Текст книги "Сказка бочки. Памфлеты"
Автор книги: Николай Карамзин
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)
Если бы до нашего времени в Риме народ продолжал говорить на латинском языке, внести в него пополнения стало бы совершенно необходимым в силу великих изменений в законах, ремеслах и на войне, в силу многих новых открытий, сделанных во всех частях света, в силу широкого распространения мореходства и торговли и многих других обстоятельств; и все же древних авторов читали бы с удовольствием и понимали с легкостью. Греческий язык значительно обогатился со времени Гомера до Плутарха, но, вероятно, в дни Траяна первого из них понимали так же хорошо, как и последнего. Когда Гораций говорит, что слова увядают и гибнут, подобно листьям, и новые занимают их место, он скорее по этому поводу сетует, нежели одобряет это. Но я не вижу, почему бы это было неизбежным, а если бы было, то что сталось бы с его monumentum аеrе реrеnnius?[261]261
Памятник вековечнее меди (лат.).
[Закрыть]
Так как сейчас я пишу единственно по памяти, я предпочту ограничиться тем, что твердо знаю, и поэтому не буду входить в дальнейшие частности. К тому же я хочу только доказать полезность моего проекта и высказать несколько общих соображений, предоставив все прочее тому обществу, которое, надеюсь, будет учреждено и получит поддержку благодаря вашей светлости. Кроме того, мне бы хотелось избежать повторений, ибо многое из того, что я имел сказать по этому поводу, уже сообщалось мною читателям при посредничестве одного остроумного джентльмена, который долгое время трижды в неделю развлекал и поучал это королевство своими статьями и ныне, как полагают, продолжает свое дело под именем «Зрителя». Этот автор, так успешно испробовавший силы и возможности нашего языка, полностью согласен с большинством моих суждений, так же как и большая часть тех мудрых и ученых людей, с которыми я имел счастье беседовать по этому поводу. И потому я полагаю, что такое общество выскажется довольно единодушно по основным вопросам.
Совет молодому поэту
вместе с предложением о поощрении поэзии в этом королевстве
Сэр!
Я всегда питал к вам дружеские чувства и проявлял больший интерес к вашему поведению и занятиям, нежели это обычно бывает приятно молодым людям, а потому я должен признаться, что получил немалое удовольствие, узнав из последнего вашего сообщения, что вы целиком обратили помыслы свои к английской поэзии и намереваетесь посвятить себя ей и сделать ее своим основным занятием. Две причины побуждают меня поощрить вас: первая – это стесненность вашего положения; вторая – великая польза, приносимая поэзией человечеству и обществу во всех областях жизни. По этим соображениям я не могу не одобрить мудрого решения вашего оставить в столь раннем возрасте прочие невыгодные и суровые занятия и целиком отдаться такому, которое, в случае удачи, умножит ваше состояние и сделает вас предметом гордости ваших друзей и вашей страны. Оправданием вам и дальнейшим поощрением может служить то обстоятельство, что ни в древней, ни в новой истории не найдете вы человека, который занимал бы сколько-нибудь выдающееся положение, не будучи хотя бы в некоторой степени искушенным в поэзии или по крайней мере не являясь доброжелателем ее адептов; и я готов утверждать под присягой, что нельзя быть хорошим воином, священнослужителем или законоведом, равно как и выдающимся глашатаем или певцом баллад, не вкусив хоть немного поэзии и не приобретя достаточного навыка в стихосложении; но об этом скажу немного, потому что прославленный сэр Ф. Сидней исчерпал эту тему до меня в своей Защите поэзии, о которой замечу только, что доводы автора ее столь убедительны, словно он сам действительно верит в то, что пишет.
Со своей стороны, не написав ни одного стиха после школьных лет, когда я слишком много выстрадал за грубые промахи в поэзии, чтобы питать к ней с той поры хоть какое-нибудь пристрастие, я не в силах дать на основании собственного опыта нужные вам наставления; не стану также объявлять во всеуслышание (ибо предпочитаю скрывать свои страсти), сколь сильно я сокрушался, что пренебрегал поэзией в том возрасте, который наиболее приличествует для совершенствования в этой украшающей области знания; к тому же в мои годы и при моих немощах простительно, что я не берусь, вооружившись очками, обучать вас письму дрожащей рукой. Однако, чтобы не быть вовсе бесполезным в деле, столь существенном для вашей карьеры и счастья, ниже я сообщу об этом предмете некоторые разрозненные мысли, почерпнутые мною из чтения и наблюдений.
