на почте и не дошли до меня. Правда, португальской инквизиции было угодно сжечь мои предсказания и осудить как их автора, так и их читателей. Но, надеюсь, все обратят внимание, в каком жалком состоянии находится сейчас наука в этом королевстве. С глубочайшим уважением к коронованным особам я осмеливаюсь добавить, что его величеству королю Португалии, пожалуй, следовало бы вмешаться и своим авторитетом защитить ученого и джентльмена, подданного страны, с которой он теперь находится в таком тесном и прочном союзе. Другие королевства и государства Европы отнеслись ко мне более искренно и великодушно. Если бы мне было позволено опубликовать все письма на латинском языке, полученные мною из-за границы, они заняли бы целый том и явились бы надежной защитой против всего того, что мистер Партридж или его сообщники из португальской инквизиции в состоянии выдвинуть против меня. Кстати сказать, они единственные враги моих предсказаний как в нашей стране, так и за границей. Однако надеюсь, что я сам знаю лучше, чему я обязан чести получать ученые письма по столь деликатному вопросу. Все же некоторые из этих прославленных людей, может быть, извинят меня за то, что я приведу один или два отрывка в свое оправдание. Ученейший господин Лейбниц так адресовал мне свое третье письмо: Illustrissimo Bickerstaffо astrologiae instauratori[256]256
  «Знаменитейшему Бикерстаффу, основателю астрологии» (лат.).


[Закрыть] и т. д. Господин Леклерк, цитируя мои предсказания в трактате, опубликованном в прошлом году, изволил выразиться так: Ita nuperrime Bickerstaffius, magnum illud Angliae sidus…[257]257
  «Так недавно Бикерстафф, эта великая звезда Англии…» (лат.).


[Закрыть] Другой великий профессор пишет обо мне в следующих выражениях: Bickerstaffius, nobilis Anglus, astrologorum hujusce saeculi facile princeps[258]258
  «Бикерстафф, благородный англичанин, вероятно величайший астролог нынешнего столетия» (лат.).


[Закрыть]. Синьор Мальябекки, знаменитый библиотекарь великого герцога, почти все свое письмо заполняет любезностями и похвалами. Правда, известный профессор астрономии в Утрехте, по-видимому, расходится со мною во мнениях в одном пункте. Но он делает это скромным образом, приличествующим философу, а именно: «расе tanti viri dixerim»[259]259
  «Да не обессудит меня сей великий муж» (лат.).


[Закрыть], а на странице 257 он, по-видимому, относит ошибку на счет издателя (как это и должно быть) и говорит: Vel forsan error typographi cum alioquin Bickerstaffius vir doctissi mus[260]260
  «Или, возможно, это ошибка типографа, ибо в остальном прочем Бикерстафф – ученейший муж» (лат.).


[Закрыть] и т. д.

Если бы мистер Партридж последовал этим примерам в нашем споре, он избавил бы меня от неприятности оправдываться публично. Я думаю, что никто более охотно не признает свои ошибки, нежели я, и не будет более благодарен тем, кто любезно указал ему на них. Но, по-видимому, этот джентльмен, вместо того чтобы поощрять развитие своего искусства, склонен рассматривать все попытки в этом направлении как вторжение в его область. Он был, правда, настолько благоразумен, что не привел никаких возражений против точности моих предсказаний, за исключением лишь того, что относилось к нему лично. Чтобы показать, насколько люди бывают ослеплены своими предубеждениями, я торжественно заверяю читателей, что он единственный человек, от которого я слышал это возражение. Я полагаю, что уже одно это обстоятельство сводит его возражение на нет.

Несмотря на все свои усилия, я обнаружил всего два возражения против истинности моих прошлогодних предсказаний. Первое из них принадлежит одному французу, которому угодно было объявить всему свету, что кардинал де Ноайль еще жив, несмотря на фальшивое предсказание господина Бикерстаффа. Но насколько можно доверять французу, паписту и врагу, когда он отстаивает свои интересы против английского протестанта, преданного своему правительству, я предоставляю судить искреннему и беспристрастному читателю.

Другое возражение стало злополучным поводом к этому спору и относится к одному месту в моих предсказаниях, где говорилось, что смерть мистера Партриджа произойдет 29 марта 1708 года. Это он соизволил полностью отрицать в своем календаре на предстоящий год, при этом таким неджентльменским (прошу простить за выражение) образом, о котором я уже говорил выше. В этом труде он прямо утверждает, что он «не только жив теперь, но также был жив 29 марта», то есть в тот самый день, когда, по моему предсказанию, он должен был умереть. Это и есть предмет нашего теперешнего спора, который я собираюсь вести со всей возможной краткостью, ясностью и спокойствием. Я чувствую, что в этом споре к нам будут прикованы взоры не только Англии, но и всей Европы, и я не сомневаюсь, что ученые всех стран примут в нем участие на той стороне, где они усмотрят больше здравого смысла и истины.

Не вступая в дискуссию хронологического порядка о часе его смерти, я только докажу, что мистер Партридж не жив. Мой первый довод таков: около тысячи джентльменов купили его календарь на этот год только для того, чтобы узнать, что он сказал мне в ответ. Чуть ли не на каждой строчке они подымали глаза к небу и восклицали то с гневом, то со смехом: «Нет среди живых другого человека, способного написать такую чепуху!» И я никогда не слыхал, чтобы это мнение кем-нибудь оспаривалось; так что мистеру Партриджу остается одно из двух: или отказаться от авторства своего календаря, или признать, что сам он больше не существует на этом свете.