Существует некое небольшое приспособление; ученые люди берутся за него прежде всего, хотя оно весьма ничтожно по своему материалу, будь то кусок пшеничной соломины (древняя аркадская свирель), или три дюйма тонкой проволоки, или ободранное перо, или большая булавка. Далее, это миниатюрное орудие, занимая необходимое положение, обычно склоняет голову свою на большой палец правой руки, удерживает на своей груди указательный палец и, в свою очередь, опирается на средний. Предмет этот известен под именем указки; и я готов послужить вам таким простейшим руководителем и указать на некоторые частности, которые смогут вам пригодиться в вашем поэтическом букваре.
Прежде всего я далеко не уверен, что современному поэту необходимо верить в бога или обладать сколько-нибудь значительным религиозным чувством; и разрешите мне в этом пункте подвергнуть сомнению ваши способности, потому что если в религии вы по-прежнему придерживаетесь тех понятий, которые внушала ваша матушка, то вам едва ли покажется возможным или по крайней мере легким отбросить сразу все эти детские предрассудки и почитать за лучшее быть великим умником, нежели добрым христианином, хотя общепринятое воззрение будет в этом случае против вас. А посему, если, тщательно проверив себя, вы обнаружите подобную слабость, проистекающую из природы вашего воспитания, – мой совет: немедленно бросайте перо, ибо для поэзии оно вам больше не пригодится, если только вам не понравится слыть нудным, или вы не покоритесь участи быть предметом глумления для ваших собратьев, или не сможете скрыть своего благочестия, подобно тому как хорошо воспитанные люди скрывают свою ученость из снисхождения к окружающим.
Ибо поэзия в том виде, какой она приняла с недавнего времени, благодаря усилиям тех, кто сделал ее своим ремеслом (а только о них я и говорю здесь, и я не назову поэтом того, кто пишет для собственного развлечения, равно как и скрипачом – джентльмена, забавляющегося скрипкой), я повторяю, наша поэзия последних лет вполне освободилась от узких понятий добродетели и благочестия, потому что, как установлено на-шими знатоками, ничтожнейшая примесь религии, подобно единственной капле солода в вине, способна замутить и испортить чистейший поэтический гений.
Религия предполагает существование неба и ада, божественного слова, таинств и десятка прочих вещей, которые, если принимать их всерьез, удивительным образом препятствуют проявлениям ума и остроумия, и истинный поэт никак не может усвоить их, сохраняя в то же время свою поэтическую вольность; однако ему необходимо, чтобы другие верили во все эти вещи, дабы он мог изощрять свой ум, насмехаясь над верующими, ибо, хотя умник не должен обладать религиозным чувством, религия нужна умнику, как инструмент – играющей на нем руке. И посему новейшие писатели ставят в образец своего великого кумира Лукреция, который не был бы и вполовину столь выдающимся поэтом (каким он был в действительности), если бы не стоял на цыпочках, подставив под ноги религию, Religio pedibus subjecta[263]263
Религия, попранная ногами (лат.).
[Закрыть], и не имел бы благодаря этому возвышению преимущества перед всеми поэтами своего времени и последующих времен, лишенными этого пьедестала.
Кроме того, следует далее заметить, что Петроний – другой их любимец, – говоря о необходимых качествах хорошего поэта, настаивает главным образом на Uber Spiritus[264]264
Свободный дух (лат.).
[Закрыть]. Мое невежество заставляло меня до сей поры полагать, что он разумел здесь изобретательность, или широту мысли, или пылкое воображение. Однако из мнений и практики новейших поэтов я почерпнул другое и лучшее толкование; и поскольку эти слова понимаются буквально как вольный дух, то есть дух или разум, свободный или освобожденный от всех предрассудков касательно бога, религии и того света, то мне совершенно ясно, почему все теперешние поэты являются вольнодумцами и считают себя обязанными быть таковыми.
Но хотя я и не могу поставить вам некоторых наиболее выдающихся английских поэтов в пример благочестия, тем не менее я настоятельно советую вам, по их же примеру, быть сведущим в Священном Писании и, если это возможно, овладеть им в совершенстве; при этом я меньше всего собираюсь предписывать вам благочестие. Я вовсе не желаю, чтобы вы верили в Писание или сколько-нибудь признавали его авторитет (в этом вы вольны поступать, как вам заблагорассудится), но хочу, чтобы вы читали его как произведение, составляющее необходимую принадлежность умника и поэта, что, согласитесь, весьма отличается от христианского воззрения. Ибо я уже заметил, что величайшие умники являются обычно и лучшими знатоками священных текстов. Наши современные поэты, все до одного, почти так же хорошо начитаны в Писании, как и некоторые из наших богословов, а часто даже набиты большим числом цитат из него. Они читали его с разных точек зрения: исторической, критической, музыкальной, комической, поэтической и всех прочих, – кроме одной – религиозной, и, поступая так, извлекли для себя немалую пользу. Ибо Писание, несомненно, представляет собою сокровищницу ума и служит уму объектом для изощрения. Вы можете, согласно нынешнему обыкновению, умничать по поводу его или на основании его. И, по правде говоря, если бы не Писание, то я не знаю, откуда бы брали наши драматурги образы, намеки, сравнения, примеры и даже самый язык своих пьес. Захлопните священные книги, и, готов биться об заклад, наш ум остановится, как испорченные часы, или упадет, подобно акциям на бирже, и разорит половину поэтов в обоих королевствах. И если бы так случилось на самом деле, то большая часть этого племени (все, я думаю, кроме бессмертного Аддисона и еще нескольких, которые более достойно использовали свою Библию), те, кто так вольно торговал запасами этой сокровищницы, ликовали бы, что успели вовремя попользоваться и оставили нынешнее поколение поэтов в дураках.
Но здесь я должен оговориться и заметить, что, советуя читать Писание, я нимало не имел в виду пригодность вашу к принятию поэтического сана. Я упоминаю это потому, что мне пришлось встретить соображение такого рода, высказанное одним из наших английских поэтов и, как мне кажется, поддержанное остальными. Этот поэт обращается к воображаемому призраку Спенсера со следующими словами:
Из рук, тобой возложенных, приму
Великий сан служителя уму.
Данное место, мне кажется, содержит явный намек на Писание, и, если допустить (но в разумных пределах) снисхождение к небольшой примеси профанации, граничащей с богохульством, его можно признать неподражаемо изящным; к тому же в нем содержатся некоторые полезные открытия, вроде, например, того, что в поэзии существуют епископы и что эти епископы должны посвящать юных поэтов возложением рук; а также что поэзия – это служение уму и исцеление душ, и, следовательно, те, кто возведен в сей сан целителей, должны быть поэтами и слишком часто являются таковыми. И в самом деле, как в старину поэты и священники занимались одним и тем же делом, так и в наши дни соединение их служительских обязанностей с успехом осуществляется одними и теми же лицами; и это я признаю единственным законным доводом в пользу наименования, которого они столь рьяно добиваются; я имею в виду скромный титул божественного поэта. Однако так как до сих пор я никогда не присутствовал на церемонии посвящения в сан священнослужителя поэзии, то, признаюсь, не имею ни малейшего понятия об этом предмете и тем паче не стану рассуждать о нем здесь.
Итак, коль скоро Писание является и источником, и объектом для современного ума, я настоятельно рекомендую предпочитать его всему остальному в вашем чтении. Когда же вы ознакомитесь с ним досконально, я бы посоветовал вам обратить свои мысли к человеческой литературе, что я делаю, однако, скорее уступая широко распространенному мнению, нежели по собственному разумению.