Во-вторых, все философы считают, что смерть есть отделение души от тела. Хорошо известно, что та несчастная женщина, которой это, конечно, известно лучше, чем кому-нибудь другому, уже давно разгуливает по всем соседним улицам и клянется своим подругам-сплетницам, что в ее муже нет ни жизни, ни души. Поэтому если не осведомленный об этом труп все еще продолжает бродить и если ему угодно именовать себя Партриджем, то мистер Бикерстафф ни в коей мере не считает себя за это ответственным. И вышеупомянутый труп не имел никакого права бить бедного мальчика, который случайно прошел мимо него по улице, выкрикивая: «Полный и достоверный отчет о смерти доктора Партриджа!» и т. д.

В-третьих, мистер Партридж претендует на способность предсказывать судьбу и находить украденные вещи. По мнению всех прихожан, он может делать это только при помощи сношения с дьяволом и другими злыми духами, и ни один умный человек никогда не поверит, что он мог общаться с ними лично до своей смерти.

В-четвертых, я приведу неоспоримые доказательства его смерти из его же собственного календаря на этот год и даже из того самого места, где он уверяет нас, что он жив. Он говорит там, что «он не только жив сейчас, но и был жив 29 марта», когда по моему предсказанию он должен был умереть. Тем самым он допускает возможность, что сейчас жив человек, который не был жив двенадцать месяцев тому назад. Именно в этом и заключается его софизм. Он не осмеливается утверждать, что с 29 марта был жив все время, но говорит, что он жив теперь и был жив в тот самый день, когда умер. С последним утверждением я согласен, ибо он умер только вечером, как это явствует из опубликованного отчета о его смерти в письме к одному лорду; а воскрес ли он с того времени, об этом я предоставляю судить свету. В конце концов, это только придирка, и мне просто совестно дальше обсуждать этот вопрос.

В-пятых, я спрашиваю самого мистера Партриджа, возможно ли, чтобы я был настолько неосмотрителен, чтобы начать свои предсказания с единственной заведомой лжи, которую я был намерен в них поместить, да еще вдобавок по поводу событий в Англии, где у меня имелись все возможности быть совершенно точным. Это дало бы в руки человеку с умом и знаниями мистера Партриджа сильный козырь против меня, и, если бы ему удалось найти хотя бы еще одно возражение против справедливости моих предсказаний, он вряд ли стал бы меня щадить.

Здесь я пользуюсь случаем бросить упрек вышеупомянутому автору рассказа о смерти мистера Партриджа в письме к лорду. Ему угодно было обвинить меня в ошибке на целых четыре часа в вычислениях срока этого события. Я должен признаться, что этот упрек, высказанный столь уверенно серьезным и авторитетным человеком по вопросу, так близко меня касающемуся, весьма меня встревожил. Хотя в это время меня не было в городе, однако некоторые из моих друзей, которых любопытство заставило разузнать все в точности (что же касается меня, то, не имея на этот счет никаких сомнений, я совершенно не вспоминал об этом деле), уверяли меня, что я ошибся всего на полчаса. Эта ошибка (я высказываю лишь свое собственное мнение) не столь значительна, чтобы подымать из-за нее такой шум. Скажу только, что было бы нелишним, чтобы автор письма в будущем проявлял больше заботы как о репутации других людей, так и о своей собственной. Хорошо, что у меня больше не встретилось подобных ошибок. Если бы они были, то я думаю, что он с такой же бесцеремонностью сообщил бы мне и о них.

Есть одно возражение против смерти мистера Партриджа, с которым мне иногда приходилось встречаться, хотя оно всегда высказывалось без особой резкости, а именно: он продолжает издавать календари. Но это свойство присуще всем представителям этой профессии. Гэдбюри, Бедный Робин, Дав, Уинг и ряд других ежегодно издают свои календари, хотя некоторые из них умерли еще до революции. Естественная причина этого, как я понимаю, заключается в том, что все прочие писатели пользуются привилегией жить после своей смерти – одни только составители календарей ее лишены, ибо их сочинения, трактующие исключительно о проходящих минутах, становятся бесполезными, когда эти минуты прошли. Принимая это во внимание, Время дарует им, своим регистраторам, право возвращаться на землю и продолжать сочинять свои произведения и после смерти.

Я не стал бы беспокоить читателей и утруждать самого себя оправданием, если бы моим именем не воспользовались некоторые лица, которым я не давал на это никакого права. Несколько дней тому назад одному из них вздумалось приписать мне ряд новых предсказаний. Думаю, однако, что это слишком серьезные вещи, чтобы с ними шутить. Я был огорчен до глубины души, увидев, как мои труды, стоившие мне столько бессонных ночей, полных размышлений, с громкими выкриками продавались на улице обычными разносчиками с Граб-стрит, труды, которые я предназначал только для авторитетного суждения самых серьезных людей. Это сперва показалось всем настолько подозрительным, что некоторые из моих друзей решились прямо спросить меня, не подшутил ли я над ними. На что я только холодно ответил, что «будущее покажет». Но такова уж своеобразная особенность нашего века и нашей науки, что вещи величайшей важности они делают смешными. Когда в конце года все мои предсказания оказались правильными, вдруг появляется календарь мистера Партриджа, оспаривающий факт его смерти. Таким образом, я очутился в положении генерала, который был вынужден вторично убивать своих врагов, воскрешенных волшебником. Если мистер Партридж произвел подобный опыт на себе самом и теперь снова жив, то пусть себе живет на здоровье долгие годы! Это ни в малой степени не противоречит справедливости всех предсказаний. Но я полагаю, что ясно доказал неопровержимыми доводами, что он умер самое большее на полчаса раньше предсказанного мною времени, а вовсе не на четыре часа, как ехидно намекал вышеупомянутый автор письма к лорду с целью подорвать доверие ко мне, обвинив меня в такой грубой ошибке.