Ибо, по правде говоря, ничто меня так не поражало, как предрассудки относительно человеческого познания, согласно которым считается, что хорошим поэтом можно стать, только будучи хорошим ученым; в действительности же нет ничего более ложного и более противоречащего практике и опыту. Я не стал бы спорить, если бы кто-нибудь взялся показать мне хотя бы одного из ныне живущих признанных поэтов, которого можно бы, хоть с каким-то основанием, назвать ученым или который стал худшим поэтом, а не наоборот – лучшим, только потому, что слишком мало обременил свою голову педантством учености. Правда, иного мнения придерживались наши предки, и мы в этом веке достаточно их почитаем, чтобы подчиняться им буквально и беспрекословно, но недостаточно смыслим, чтобы обнаружить, как грубо они ошибались. Так, Гораций сказал нам:
Но людские головы различного склада, из коих иные нисколько не уступают названному поэту в разумении (если верить им на слово), не признают данного правила справедливым и нисколько не стыдятся открыто заявлять о своем несогласии. Разве мало поэтов, которые совсем не придерживаются этого принципа, а по общему признанию пишут хорошо? Многие слишком благоразумны, чтобы быть поэтами, а другие слишком поэты, чтобы быть благоразумными. Право же, разве человек обязан быть по крайней мере философом, чтобы стать поэтом, когда совершенно ясно, что некоторые величайшие идиоты нашего времени наилучшим образом подвизаются на этом поприще? И поэтому я обращаюсь за помощью к здравому смыслу и наблюдательности людей. Вполне уместно будет здесь привести замечательное высказывание сэра Ф. Сиднея об этой нации. Он говорит: «Хотя соседняя с нами страна Ирландия весьма бедна истинной ученостью, однако к поэтам там относятся с почтительным благоговением». Отсюда следует, что ученость отнюдь не обязательна ни для того, чтобы стать поэтом, ни для того, чтобы судить о нем. И далее, говоря о нынешнем положении вещей, хотя мы теперь так же бедны ученостью, как и прежде, однако к нашим поэтам уже не относятся, как некогда, с почтительным благоговением, но они являются в этом королевстве, пожалуй, самым презренным разрядом смертных, чему приходится поражаться не меньше, чем печалиться.
Некоторые из древних философов были поэтами (как, например, согласно упомянутому выше автору, Сократ и Платон; что для меня, впрочем, явилось новостью). Но это не означает, что все поэты суть философы или должны ими быть; разве только, что так именуют тех, у кого локти на кафтане продраны. В этом смысле великий Шекспир вполне мог считаться философом; но ученым он не был, хотя и был превосходным поэтом. И я не думаю, как иные, что один покойный весьма здравомыслящий критик был столь уж неправ, когда говорил, что «Шекспир стал бы худшим поэтом, если бы был лучшим ученым»; другим примером того же рода является сэр У. Дэвенант. Не следует также забывать о широко известной враждебности Платона к поэтам, что, возможно, объясняет, почему поэты всегда враждовали с его профессией и отвергали всякую науку и философию из-за одного этого философа. Я же считаю, что и философия, и любая иная область познания нужны поэзии (которая, если верить тому же автору, сама представляет вершину всякого познания) не больше, чем теория света и его различных соотношений и изменений в отдельных цветах необходима хорошему художнику.
Между тем некий автор по имени Петроний Арбитр, впавший в то же заблуждение, самонадеянно заявил, что в число качеств хорошего поэта должен входить Mens ingenii litterarum flumine inundata[266]266
Разум, затопленный огромным потоком знаний (лат.).
[Закрыть]. Я же, напротив, заявляю, что данное утверждение (мягко говоря) не более и не менее как завистливое и гнусное оскорбление всех поэтов-джентльменов нашего времени; ибо, с его позволения, вовсе не требуется, чтобы поэты залили нас потоком своей учености, и, насколько мне известно, познания некоторых наших величайших умов в поэтическом роде не покрыли бы и шестипенсовика на дне таза; но, по-моему, они не стали от этого хуже.
Ибо, сказать вам откровенно, я бы хотел, чтобы каждый обрабатывал свой собственный материал и производил на свет только то, что он может найти в себе самом; такой товар обычно даже лучше, чем предполагает его владелец. Я считаю, что цветы ума, как и садовые цветы, должны произрастать из собственного корня и стебля, без посторонней помощи. Я бы предпочел, чтобы человеческий ум более уподобился источнику, незримо питающему себя, нежели реке, которую снабжает несколько посторонних притоков.
Если уж необходимо, как это бывает у бесплодных умов, заимствовать чужие мысли, дабы извлечь свои, подобно тому как пересохший насос не действует, пока в него не нальют воды, то я бы рекомендовал вам обратиться к изучению некоторых проверенных образцовых авторов древности. Потому что коль скоро вы ищете личинки или зародыши мыслей, как мартышка – насекомых в голове своего хозяина, то вы обнаружите, что они кишмя кишат в добрых старых авторах, как личинки иного рода – в жирном старом сыре, а не в новом. По этой причине вы должны чаще держать в руках классиков, особенно самых старых и изъеденных червями.
Но должен предостеречь вас: не следует обращаться с древними как неблагодарные сыновья со своими отцами, бессовестно шарить у них по карманам и тянуть что попало. Ваше дело – не воровать у них, а превзойти их в совершенстве, усвоив, а не присвоив их мысли, для чего потребна немалая рассудительность; это хотя и трудно, но вполне можно сделать, не подвергая себя подлому обвинению в воровстве, ибо, по моему скромному разумению, хоть я и зажигаю свою свечу от огня моего соседа, она от этого отнюдь не перестает принадлежать мне: и фитиль, воск, или огонь, или вся свеча целиком не становятся в меньшей мере моими, чем были раньше.
Быть может, вам покажется слишком тяжкой задачей овладеть достаточным знанием столь великого числа древних авторов, каждый из которых в своем роде превосходен; и действительно, так было бы на самом деле, если бы не придумали недавно краткого и легкого способа изложений, извлечений, сокращений и т. п., который превосходно помогает стать весьма ученым при малом чтении или вообще без оного и применяется, подобно зажигательным стеклам, для того чтобы собирать лучи ума и учености, рассеянные в авторах, и сосредоточивать их живительное тепло на воображении писателя. Похож на это еще и другой новейший прием, заключающийся в изучении указателей, что означает читать книги по-древнееврейски, то есть начинать там, где другие обычно кончают. Это сокращенный способ ознакомления с авторами; ибо с авторами следует обращаться как с омарами: лучшее мясо ищите в хвосте, а туловище бросайте назад на блюдо. Искуснейшие воры (а как же иначе назвать читателей, которые читают только ради заимствования, то есть воровства) имеют обыкновение срезать кошель сзади, не теряя времени на то, чтобы обыскивать карманы владельца. Наконец, таким способом вы обучитесь самым основаниям философии, ибо одно из первых правил логики гласит: Finis est primus in intentione[267]267
Конец – главное в силлогизме (лат.).
[Закрыть].
А потому ученый мир бесконечно обязан покойному рачительному и рассудительному издателю классиков, который добился вящего успеха своими трудами на этом новом поприще. Благодаря его ухищрениям каждый автор, перегруженный указателем, обливается по`том под собственной тяжестью и тащит на спине, словно нортумберлендский коробейник, весь свой скарб и пожитки и такое же количество всевозможных безделиц. Пусть все начинающие ученые воздадут хвалу издателю, избавившему их от стольких мук и траты времени в поисках полезных знаний, ибо тот, кто сокращает дорогу, оказывает благодеяние всем людям вместе и в отдельности каждому, кому случается странствовать этим путем.
Но продолжим. Ни о чем не приходилось мне столь сильно сокрушаться, сколь о том, что преданы забвению некоторые остроумные и простые игры, принятые среди молодежи в дни моего детства; благодаря этим играм стихотворство было присуще прошлому веку несравненно больше, чем нашему. И если в наши дни это искусство ослабело, то именно здесь следует искать тому причину. Когда бы эти забавы возродились, то я полагаю, что для вас наиболее благоразумным было бы обратить к ним свои помыслы и никогда не пропускать возможности участвовать в столь полезных увеселениях. Так, например, буриме чрезвычайно способствует умению рифмовать, а такое умение я всегда считал самым существом хорошего поэта; и я не одинок в этом мнении, ибо упоминавшийся выше сэр Ф. Сидней заявил, что «живая душа нынешнего стихотворства заключена в сходном звучании слов, которые мы именуем рифмой», а он является безупречным авторитетом или во всяком случае стоит выше возражений. Посему стихотворение следует всегда проверять, как глиняный горшок, и, если оно звенит при щелчке, можете быть уверены, что в нем нет изъяна. Стихи без рифм – это тело без души (ибо живая душа заключена в рифме) или колокол без языка, который, строго говоря, уже не колокол, так как от него ни пользы, ни радости. И тот же самый достославный сэр, обладавший весьма музыкальным ухом, настолько почитал мелодичность и звучность стиха, что называл поэта человеком, носящим почтенное звание рифмача. Наш знаменитый Мильтон нанес нации великий ущерб в этом отношении, совратив своим примером столько же почтенных рифмачей, сколько он сделал истинных поэтов.
По этой причине я с восторгом услышал о полезном замысле (каковой превыше всяких похвал) некоего хитроумного юноши, решившего украсить рифмами «Потерянный рай» Мильтона, что сделает поэму, страдающую лишь этим единственным недостатком – отсутствием рифмы, – более героической и звучной, чем она была доселе. Я желаю этому джентльмену всяческого успеха в завершении его предприятия, а так как в подобной работе молодой человек может с наибольшим успехом приложить свои силы и наилучшим образом проявить преимущества своего дарования, то я сожалею, что она не вам выпала на долю.
Примерно с той же целью я рекомендовал бы вам остроумную игру картины и девиза, которая обогатит вашу фантазию изрядным запасом образов и приличествующих изречений. В наших двух королевствах мы извлекаем изрядную пользу из этого развлечения, как бы пренебрежительно к нему ни относились, ибо ему мы обязаны нашей прославленной удачливостью в сочинении девизов на кольцах, изречений – на табакерках, в проявлении остроумия на указательных столбах с их изящными надписями и т. д.; в произведениях такого рода никакие народы мира, нет, даже сами голландцы, не дерзнут состязаться с нами.
Приблизительно по той же причине вам бы следовало ознакомиться с игрой под названием «На что это похоже?», которая с великой пользой применяется для оживления ума вялого и совершенствования ума живого; но главная цель ее – снабдить фантазию разнообразными сравнениями для всех предметов и на все случаи жизни. Она научит вас уподоблять друг другу вещи, которые по природе своей не имеют ни малейшего, даже воображаемого, соответствия, что, собственно, и является творением и истинным делом поэта, как показывает его наименование; и позвольте мне сказать, что хороший поэт так же не может обойтись без исподволь накопленного запаса сравнений, как сапожник – без колодок. Они должны все быть вымерены, и разобраны по порядку, и развешаны в мастерской, готовые служить каждому заказчику, и подогнаны к стопам всевозможных стихотворных размеров; и здесь я бы мог обстоятельнее (как мне очень хочется) подчеркнуть удивительное соответствие и сходство между поэтом и сапожником во многих особенностях, присущих им обоим, таких как привычка перевязывать виски, свойства обрабатываемого материала, применение кривого ножа и т. п., если бы это не увело меня в сторону или не походило бы на шутку, неуместную в столь серьезном деле.
Итак, я утверждаю: если вы усердно займетесь этими скромными забавами (не говоря уже о других, не менее остроумных, вроде шарад, загадок, вопросов и ответов и прочих), то невозможно даже представить, какие блага (природы) они вам принесут и как они прочистят вашу фантазию. Посвящайте им все ваши свободные часы или, даже лучше, освободите для них все ваше время – и вы поступите, как приличествует мудрецу, обращающему даже развлечения свои в средство самосовершенствования, подобно пчеле, которая с неподражаемой распорядительностью выполняет все занятия своей жизни сразу и кормится, трудится и развлекается в одно и то же время.
Ваше собственное благоразумие, несомненно, надоумит вас занимать каждый вечер свое место среди остроумцев в углу какой-либо кофейни нашего города, где ваш ум, ваша религия и ваша политика получат все в равной степени верное направление, а также посещать театральные представления столь часто, сколько сможете себе позволить, не продавая своих книг. Ибо в нашем целомудренном театре даже сам Катон мог бы спокойно сидеть до закрытия занавеса; кроме того, здесь вы иногда сможете принять участие в приличной беседе с актерами; это люди такого рода, которые могут, благодаря одним и тем же дарованиям, сойти за умных людей вне сцены, как за совершенных джентльменов на ней. К тому же я знал как-то одного маклера, который торговал товаром такого же качества и по той же цене, что и купец, пользовавшийся его услугами.
Далее, необходимо украсить ваши полки избранными современными альманахами в нарядных обложках, а также читать всякого рода пьесы, особенно новейшие, и прежде всего – наших местных авторов, изданные по подписке; в отношении этого предмета ирландского производства я с готовностью присоединяюсь к недавнему предложению и полностью поддерживаю отказ и отречение от всего, что прибывает из Англии. Зачем нам ввозить оттуда уголь или поэзию, когда у нас имеются собственные запасы, не хуже и более удобные для разработки? Наконец.
Памятная книжка есть предмет, без которого не может обойтись предусмотрительный поэт, ибо, как говорит пословица, велик ум, да память коротка, и, с другой стороны, поскольку поэты являются профессиональными лжецами, им необходима хорошая память. Для удовлетворения этой надобности книжка представляет собою род дополнительной памяти или запись того, что встретилось замечательного в повседневном чтении или беседах. Сюда вы заносите не только собственные оригинальные мысли (которые, ставлю сто против одного, немногочисленны и незначительны), но и такие суждения других людей, которые вы сочтете подходящими. Ибо запомните правило: когда автор попал в вашу памятную книжку, вы можете распоряжаться его умом так же, как купец – вашими деньгами, если вы попали в его долговую книжку.
Следуя этим немногим и простым предписаниям (а также с помощью вашего дарования), вы, вероятно, сможете в короткий срок достичь совершенства как поэт и заблистать на этом поприще. Что же касается приемов сочинительства и выбора темы, то в этом я не берусь руководить вами; но я рискну подать вам несколько кратких мыслей, которые вы сможете развить на досуге. Позвольте мне настоятельно просить вас ни в коем случае не отступать от воззрения, присущего нашим новейшим авторам в их стремлении облагородить поэзию, а именно: поэт всегда должен писать или говорить не как заурядный представитель людского рода, но размером и стихами, как оракул; это я упоминаю главным образом потому, что мне были известны александрийские стихи, вынесенные на церковную кафедру, и целая проповедь, сочиненная и произнесенная белыми стихами как для вящей славы проповедника, так и для истинного удовольствия и великого поучения слушателей.
Секрет этого, мне кажется, заключается в следующем: когда материя подобного рассуждения представляет собою не что иное, как грязь, то есть размокшую глину (или, как мы обычно говорим, чушь), тогда проповедник, не имеющий в своем распоряжении ничего лучшего, искусно формует, и приглаживает, и сушит, и моет это гончарное изделие, и затем обжигает его поэтическим огнем; после чего оно звенит, как всякая глиняная посудина, и вполне может быть поставлено перед постоянными гостями, каковыми являются члены любого прихода, поскольку они часто собираются для времяпрепровождения в одном и том же месте.
У наших предков был принят добрый старый обычай – взывать к музам в начале поэмы, как я полагаю, с целью испросить благословение. Бесстыдные новейшие поэты в значительной мере отреклись от него, но их поэтическое нечестие не заслуживает подражания; ибо хотя слишком тонкому слуху подобные воззвания могут показаться пронзительными и неприятными (как настройка инструментов перед концертом), тем не менее они необходимы. Опять-таки, не премините украсить вашу музу греческим или латинским головным убором; я хочу сказать, что вам следует прилагать замысловатые эпиграфы ко всем вашим сочинениям; ибо помимо того, что такое ухищрение заранее убеждает читателя в учености автора, оно полезно и похвально и по иным соображениям. Блестящая фраза на заглавном листе поэмы служит добрым знаком, подобно звезде на лбу беговой лошади; и, благодаря этому, произведение найдет лучший спрос. Os magna sonatwrum[268]268
Уста, готовые вещать великое (лат.).
[Закрыть], что Гораций, если мне не изменяет память, определил как свойство хорошего поэта, научит вас не затыкать рот своей музе и не урезывать себя в словах и эпитетах (которые вам все равно ничего не стоят), вопреки обыкновению некоторых сбившихся с толку писателей, употребляющих естественные и краткие выражения и требующих от стиля, как от бисквита, легкости и сладости; они не скажут вам ни единого слова больше, чем необходимо для того, чтобы их поняли; а это так же убого и скаредно, как выставить на стол еды ровно столько, сколько смогут уничтожить наверняка ваши гости. Слова – лакеи мысли, и они будут плясать под вашу дудку без платы и понуждения. Verba non invita sequentur [269]269
Слова придут без принуждения (лат.).
[Закрыть].
Далее, когда вы садитесь сочинять, для удобства и для лучшей дистилляции ума, вам следует надевать худшее платье, и чем оно хуже, тем лучше; ибо автор, подобно перегонному кубу, лучше действует, обмотанный тряпьем; кроме того, я замечал, что садовник подрезает кору дерева (его сюртук), дабы оно лучше плодоносило; и это мне кажется естественной причиной обычной нищеты поэтов и объяснением, почему умники должны одеваться хуже всех людей. Я всегда испытывал тайное благоговение перед теми, у кого замечал неисправность в одежде, считая их либо поэтами, либо философами; потому что ценнейшие минералы всегда сокрыты под самой неприглядной и грубой поверхностью земли.
